Тайна тринадцатого вагона Таганской
Служба его была не из легких. Поезда в те годы ходили тяжеловесные, чугунные, лязгающие сочленениями, точно допотопные ящеры. Игнат знал их норов: знал, как тяжело они берут с места на кольце, как воют их двигатели на подъеме от "Китай-города", и как сладостно, с протяжным вздохом, они оседают на тормозных колодках у платформы. Но пуще всего он знал Таганскую.
Станция эта была сущим наваждением. Глубокая, давящая, выложенная красным мрамором, она напоминала внутренность исполинской печи, в которой вечно что-то плавилось. Воздух здесь был густой, пахнущий озоном, креозотом и еще чем-то неуловимо тленным, словно за мраморными колоннами, в непроглядной тьме технических ходков, медленно истлевали старые гробы.
Именно здесь, на Таганской, Игната третий месяц преследовал морок.
Все началось в промозглый октябрьский вторник. Состав, ведомый Игнатом, подошел к платформе. Станционные часы, мертвые и слепые, показывали 2:14 ночи. Час этот в депо считался мертвым: ни пассажиров, ни обходчиков, только гулкая пустота. Игнат привычным движением бросил рычаг, состав дернулся и замер. В зеркале заднего вида он увидел привычную геометрию: восемь вагонов, тускло освещенных желтым светом ламп. Но когда он перевел взгляд на боковое окно, по спине его пробежал ледяной пот.
За восьмым вагоном, стыкуясь с ним с тихим, влажным чмоканьем гидравлики, стоял девятый.
Игнат протер глаза. Девятый был совершенно иным. Он был темен, как старый, залитый смолой гроб. Краска на его бортах не блестела свежей заводской эмалью, а казалась матовой, впитавшей в себя копоть десятилетий. Номера на нем не было, зато под самым стеклом тянулась узкая латунная полоса, на которой Игнат с ужасом разглядел витиеватую, почти церковнославянскую вязь: "Таганская — Конечная".
Двери с шипением разошлись. На платформе никого не было. Но изнутри вагона, сквозь мутные, запотевшие стекла, Игнат увидел свет. Не мертвенный неоновый, а теплый, медовый, какой бывает от керосиновой лампы. И там, в этом свете, сидели люди.
Они не походили на советских граждан семьдесят четвертого года. На них не было болоньевых плащей и кроличьих шапок. Сидели они чинно, в сюртуках, поддевках и платьях с кринолинами, каких Игнат видел лишь на пожелтевших дагерротипах в музее. Лица их были бледны, а взгляды устремлены в одну точку — на деревянный стол, стоявший посреди вагона. За столом, склонившись над развернутым листом газеты, спорили двое.
— Не устоит, — говорил один, с острой седой бородкой, постукивая костлявым пальцем по бумаге. — Пятнадцатого числа, аккурат в четверг, рухнет. Сами перекрытия сгнили. Ищи потом виноватых в тресте.
— Типун тебе на язык, Еремей, — отвечал ему тучный господин в жилетке. — Бетон марки триста положен. Простоит до Олимпиады.
Игнат моргнул. Состав дернулся — подошел сменщик, требуя освободить путь. Призрачный вагон исчез, словно его и не было, растворившись в черном воздухе тоннеля.
С той ночи наваждение стало повторяться. Не каждый день, нет. Оно приходило по своему, ведомому лишь ему расписанию. Раз в неделю, а то и раз в месяц, когда Игнат вел состав через Таганскую в ночную смену, за его спиной с влажным чмоканьем прирастал тринадцатый вагон.
Пассажиры в нем никогда не менялись. Это был тот же самый паноптикум. Там сидел тучный господин, вечно споривший с бородатым Еремеем. Там дремала дама в огромной шляпе с пером, прижимая к груди муфту. Там, в углу, грыз сухарь и запивал его чаем из жестяной кружки мужик в армяке. И все они, не обращая внимания на грохот тоннеля, обсуждали события, которым только надлежало случиться.
Игнат, человек от природы пытливый и склонный к меланхолии, начал вслушиваться. Он завел толстую общую тетрадь в клетку, куда каллиграфическим почерком заносил их речи.
"Двадцать третьего февраля, — писал он дрожащей рукой, — в магазине на Марксистской выкинут югославские сапоги. Очередь передавит витрину, будет два трупа. Еремей сказал: "Не лезь, Игнат, затопчут, ты ж хлипкий"". Игнат не полез. Очередь действительно передавила витрину, и в сводках происшествий он прочитал о двух погибших.
"Седьмого апреля, — выводил он далее, — на Котельнической набережной лопнет труба теплоцентрали. Горячая вода пойдет в подвал, где старуха Прохоровна хранит свои соленья. Все взорвется, дом пойдет трещинами". Так и случилось.
Слава о молодом машинисте, который знает всё наперед, поползла по депо. Начальник дистанции смотрел на Игната с подозрением, парторг вызывал на беседу, намекая на пагубное влияние западного радио, но Игнат лишь бледнел и ссылался на отменный слух и знание сопромата. Он перестал спать. Он ждал. Тринадцатый вагон стал его проклятием и его оракулом.
Он пытался заговорить с пассажирами. Однажды, когда состав стоял на Таганской дольше положенного — диспетчер задерживал отправку — Игнат сорвал стоп-кран внутри своей кабины, выскочил в тамбур и рванул ручку межвагонной двери.
В лицо ему ударил тот самый медовый свет. Пахнуло ладаном, старой бумагой и почему-то антоновскими яблоками.
— Пустое затеваешь, машинист, — не поднимая глаз от газеты, бросил Еремей. — Мы не с тобой говорим. Мы промеж себя. А тебе, коль сунешься, язык того… укоротят. По самую шею.
Дверь за спиной Игната с лязгом захлопнулась. Сработала автоматика, и состав, дернувшись, ушел во тьму.
Самым страшным в этом вагоне была не его тайна, а обыденность. Пассажиры не были демонами или призраками в саванах. Они были скучны. Они обсуждали курс облигаций государственного займа, который отменят через год, жаловались на то, что в Елисеевском снова не будет зернистой икры, и сетовали на дурной нрав управдома. Это была самая жуткая, самая гоголевская чертовщина — чертовщина канцелярская, бытовая, пахнущая пылью и несвежим бельем.
Но рок, как известно, имеет свойство замыкаться в кольцо.
Был канун старого Нового года, седьмое января семьдесят пятого. Игнат вел состав, и руки его, сжимавшие контроллер, ходили ходуном. Он знал. Тетрадь в клетку, лежавшая в кармане куртки, жгла грудь. Последняя запись, сделанная сегодня утром, гласила: "Тринадцатого января. Таганская. Глубоко. Обвал породы в правом тоннеле. Бетонный свод не выдержит. Состав пойдет под завал. Машинист — выжить не должен".
Игнат гнал поезд, пытаясь проскочить проклятую станцию. Он молился всем богам, в которых не верил, просил прощения у матери, живущей в Клину.
Таганская встретила его мертвой тишиной. Поезд влетел на платформу, визжа тормозами. Игнат вжался в кресло, ожидая удара, обвала, конца. Но удара не последовало. Состав мягко качнулся и замер.
Сзади привычно чмокнуло.
Игнат зажмурился. А потом медленно, против воли, обернулся к боковому зеркалу.
Тринадцатый вагон стоял на месте. Но сегодня в нем было что-то не так. Пассажиры не спорили. Они сидели в гробовом молчании, и их лица в медовом свете казались восковыми. Еремей смотрел прямо на Игната. Тучный господин снял шляпу и держал ее на коленях. Дама промокала глаза черным платком.
Игнат почувствовал, как слабеют колени. Он поднялся, на ватных ногах прошел через кабины, через моторы, через гудящую пустоту тоннеля. Он сам не понимал, как открыл дверь своего состава, как шагнул на пути и поднялся в тамбур тринадцатого вагона.
Дверь в салон была приоткрыта. Он толкнул ее.
Запах антоновских яблок стал невыносимым.
За столом сидел человек. Спиной к Игнату. На нем было потертое демисезонное пальто, то самое, которое Игнат купил в прошлом году в универмаге "Московский". Человек опирался локтями о стол, а в руках держал газету. Но он не читал. Плечи его мелко тряслись.
Игнат сделал шаг вперед. Деревянный пол вагона скрипнул под его ногой.
Человек за столом медленно, с хрустом в старых суставах, начал поворачивать голову.
Лицо его было изрезано глубокими, тяжелыми морщинами. Кожа, туго обтягивающая череп, имела землисто-желтый оттенок. Седые, редкие волосы были аккуратно зачесаны набок. Под глазами висели огромные, черные, как у утопленника, мешки. Но Игнат узнал бы это лицо из тысячи. Это было его лицо. Лицо, которое он увидит в зеркале лет через сорок, если доживет.
Старик смотрел на него выцветшими, пустыми глазами. В них не было ни удивления, ни страха. Только бесконечная, чугунная усталость.
— Садись, Игнат, — проскрипел старик его собственным голосом, но с какой-то могильной хрипотцой. — В ногах правды нет. Да и стоять тебе осталось недолго.
— Кто ты? — выдохнул молодой машинист, чувствуя, как леденеет в груди.
— Я — это ты, когда дочитаешь эту газету, — старик кивнул на передовицу. — "Правда" от двадцатого января. Там некролог. Хороший, складный. Начальство расстаралось. Написали, что пал на боевом посту, обеспечив бесперебойное движение. Жаль только, что дата выпуска — двадцатое, а сегодня только седьмое.
Игнат перевел взгляд на стол. Между его рукой и рукой старика лежала та самая тетрадь в клетку. Все его записи, все предсказания, вся его украденная у судьбы премудрость.
— Зачем? — прошептал Игнат. — Зачем вы мне это показывали? Сапоги, трубы, очередь?
Старик усмехнулся краем бескровных губ. Складка у рта стала еще глубже.
— А ты думал, мы будущее тебе открывали? Глупец. Мы показывали тебе меню. Мы выбирали, как именно ты сгинешь. Еремей, вон, ставил на то, что тебя задавят в очереди за югославскими сапогами. Проиграл. Дама в шляфе ставила на взрыв в подвале. Тоже мимо. А нынче, вишь, мой черед. Тринадцатого числа. Обвал. Всё по расписанию.
— Я не сяду в кабину! — крикнул Игнат. — Я напишу заявление! Я уволюсь! Я уеду в Сибирь!
Старик медленно покачал головой.
— Куда ж ты уедешь, голубчик? — проскрежетал он. — Тринадцатый вагон — он ведь не в тоннеле бегает. Он в тебе. Ты его сам к себе прицепил, когда первый раз чужую судьбу подслушал. Ты думал, перехитрил чертей? Нет, милый. Это они тебя к своему составу прицепили. Теперь ты — наш тринадцатый вагон. И машинист в одном лице.
Он протянул свою сухую, похожую на птичью лапу руку и взял со стола пожелтевший листок. Это была не газета. Это был бланк приказа о назначении на внеплановую ночную смену. Дата — тринадцатое января. Подпись начальника дистанции стояла наискось, фиолетовыми чернилами.
— Время, — сказал старик.
Игната потянуло назад. Неведомая, чудовищная сила схватила его за плечи, за голову, за самую душу. Он попытался ухватиться за край стола, но пальцы прошли сквозь дерево, как сквозь густой кисель. Медовый свет в вагоне начал меркнуть, сменяясь мертвенным неоном. Запах антоновских яблок сменился резкой вонью креозота и озона.
Он очнулся, ударившись лбом о холодное стекло своей кабины.
Поезд стоял на Таганской. Часы показывали 2:14. Сзади, за восьмым вагоном, с влажным, утробным чмоканьем гидравлики встал девятый. Тринадцатый.
Игнат не стал смотреть в зеркало. Он знал, что там увидит. Он знал, что пассажиры уже сидят за своим столом. Он знал, что Еремей сейчас скажет: "Смотри-ка, опять хлипкого прислали. Долго не продержится".
Рука сама, помимо его воли, потянулась к контроллеру. Ноги сами понесли его к двери. Он должен был идти. Он должен был сесть в кабину. Он должен был вести состав.
В голове его, заглушая гул тоннеля, звучал скрипучий старческий голос: "Хороший некролог. Жаль только, что дата выпуска — двадцатое, а сегодня только седьмое".
Игнат шагнул в межвагонное пространство, чтобы закрыть торцевые двери. В темноте тамбура он на секунду увидел свое отражение в черном стекле. На него смотрело изможденное, бледное лицо с горящими лихорадочным огнем глазами. Лицо молодого человека, который уже был мертв, просто еще не догадывался об этом.
Состав дернулся. Таганская — станция глубокая, темная, пахнущая тленом — медленно поплыла назад, во тьму. За спиной Игната, в недрах тринадцатого вагона, зажегся теплый, медовый свет, и кто-то устало произнес:
— Ну что, Еремей, ставлю на обвал. Рухнет прямо за ним, как только на кольце вынырнет. Самое место.
Двери закрылись с мягким, герметичным шипением, навсегда отрезая семьдесят четвертый год от семьдесят пятого. Поезд уходил в черную, маслянистую бесконечность московского метро, унося в своих стальных недрах новую, тринадцатую судьбу, которая уже была написана на пожелтевшей бумаге.
Свидетельство о публикации №226111401939