Тайные страсти коммуналки на Арбате
Варвара Ильинична внесла с собой лишь один фибровый чемодан, из которого, впрочем, пахло не дорожной пылью, а чем-то пряным, южным, совершенно чужим этому коммунальному коридору с его вечной сыростью, мокрыми тряпками и кислым духом вчерашних щей. Лицо у нее было бледное, почти фарфоровое, но под этой бледностью, словно угли под пеплом, тлело такое знойное, южное спокойствие, что у управдома Семена Марковича, пришедшего составлять акт о вселении, внезапно пересохло в горле и предательски ослабла резинка на галифе.
Коммуналка, состоявшая из шести комнат, шести семей и одной общей кухни, замерла в тревожном ожидании. Соседи, народ в массе своей партийный, читающий "Огонек" и посещающий лекции по атеизму, почуяли в Варваре Ильиничне нечто инородное, сродни плесени, что заводится в самом углу идеологически выдержанного плаката.
Первой неладное заподозрила Марья Тихоновна из третьей комнаты, женщина монументальная, с бюстом, способным остановить кавалерийскую атаку, и мужем, инженером-теплотехником, который от вечного страха перед супругой говорил исключительно шепотом. На второй день она вышла в коридор с эмалированным тазом, дабы развесить свое исполинское исподнее над газовой плитой, и увидела, как Варвара Ильинична, стоя у окна, медленно расчесывает волосы. И не просто расчесывает, а ведет тяжелым роговым гребнем по смоляным прядям с такой томной ленцой, с таким изгибом в тонкой шее, что таз в руках Марьи Тихоновны предательски звякнул, а сама она почувствовала, как по спине, прямо между лопаток, пробегает липкая, совершенно неприличная для члена профсоюза дрожь.
С того дня жизнь в квартире пошла наперекосяк.
Инженер-теплотехник, доселе видевший жену исключительно в байковом халате и бигуди, начал совершать в уборную ночные паломничества. Он выходил в коридор, облаченный в полосатую пижаму, которая пузырилась на его впалой груди, и замирал у двери Варвары Ильиничны. Стоял он так минут по десять, тяжело дыша и прислушиваясь. А из-за двери не доносилось ни звука, лишь едва уловимое, вибрирующее в воздухе напряжение, от которого у инженера начинало мелко стучать в висках и путались в голове чертежи центральной отопительной системы. Однажды он не выдержал, припал ухом к филенке и услышал не скрип пружин, не вздохи, а лишь тихий, переливчатый смех. Варвара Ильинична смеялась в пустой комнате, и смех этот был похож на звон льдинок в бокале с шампанским — напитком, который инженер видел только в трофейном кино. С тех пор Марья Тихоновна стала находить в карманах мужа чужие носовые платки с инициалами, вышитыми гладью, хотя сама она покупала ему только клетчатые, из ситца.
Старичок-нотариус из пятой комнаты, собиратель дореволюционных векселей и человек, чья половая жизнь, казалось, закончилась еще при царе, вдруг начал бриться дважды в день. Он натирал свои впалые щеки тройным одеколоном с таким остервенением, что соседи по утрам кашляли в коридоре от спиртового духа. Старичок стал носить галстуки. Он повязывал их криво, на сухую, птичью шею, и часами простаивал на кухне, когда Варвара Ильинична варила себе кофе. Она варила его не в общей кастрюле, а в маленькой медной турочке, и запах этот, густой, обволакивающий, с нотками чего-то запретного, сводил нотариуса с ума. Он смотрел, как ее тонкие пальцы, унизанные тусклым серебряным кольцом с чернью, медленно, с каким-то языческим ритуалом, вращают ручку турки над синим огнем конфорки. В такие минуты старичок забывал о существовании Гражданского кодекса и чувствовал, как в его высохшем чреве просыпается нечто древнее, темное, пахнущее не нотариальной канифолью, а звериной шкурой.
Но истинный, поистине гоголевский морок опустился на квартиру с появлением участкового уполномоченного Пантелеймонова.
Пантелеймонов был человек государственный. У него были усы, как у Буденного, только рыжие, и портфель из свиной кожи, в котором лежали бланки протоколов и бутерброд с любительской колбасой. Он пришел по сигналу бдительной Марьи Тихоновны, которая заявила, что новая жиличка ведет себя подозрительно, по ночам не спит, а днем принимает у себя "лиц неопределенного рода занятий".
Участковый постучал в комнату Варвары Ильиничны ровно в три пополудни.
— Разрешите? — рявкнул он, как и положено государственному человеку.
Дверь отворилась беззвучно. Варвара Ильинична стояла посреди комнаты в одном шелковом халате цвета перезрелой вишни. Халат был распахнут. Под ним не было ничего, кроме гладкой, сияющей кожи.
В комнате пахло тем самым кофе, нагретым сандалом и еще чем-то медовым, от чего у Пантелеймонова мгновенно помутилось в глазах. Он, человек, задержавший в прошлом году трех валютчиков и одного конокрада, вдруг почувствовал, что его начищенные сапоги прилипают к паркету, а портфель сам собой выпадает из ослабевших пальцев.
— Жарко у вас, товарищ уполномоченный, — прошелестела Варвара Ильинична, и от этого шелеста с бронзовой люстры под потолком тихо осыпалась на пол горстка старой пыли. — Вы весь в кожаном. Снимайте.
Пантелеймонов хотел было рявкнуть про статью и нарушение паспортного режима, но из горла его вырвался лишь слабый хрип. Он смотрел на ее ключицы, на ямочку у основания шеи, и понимал, что вся его жизнь до этого момента была лишь скучной прелюдией к чему-то огромному и пугающему. Он сделал шаг вперед, наступил на собственный портфель, и из него вывалился бутерброд, колбасой прямо на пыльный ковер. Это отрезвило его на одно мгновение. Он схватился за портупею, как за спасательный круг.
— Документы! — просипел он.
— А вы их заслужили? — улыбнулась она, и в этой улыбке была такая бездна, такая сладкая погибель, что участковый понял: если он сейчас не выйдет, то завтра утром найдут в этой комнате лишь его пустой китель, сапоги и рыжие усы, аккуратно сложенные на подоконнике.
Он вылетел в коридор, сбив по пути таз Марьи Тихоновны. Инженер-теплотехник, подслушивавший у своей двери, кубарем откатился в сторону. Нотариус, выглянувший из комнаты на шум, перекрестился левой рукой, чего не делал с 1917 года.
С того дня Пантелеймонов начал нести службу.
Каждую ночь, ровно в половине второго, когда коммунальная квартира затихала под храп инженера и скрип пружин в комнате нотариуса, участковый, одетый в штатское, но с кобурой под мышкой, подходил к черной лестнице. Он поднимался на один пролет выше, к чердачному люку, и замирал.
Варвара Ильинична не принимала гостей через парадную дверь. Ее посетители приходили по крыше.
Сначала на чердаке, прямо над головами спящих соседей, начинался тихий, ритмичный скрежет. Затем в потолке комнаты Варвары Ильиничны, прямо над старинной люстрой, открывался ход. Оттуда, из темноты, пахнущей голубиным пометом и пылью веков, спускалась веревочная лестница.
Первым по ней спустился высокий человек в дорогом, но измятом бостоновом костюме. От него пахло "Красной Москвой" и большими деньгами. Он входил к Варваре Ильиничне без стука, и до утра из-за двери доносились звуки патефона — не советские марши, а тягучий, томный фокстрот, от которого штукатурка в коридоре, казалось, покрывалась испариной. Утром человек в бостоне так же бесшумно уходил по лестнице вверх, а Пантелеймонов, стоя на чердаке, скрипел зубами и сжимал в кармане рукоятку табельного ТТ, не находя в себе сил ни арестовать гостя, ни уйти.
Вторым стал студент из консерватории, этажом ниже. Он приходил с гитарой в сером чехле. Он не поднимался по лестнице, он просто клал пальцы на струны, и Варвара Ильинична открывала ему дверь сама. От него пахло дешевым табаком и юностью. Он играл ей до рассвета, и звуки его гитары просачивались сквозь обои, сводя с ума одинокую библиотекаршу из второй комнаты, которая до этого плакала только над романами Бальзака, а теперь рыдала в подушку от непонятной, сосущей тоски.
Третьим был матрос с Северного флота, приехавший в отпуск. От него несло йодом, табаком "Казбек" и такой первобытной, соленой силой, что, когда он спускался по веревке, старые перекрытия дома номер семнадцать жалобно стонали. Он приносил ей в карманах бушлата живых креветок и говорил басом, от которого дребезжали стекла.
Варвара Ильинична не принадлежала никому из них. Она была подобна морю, в которое каждый входил со своим страхом, своей тоской и своей тайной страстью, и каждый выходил оттуда выпитым до дна, опустошенным и навеки больным этой женщиной.
Марья Тихоновна, не выдержав мук уязвленного самолюбия и таящейся в животе черной зависти, решилась на святотатство. В одну из ночей, вооружившись огромным чугунным утюгом, она вышла в коридор. Она хотела припереть дверь Варвары Ильиничны, вызвать участкового и устроить публичный позор.
Она подошла к заветной комнате. Из-под двери не пробивался свет, но пол под ногами Марьи Тихоновны был теплым, почти горячим, словно за тонкой фанерой горел невидимый адский огонь. Она занесла утюг, чтобы подпереть ручку, но в этот миг дверь сама, без всякого скрипа, отворилась внутрь.
На пороге стояла Варвара Ильинична. На ней был тот же вишневый халат, но теперь он казался сшитым не из шелка, а из живого, дымящегося мрака. Она не сказала ни слова. Она лишь посмотрела на монументальную грудь Марьи Тихоновны, и та вдруг почувствовала, как ее собственный бюст, предмет ее гордости и орудие кухонного устрашения, становится свинцовым, холодным и чужим. Марья Тихоновна выронила утюг. Он упал на ногу самой Марье Тихоновне, но боли она не почувствовала. Она развернулась и, подвывая, на цыпочках, словно босиком по углям, ушла к себе, заперлась на два оборота и впервые в жизни легла спать отдельно от мужа, натянув на голову пуховое одеяло.
А весна на Арбате набирала силу. С крыш капало, в подвале лопнула труба, и коридор наполнился зловонием, но жильцы его почти не замечали. Воздух в квартире стал густым, тяжелым, пропитанным феромонами, ревностью и бессонницей.
Инженер-теплотехник перестал спать вовсе. Он сидел на кухне, смотрел на закопченный потолок и чертил на обрывках обоев схему того, как тепло из комнаты Варвары Ильиничны просачивается сквозь перекрытия и согревает весь дом. Нотариус начал подделывать подписи на бланках, чтобы добыть денег на букет бордовых роз, который он так и не решился вручить. Студент бросил консерваторию. Матрос, вернувшись на корабль, написал рапорт о переводе на сверхсрочную службу в самый гиблый гарнизон.
Варвара Ильинична цвела. Она становилась все бледнее, прозрачнее, но сияние вокруг нее делалось лишь ярче. Она больше не варила кофе. Она просто сидела у окна, смотрела на арбатские крыши, и от одного ее присутствия у жильцов мужского пола поднималось давление, а у женского — случались истерики на пустом месте.
К исходу апреля участковый Пантелеймонов, осунувшийся, с черными кругами под глазами, в последний раз поднялся на чердак. Он стоял у люка, слушая, как за его спиной, в комнате Варвары Ильиничны, снова скрежещет веревочная лестница. Он знал, кто спускается по ней сегодня — говорили, что видели в Столешниковом переулке знаменитого поэта, кумира молодежи, человека с лицом падшего ангела.
Пантелеймонов достал наган. Он должен был исполнить долг. Он должен был прекратить этот шабаш, это разложение советского быта. Он шагнул к двери, занес руку, чтобы постучать, но замер.
Скрежет стих. Дверь закрылась.
Участковый припал ухом к филенке.
Из комнаты не доносилось ни стона, ни вздоха, ни скрипа пружин. Там стояла абсолютная, звенящая, могильная тишина. И лишь откуда-то снизу, из квартиры этажом ниже, доносился тихий, переливчатый смех Варвары Ильиничны. Она смеялась не над ними. Она смеялась над тем, как легко, оказывается, превратить самую образцовую коммуналку в преисподнюю, где вместо сковородок греют на огне свои холодные души почтенные отцы семейств, государственные служащие и передовики производства.
Пантелеймонов медленно опустил наган. Он понял, что арестовывать здесь некого. Дьявол, если это был он, не носит копыт и серы. Он носит шелковый халат цвета перезрелой вишни и пахнет южным ветром. И бороться с ним протоколом номер двенадцать совершенно бессмысленно.
Участковый тихо, на цыпочках, спустился по чердачной лестнице, вышел на мокрый, пахнущий талой водой Арбат и побрел в отделение, чувствуя, как в кармане галифе предательски, совсем не по-офицерски, тает недоеденный бутерброд с любительской колбасой. А в доме номер семнадцать в ту ночь впервые за месяц крепко, без сновидений, уснула Марья Тихоновна, и улыбка на ее монументальном лице была пугающе светлой и совершенно чужой.
Свидетельство о публикации №226111401952