Загадка чердака на Таганке

В Москве, на Таганке, в семьдесят третьем году, когда асфальт еще плавился от июльского зноя, а из окон доносился треск радиол, жил-был слесарь-сантехник ЖЭКа, человек по фамилии Пузырев. Был он мужчина основательный, с лицом, напоминающим плохо пропеченный блин, и руками, которые, казалось, сами по себе умели находить течь в любой трубе.
Чердак над пятым этажом дома номер двенадцать по Верхней Радищевской улице был его законной вотчиной. Место это, признаться, было прескверное. Солнце туда не заглядывало, пахло там застарелой пылью, мышами и тем особым духом советского чердака, в котором смешались запахи керосина, прелой ваты и несбывшихся надежд. Пузырев поднимался туда по приставной лестнице, которая жалобно скрипела, словно жалуясь на свою незавидную долю, чтобы проверить состояние стропил.
И вот, в один из таких душных вторников, протискиваясь между печной трубой и грудой сваленных в кучу ржавых ванн, Пузырев наткнулся на нечто невиданное. Там, в самом темном углу, куда десятилетиями не ступала нога человека, стоял письменный стол. Не советский канцелярский гроб, а настоящий, дореволюционный, из темного, почти черного дерева, с резными львиными лапами вместо ножек. Стол был заперт, но для Пузырева, человека, привыкшего иметь дело с заржавевшими замками, это была не преграда. Щелчок — и тяжелая крышка, подняв облако пыли, откинулась.
Внутри царил идеальный, почти пугающий порядок. Стопка желтоватой бумаги, тяжелая чернильница, в которой, казалось, еще не высохла тушь, и пресс-папье в виде чугунной совы. А поверх всего лежала рукопись. Ровные, убористые строчки, выведенные стальным пером. Пузырев, человек малограмотный, но до крайности любопытный, поднес лист к единственному мутному окошку.
"Глава первая. О том, как у вдовы управдома, гражданки Липатовой, что проживает в квартире сорок два, на третьем этаже, за левым ухом выросла чешуя, мелкая, сизая, похожая на рыбью, и как она пыталась скрыть ее под пуховым платком, отчего голова ее приобрела вид странный и бугристый".
Пузырев хмыкнул. Писака, видать, был с причудами. Он аккуратно положил лист обратно, запер стол на ключ, который тут же сунул в карман спецовки, и спустился вниз, напрочь забыв о проверке труб. Весь вечер он ходил сам не свой, а ночью ему снилось, что по трубам центрального отопления вместо горячей воды течет густая, черная тушь.
На следующее утро, едва дождавшись обеденного перерыва, Пузырев снова полез на чердак. Сердце его билось с непривычной, какой-то воровской прытью. Он отомкнул замок. Стол стоял на месте, но рукопись изменилась. Поверх вчерашнего текста, ровно встык, лег новый, исписанный тем же каллиграфическим почерком лист.
"Глава вторая. В которой описывается, как жилец из квартиры пятнадцать, студент консерватории по классу тромбона Аркадий, перестал спать. Ибо по ночам, ровно в три часа пополуночи, в его чугунной ванне начинал играть невидимый оркестр, причем партию первой скрипки исполняла ржавчина, а партию контрабаса — капающая из неисправного смесителя вода, и как от этих звуков у студента начали выпадать волосы пучками, обнажая бледную, как у утопленника, кожу".
Пузырев вытер внезапно выступивший на лбу холодный пот. Он перечитал текст дважды. Буквы не расплывались. Бумага была свежей, чернила — влажными. Он осторожно, двумя пальцами, потрогал край листа. Бумага была теплой, словно ее только что вынули из-под пресса.
С того дня жизнь слесаря Пузырева, доселе простая и понятная, как разводной ключ, дала трещину. Он бросил пить, перестал играть с мужиками в домино во дворе и каждый божий вечер, как только сгущались сумерки, поднимался на чердак. Он купил себе раскладной рыбацкий стульчик и сидел там часами, глядя, как в темноте, под мертвенным светом засиженной мухами лампочки, на чистом листе сами собой проступают буквы.
Текст жил своей жизнью. Он был написан в форме старинного плутовского романа, но роман этот был посвящен исключительно жильцам дома номер двенадцать. Автор, невидимый и вездесущий, описывал их с дотошностью гробовщика, снимая мерку с их пороков.
"Глава седьмая. О тайной страсти бухгалтера Семипалова из второго подъезда, который по ночам, запершись в уборной, поедал мел и известку со стен, отчего живот его раздулся до размеров детской ванночки, а язык стал цвета мокрого асфальта, и как жена его, ничего не подозревая, принимала это за водянку".
Пузырев читал и холодел. Семипалов действительно вторую неделю не выходил из дома, а жена его жаловалась соседкам на странный запах извести, который преследовал ее даже на улице.
Вскоре события, описанные в рукописи, начали обгонять самого читателя.
"Глава десятая. В которой повествуется о том, как у лифтерши бабы Нюры, женщины кроткой и богобоязненной, вдруг вырос из поясницы хвост. Не длинный, не крысиный, а короткий, поросший жесткой щетиной, как у кабана, и как этим хвостом она, сама того не желая, сметала пыль с плинтусов, производя ужасающий шум по ночам".
На следующее утро весь дом стоял на ушах. Из-под двери лифтовой шахты доносился такой скрежет и возня, будто там поселился медведь. Когда участковый, пыхтя, взломал дверь, баба Нюра сидела на табурете, вжавшись в стену, и тихо выла, глядя на свой новый, подрагивающий от ужаса анатомический придаток. Хвост был самый настоящий, и врач из ведомственной поликлиники, осмотрев его, побледнел, перекрестился и написал направление в Кащенко, хотя до этого за сорок лет практики не написал ни одного.
Пузырев понял, что дело принимает оборот скверный. Он пытался сжечь рукопись. Взял на работе канистру бензина, поднялся на чердак, облил стол и бумагу, чиркнул спичкой. Огонь вспыхнул ярко, зеленым пламенем, но не обжег Пузырева, а лишь приятно согрел руки. Когда пламя опало, стол стоял целехонький, а на нем лежал новый, девственно чистый лист. И на нем уже проступали первые строки:
"Глава одиннадцатая. О том, как слесарь Пузырев, человек пустой и суетный, возомнил себя хозяином судеб и пытался огнем извести правду, за что был наказан тем, что язык его стал раздваиваться, как у гадюки, и каждое сказанное им слово теперь имело два противоположных смысла".
Пузырев в ужасе ощупал рот. Язык был прежним, мясистым, но страх сковал его намертво. Он больше не мог произнести ни слова правды. Если он хотел сказать жене, что любит ее, изо рта вырывалось: "Терпеть тебя не могу". Если пытался предупредить соседа об опасности, получалось: "Беги скорее в ту самую комнату, там тебя ждут".
Дом на Таганке тем временем менялся на глазах. Он стал похож на кунсткамеру. Жильцы, описанные в рукописи, сбегались в общий двор, сбившись в жалкую, уродливую стаю. У кого-то отрасли козлиные рога, у кого-то глаза съехали к переносице, кто-то начал отбрасывать тень в форме вопросительного знака. Они перестали ходить на работу, перестали есть обычную еду, питаясь теперь лишь тем, что было прописано невидимым автором: кто-то грыз церковные свечи, кто-то лакал воду из луж, а престарелый ветеран труда из сороковой квартиры вдруг воспылал неодолимой страстью к поеданию собственных орденов, и к исходу недели от его кителя остались одни лохмотья.
Пузырев, чей раздвоенный язык теперь извергал лишь потоки лжи и сквернословия, понял, что автору нужен финал. Он чувствовал это по тому, как тяжелел воздух на чердаке, как густел пыльный сумрак, превращаясь в осязаемый, вязкий кисель.
Он снова поднялся наверх. Сел на свой рыбацкий стульчик и стал ждать. Лампа под потолком замигала и погасла. В темноте, прямо из воздуха, начали вытягиваться светящиеся, синеватые нити, которые сплетались в буквы.
"Глава последняя, заключительная. В которой раскрывается тайна дома. Ибо дом сей стоит на месте старого, сгоревшего дотла в одна тысяча восемьсот двенадцатом году кладбища для самоубийц и актеров. А автор рукописи — не человек, но сама обида этой земли на то, что по ее костям ходят, топчут ее память и ведут мелкую, скаредную жизнь. И дабы вразумить их, земля эта решила показать им их истинный, внутренний облик, который всегда был уродлив, но скрыт под слоем суетливой плоти. А дабы прекратить это наваждение, надлежит принести истинную, бескорыстную жертву".
Пузырев похолодел. Он посмотрел на свои руки, на ключ от стола, зажатый в кулаке. Он понял, чего ждет от него чернильная бездна. Жертвой должен стать он, единственный свидетель, единственный, кто читает текст до того, как он сбывается.
Но слесарь Пузырев, при всей своей простоте, был русским человеком. А русский человек, когда его загоняют в угол, становится хитрее любой нечисти. Он не стал плакать и каяться. Он медленно, стараясь не шуметь, поднялся, подошел к столу и взял тяжелое пресс-папье в виде чугунной совы.
Текст на стене чердака замер. Буквы вспыхнули багровым светом, ожидая.
Пузырев размахнулся и со всей силы, с тем самым слесарным хеканьем, которым обычно забивал чугунные клинья в раструбы, обрушил чугунную птицу на чернильницу.
Раздался звук, похожий на тот, с которым лопается надутый до предела бычий пузырь. Чернильница разлетелась вдребезги. Но вместо чернил из нее хлынула густая, бурая, пахнущая тиной и гнилью вода. Она ударила в потолок, заливая лампу, хлынула на рукопись, на стол, на самого Пузырева.
Вода прибывала с ужасающей скоростью. Она не была мокрой, она была тяжелой, как расплавленный свинец. Пузырев почувствовал, как его ноги отрываются от досок. Его потянуло вверх, к пролому в крыше, к ночному московскому небу. Он не тонул — его всасывало, втягивало в невидимую воронку. Последнее, что он увидел, прежде чем черная жижа сомкнулась над его головой, — это как вода заливает последнюю страницу рукописи, смывая буквы, превращая историю в сплошное, грязное пятно.
На следующее утро дом номер двенадцать по Верхней Радищевской стоял тихий и пустой. Участковый, вызванный дворником, нашел квартиру Пузырева опрятной, на столе стоял остывший чай. Самого слесаря не было. Обыскали весь дом, заглянули в подвалы.
А на чердаке, в самом темном углу, где вчера стоял стол, теперь была лишь пустота. Лишь на пыльном полу, среди дохлых мух и строительного мусора, лежал один-единственный лист желтоватой бумаги. На нем не было ни строчки. Лишь в самом центре, ровным, старомодным почерком было выведено:
"А слесарь-то, шельма, оказался с понятием. Ушел в текст целиком, не оставив хвоста. Будем считать, что вакансия штатного обитателя чердака закрыта. Продолжение следует, но уже без свидетелей".
Участковый аккуратно, двумя пальцами, взял лист, повертел его, хмыкнул, пожевал усами, после чего скомкал бумагу, бросил в угол и для верности притоптал тяжелым сапогом. Пыли поднялось — видимо-невидимо. Солнце наконец-то пробилось сквозь грязное чердачное окно и осветило пустой угол, где еще вчера стоял стол. И в этом луче света на секунду, не более, проступил четкий, влажный отпечаток чугунной совы. А потом и он истаял, словно его и не было. Дом облегченно вздохнул старыми перекрытиями и затих, ожидая новых жильцов, которые, конечно же, скоро появятся, ибо квартиры в Москве, а в особенности на Таганке, пустыми долго не стоят. Только вот ключи от чердака новый управдом велел перепрятать, да и сам наверх подниматься зарекся, сославшись на больную поясницу и общую неблагоустроенность помещения.


Рецензии