Скупщик чужих снов на Замоскворечье
Одет он был в длиннополое пальто мышиного сукна, которое, казалось, впитало в себя всю московскую слякоть за последние полвека, а в руках держал не авоську с кефиром, как подобало бы пенсионеру, а лакированную шкатулку из карельской березы. И повадился этот старик ходить по дворам, где еще сохранились палисадники с сиренью и чугунные скамейки, выкрашенные в казенный зеленый цвет.
Сидит, бывало, на такой скамейке, поглаживает шкатулку и ждет. А Замоскворечье в те годы жило особой, тягучей жизнью. По утрам оно пахло оладьями и жареным луком, а по вечерам — остывающим асфальтом и речной сыростью. Люди здесь были простые: слесари с завода "Красный пролетарий", бухгалтеры, вдовствующие учительницы, отставные военные. Народ основательный, к чудесам не приученный, но и не вовсе глухой к ним.
Старик начинал разговор не сразу. Сначала он долго смотрел, как в окне второго этажа сушатся на веревках простыни, как дворничиха тетя Клава машет метлой с какой-то первобытной яростью, как мальчишка Витька из пятой квартиры гоняет голубей. А потом, поймав чей-нибудь рассеянный взгляд, тихо, но внятно произносил:
— А не желаете ли, сударь мой, сон свой по сходной цене уступить?
Первой, как водится, всполошилась общественность в лице управдома Семена Игнатьича. Человек он был партийный, состоял в товарищеском суде и твердо знал, что сны — это продукт высшей нервной деятельности, а не предмет торга. Он вызвал старика в свой кабинет, где пахло мастикой и пылью от папок с жалобами на протечки.
— Ты, гражданин хороший, — начал Семен Игнатьич, поигрывая карандашом, — тут не цирк шапито устраивай. Какой-такой товар? Спекуляция? Мошенничество? За сны советские люди зарплату на заводах получают, а не на лавочках продают!
Старик не обиделся. Он лишь открыл свою березовую шкатулку. Внутри, на черном бархате, лежали не деньги. Там покоились маленькие стеклянные флакончики, похожие на аптечные, но внутри них переливалась густая, маслянистая тьма, в которой вспыхивали и гасли крошечные золотые искры.
— Вот, извольте взглянуть, — проскрипел старик. — Сон товарища Куроедова, бухгалтера из домоуправления. Видел он намедни, как летает над Крымским мостом в одних кальсонах, а вместо пропеллера у него на спине газета "Правда" работает. Сон нелепый, пустой, а мне он для коллекции надобен. За него — двадцать пять рублей новыми. Чистыми, без вычетов.
Семен Игнатьич побагровел. Двадцать пять рублей за глупость, которая приснилась Куроедову с перепоя! Это было возмутительно и в то же время до одури соблазнительно.
Старик ушел, а к вечеру весь двор гудел. Первым рискнул сапожник дядя Паша, человек пьющий и оттого видевший по ночам всякую достоевщину. Он продал старику сон о том, как его преследуют гигантские, говорящие валенки, отдал флакон, получил четвертной и тут же, впервые за десять лет, проспал всю ночь мертвецким, глухим сном, без единого видения. Проснулся бодрый, как младенец, и пошел в пивной ларек хвастаться.
Механизм запустился.
Замоскворечье охватила тихая, но всепоглощающая лихорадка. Оказалось, что нелепых, стыдных и просто пустых снов у советского человека — пруд пруди. Продавали сны о проваленных экзаменах в вечерней школе, о том, как приходишь на партсобрание без штанов, о том, как ешь собственную шляпу. Старик платил щедро, не торгуясь. За сон о говорящей селедке, которая читала лекцию по политэкономии, он отвалил целых сорок рублей. За кошмар учительницы литературы, в котором Раскольников приходил к ней требовать назад топор и грозил написать жалобу в гороно — все пятьдесят.
Люди несли свои флакончики домой, ставили их на буфеты рядом с хрусталем и фотографиями погибших на войне родственников. Деньги тратились быстро и с купеческим размахом. Покупали югославские гарнитуры, путевки в Сочи, дефицитные отрезы кримплена. Замоскворечье принарядилось, заблестело свежей краской на подоконниках.
Но вместе с хрусталем и кримпленом в квартиры начала просачиваться странная, звенящая пустота.
Поначалу это казалось благом. Бухгалтер Куроедов перестал вскакивать по ночам в холодном поту. Дядя Паша больше не кричал во сне, пугая жену. Дети перестали плакать от ночных страхов. Люди высыпались так, как не высыпались со времен довоенных коммуналок.
А потом началось необъяснимое.
Жена слесаря Потапова, Зинаида, заметила, что муж по утрам встает с совершенно пустым лицом. Он перестал ворчать на погоду, перестал рассказывать за завтраком, что ему опять снилась работа. Он просто жевал яичницу, глядя в одну точку. Его взгляд стал похож на взгляд новой эмалированной кастрюли — такой же гладкий, блестящий и ничего не отражающий.
— Паш, а тебе сегодня что снилось? — спросила она однажды.
Слесарь долго молчал, шевеля губами, словно перебирал в памяти картотеку.
— Ничего, Зин. Темнота. Как выключили.
Темнота. Это слово начало гулять по двору. У тети Клавы, продавщицы из бакалеи, после продажи сна о том, как она танцует танго с памятником Пушкину, пропала привычка по утрам напевать. Она стала забывать, клала ли сахар в чай. Ее мир сузился до прямой линии от кровати до трамвайной остановки. Исчезла та самая зыбкая, сумеречная грань, где реальность смешивается с вымыслом, где днем человек вдруг замирает, потому что ему показалось, что он уже видел эту кошку, перебегающую дорогу, — видел во сне на прошлой неделе.
Сны, как выяснилось, были не просто побочным продуктом уставшего мозга. Они были смазкой для шестеренок души. Они забирали на себя дневную усталость, страхи, тайные желания и невысказанные глупости. А теперь эта смазка, аккуратно закупоренная в стеклянные флаконы, стояла в шкатулке у странного старика.
Старик же тем временем расширял дело. Он перестал ходить по дворам. Теперь он сидел в единственной уцелевшей в переулке старой чайной, пил жидкий чай из стакана в подстаканнике и принимал товар. Очередь к нему стояла, как за апельсинами перед Новым годом.
Сны становились все более пустыми. Люди продавали уже не кошмары, а просто темноту. Сны о том, как они стоят в очереди. Сны о том, как они смотрят на стену. Старик брал и это, платя по рублю за флакон, но люди соглашались и на это, потому что панически боялись остаться без утреннего кофе из-за того, что ночью их что-то напугает. Они хотели идеальной, стерильной пустоты.
И только один человек во всем Замоскворечье чувствовал, как по ночам у него начинает мерзнуть затылок. Это был участковый милиционер, младший лейтенант Егор Трофимыч. Человек он был казенный, форму носил по уставу, но имел одну слабость — любил по ночам, когда жена спала, просто лежать с открытыми глазами и смотреть в потолок. И в этом смотрении на потолок к нему приходили картины. Не сны, а именно картины. То он видел, как по Москве-реке плывет ледокол из мармелада, то как голуби на площади обсуждают решения пленума. Это не было бредом, это было его личное, тихое кино.
Егор Трофимыч долго присматривался к старику. Однажды он подсел к нему в чайной, поправил портупею и спросил прямо:
— А куда, отец, ты эту субстанцию потом деваешь? На экспертизу в институт мозга сдаешь?
Старик отхлебнул чай, посмотрел на участкового своими разными глазами — один ясный, другой мутный, как с похмелья — и ответил:
— Зачем же в институт, голубчик? Институт ваш сны на энцефалограмму пишет, а в ней току — на три копейки. В моем товаре души больше, чем в вашем Бадаевском пиве. Я их, сударь мой, коллекционирую. Архивариус я. Хранитель сумерек. Скоро, чует мое сердце, в Москве совсем сны переведутся. Все станут спать как бревна. А бревну, известное дело, сниться может только древесный жук. Да и то, если жук этот — из породы ответственных работников.
— Зачем тебе столько? — хрипло спросил Трофимыч, чувствуя, как воротник кителя вдруг стал невыносимо тесен.
— А затем, — старик наклонился через стол, и от него пахнуло сухой бумагой и формалином, — что когда последний человек в этом городе продаст мне свой последний сон, я открою главную шкатулку. Ту, что у меня дома под половицей спрятана. И выпущу оттуда один-единственный сон. Свой собственный. Сон о том, что ничего никогда не было. Ни Замоскворечья, ни вас, ни панельных домов. Будет только ровная, гладкая, серая степь, и по ней гуляет тихий ветер. И это будет так прекрасно, так спокойно, что вы все, проснувшись, сами попросите меня забрать и это пробуждение.
Участковый вышел из чайной, достал папиросу, но руки его дрожали так, что он никак не мог попасть огоньком в кончик. Он пошел по переулку, заглядывая в окна. Там горел свет, там текла жизнь, но она была какой-то фальшивой. Люди двигались слишком плавно, слишком правильно. Никто не вздрагивал, не улыбался своим мыслям, не бормотал во сне. Это были идеальные манекены, набитые советским бытом.
Трофимыч пришел домой. Жена его, Антонина, спала на спине, сложив руки на груди, как покойница. Лицо ее было абсолютно гладким. Он долго смотрел на нее, потом подошел к своему секретеру. Там, в дальнем ящике, лежал его флакон. Сон о ледоколе из мармелада. Он смотрел на маслянистую тьму внутри, где тонул мармеладный корабль.
За этот флакон старик давал сто рублей. На них можно было купить путевку в Гагры и новый телевизор "Рубин".
Участковый долго стоял в ночной тишине, которая больше не звенела предвкушением чуда. Он слышал только мерное гудение холодильника.
Утром он пошел в чайную. Старик сидел на том же месте.
— Ну что, власть советская? — проскрипел он. — Сдавать пришел? Или протокол писать?
Егор Трофимыч тяжело опустился на стул. Достал из планшета чистый бланк протокола, положил перед стариком.
— Пиши, — сказал участковый. — Продаю. Сон свой. Единственный. О том, как по Москве-реке плывет мармеладный ледокол. Цена — по совести.
Старик усмехнулся, обнажив десны, похожие на старую замшу. Он достал из внутреннего кармана пальто не четвертной, а новенькую хрустящую сотню. Положил ее на стол. Затем вынул из своей шкатулки пустой флакон, протер его бархатным лоскутом и подставил под взгляд участкового.
— Пей, — сказал старик. — Чтобы сделка была честной. Ты мне — тьму, я тебе — свет. Вечный, без сновидений.
Трофимыч взял флакон. Стекло было холодным. Он посмотрел на сотню, потом на спящую в окне чайную, где люди пили кипяток с абсолютно пустыми глазами. Он подумал о Гаграх, о телевизоре, о том, как хорошо будет спать сегодня ночью — без всяких мармеладов, без пленумов и без ледоколов. Просто провалиться в мягкий, ватный омут.
Он поднес флакон к губам. Внутри тьма шевельнулась, и на мгновение ему показалось, что оттуда пахнуло йодом и детством.
Но рука его, привыкшая держать пистолет и писать протоколы, не дрогнула. Он опрокинул содержимое в рот.
Густая, холодная масса стекла по горлу. На секунду участковому показалось, что он ослеп. В голове стало звонко и просторно, как в только что выброшенной на помойку бочке.
Старик аккуратно принял из его рук пустой флакон, закупорил его, полюбовался на игру искр внутри и опустил в шкатулку.
— Вот и славно, — прошептал он. — Еще один экспонат. Архив пополняется. Скоро, скоро мы все станем чистым листом.
Он взял сотню, пересчитал ее на свет, остался доволен и побрел к выходу. А младший лейтенант Егор Трофимыч сидел за столом, смотрел на свои руки и чувствовал абсолютное, кристальное счастье. Он был пуст. Он был свободен. И впервые за долгие годы службы он совершенно, беспросветно ничего не видел.
За окном просыпалось Замоскворечье 1964 года. Начинался новый, идеально ровный, без сновидений день.
Свидетельство о публикации №226111401930