Ночные грехи Садового кольца
Днем Варвара Илларионовна являла собой образец, вылитый в чугуне для доски почета. Плотная, основательная, с прической "венчик мира", уложенной так туго, что, казалось, кожа на висках должна была лопнуть. Губы ее, поджатые в вечной полуулыбке советского стоика, знали только два цвета помады: "Чайная роза" и "Естественный". В управлении ее боялись пуще ревизии из Министерства финансов. Когда Варвара Илларионовна шла по коридору, паркет под ней не скрипел — он благоговейно замирал. Она могла взглядом остановить очередь в столовой, а подпись ее на накладной звучала как приговор Верховного суда. Соседки по лестничной клетке в доходном доме с облупившимися атлантами, построенном еще до исторического материализма, ставили ее в пример своим непутевым дочерям. "Вот, — говорили они, поджимая сухие губы, — живет человек. Ни мужа, ни детей, одна общественная польза. Орден скоро дадут".
Но едва лишь куранты на Спасской башне отбивали полночь, и город погружался в глухую, сырую московскую темень, как с Варварой Илларионовной начинало твориться престранное. Словно невидимая рука сдергивала с нее серый драп министерского костюма. Венчик мира рассыпался, и тяжелые волосы цвета воронова крыла падали на плечи. "Чайная роза" на губах сменялась дерзким, почти бесстыжим багрянцем. Из шкафа, пахнущего нафталином и государственными тайнами, извлекалось нечто немыслимое для старшего инспектора — французское белье, добытое через десятые руки у спекулянтки с Тишинки, и платье из панбархата, шуршащее, как осенняя листва.
Варвара Илларионовна преображалась. Она становилась не женщиной даже, а неким ночным фантомом Садового кольца. Она не искала любви — любви в ее большом, государственном сердце давно не осталось, вытоптанная казенной печатью. Она охотилась за трепетом. За тем сладким, липким страхом разоблачения, который заставляет мужское сердце биться где-то в горле. Ее жертвами становились не простые советские труженики. Нет, Варвара Илларионовна, как истинный паук, плела свою сеть из тех, кто днем тоже носил маски. Заместители директоров овощных баз, начальники трестов столовых, товароведы комиссионных магазинов и один, самый сладкий ее грех — майор ОБХСС, человек с холодными глазами и пухлыми портфелями из свиной кожи.
Она находила их в гулких ресторанах гостиницы "Украина", где пахло пережженным кофе и чужим успехом. Она являлась им в прокуренных бильярдных Дома журналистов. Она знала, где у каждого из них находится потайная пружинка. Майору она шептала на ухо цитаты из закрытых докладов, от которых у того белели костяшки пальцев. Директору базы обещала внеплановую поставку ананасов в обмен на одну ночь в "Метрополе". Она брала от них дорогие коньяки, отрезы кримплена и маленькие бархатные коробочки, но никогда не брала главного — их душ. Души их оставались лежать на дне служебных сейфов, а Варвара Илларионовна забирала лишь их ночную слабость, упиваясь ею, как редчайшим деликатесом.
Так текла эта двойная жизнь, и казалось, что чугунная советская система, этот вечный двигатель, перемелет и не такую аномалию. Но в один из вторников, когда ноябрьский ветер гнал по Садовому кольцу мокрую снежную крупу, в почтовый ящик квартиры Варвары Илларионовны не упало ничего. Зато в ящики ее ночных кавалеров легли конверты. Плотные, из желтоватой бумаги, без марок, просунутые прямо в прорезь.
Первым письмо получил майор ОБХСС. Он как раз собирался бриться перед зеркалом в своей ванной, отделанной финским кафелем. Пальцы его, привыкшие взвешивать золото и пересчитывать черную икру, дрогнули, вскрывая конверт. Внутри не было угроз. Там был протокол.
"А тринадцатого числа сего месяца, — гласил ровный, каллиграфический почерк, — в двадцать три часа сорок минут по московскому времени, гражданин, облеченный властью, в номере четыреста двенадцать гостиницы "Ленинградская" позволил себе расстегнуть верхнюю пуговицу на сорочке венецианского шелка гражданки Т. При этом от вышеупомянутого гражданина исходил запах не "Шипра", как он докладывает супруге, а дешевого тройного одеколона, коим он поливает лысину, стыдясь ее сияния в свете торшера. Гражданка же Т., делая вид, что читает газету "Советский спорт", на самом деле считала трещины на потолке, ибо мысли ее были далеко, в управлении, где завтра придется подписывать его липовые акты на списание линолеума".
Майор выронил бритву. Он перечитал письмо трижды. Каждая деталь была верна. Каждая, вплоть до трещины на потолке, похожей на профиль Климента Ворошилова. Кто-то был там. Кто-то сидел в кресле в углу, невидимый, и строчил пером, пока майор путался в панбархате.
Вторым весточку принял директор овощной базы. Он читал свое письмо, запершись в кабинете под гул холодильных установок, перемалывающих тонны польских яблок. "А в подсобке магазина "Овощи-фрукты" на улице Герцена, — читал он, чувствуя, как воротник рубашки становится тесен, — где гражданка Т. позволила вам расстегнуть не только китель, но и совесть, вы обещали ей дефицитный финский холодильник "Розенлев". Но позвольте напомнить, гражданин начальник, что холодильник тот вы уже твердо пообещали супруге заведующего отделом культуры райкома. Как-то неловко-с получается. Двумя холодильниками, как двумя зайцами, погонишься — ни одного не поймаешь, а партбилет на стол выложишь".
По Москве пополз холодок. Не тот, что дует с Москва-реки, а другой, канцелярский, могильный. Поклонники Варвары Илларионовны, люди тертые, видавшие и ОБХСС, и народный контроль, вдруг ощутили себя голыми на комсомольском собрании. Загадочный корреспондент не требовал денег. Он не просил молчания. Он просто констатировал факты, подавая их с такой тошнотворной, канцелярской точностью, что это пугало сильнее любого бандитского ножа.
Паника, эта первая стадия распада советского человека, охватила их одновременно. Майор бросился жечь письмо в унитазе, но пепел, кружась, сложился на дне в буквы "В" и "Т". Директор базы пытался утопить конверт в бочке с квашеной капустой, но буквы проступили сквозь рассол фиолетовыми химическими чернилами.
Варвара Илларионовна в это утро пришла на службу сияющая. Она подписала три десятка накладных на югославские радиолы "Грюндиг", отказала в лимите на магнитофоны директору филармонии и съела в столовой две порции гуляша. Она чувствовала, как над ее головой сгущаются тучи, но тучи эти были не грозовые, а бумажные. Она ждала.
И дождалась. В три часа дня, когда отдел погрузился в послеобеденную дрему, ее вызвал к себе сам Самуил Аронович, начальник управления. Человек, чье лицо состояло из одного сплошного портфеля.
Варвара Илларионовна вошла, поправляя и без того идеальную прическу. Самуил Аронович не предложил ей сесть. Он молча выдвинул ящик стола и положил перед ней на зеленое сукно листок. Тот самый желтоватый листок.
— Читайте вслух, Варвара Илларионовна, — просипел он, и его глаза, обычно тусклые, как оловянные пуговицы, забегали.
Она взяла бумагу. Пальцы ее впервые за десять лет службы дрогнули. "А в кабинете номер триста четыре, — выводил невидимый писец, — ровно в четырнадцать ноль-ноль, старший инспектор Трепетова, делая вид, что изучает сводку по транзисторам, на самом деле считала пульс на шее начальника управления. И пока левая рука ее тянулась за пером для подписи, правая, под столом, незаметно для окружающих, но весьма ощутимо для Самуила Ароновича, нащупывала под сукном стола его пухлое, трепещущее колено. При этом Самуил Аронович, забыв о социалистической законности, тяжело дышал и смотрел не в ведомость, а в вырез ее блузки, где стыдливо, но настойчиво поблескивала брошь в виде жука-скарабея, купленная накануне у того самого майора ОБХСС за молчание о прошлогодней недостаче на складе радиоламп".
В кабинете повисла тишина, густая, как столярный клей. Было слышно, как в коридоре уборщица шваркает мокрой тряпкой и напевает "Подмосковные вечера".
— Кто? — выдохнул Самуил Аронович, и лицо его пошло багровыми пятнами, как у подгулявшего грузчика. — Кто это пишет, Варвара Илларионовна? Это ведь... это ведь ваши формулировки. Это стиль вашего отдела. "Гражданка Т.", "вышеупомянутый"... Это же вы нас всех... протоколируете?
Варвара Илларионовна посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Впервые за долгие годы она видела своего начальника не как функцию, не как ступень к дефицитному мебельному гарнитуру, а как смешное, потное, смертельно напуганное существо. И в этот миг она поняла страшную, восхитительную вещь. Письма писала не она. И не обманутая жена майора. И не обиженный товаровед.
Писала сама Система.
Это Москва, этот каменный, сырой и равнодушный город, устав от их двойной морали, от их дневных клятв партии и ночных клятв в постели, решила завести свою главную, домовую книгу. Это стены доходного дома с атлантами, осыпающиеся штукатуркой, впитывали их вздохи. Это паркетные щели запоминали скрип их шагов. Это сам воздух Садового кольца, пропитанный выхлопами троллейбусов и запахом бубликов, сгустился в чернила. Кто-то невидимый, но вездесущий, как домком или налоговая, взял на себя роль небесной канцелярии. И теперь каждый их грех, каждая расстегнутая пуговица и каждое фальшивое слово протоколировались с дотошностью, которой позавидовал бы любой ревизор.
— Это не я, Самуил Аронович, — тихо, но очень четко сказала Варвара Илларионовна, и в голосе ее впервые за десять лет прозвучала не сталь, а шелк. — Это учет. Просто строгий государственный учет. Вы же сами нас этому учили. Каждая копейка, каждый вздох, каждый шаг гражданина должен быть на учете. Мы просто стали слишком заметными. Мы стали грешить в масштабах, превышающих статистическую погрешность.
Самуил Аронович схватился за сердце. Он понял, что если этот листок попадет в настоящий протокол, то скарабей, колено и вздохи в подсобке овощного магазина станут достоянием Комитета партийного контроля. А оттуда дорога одна — в никуда, в младшие товароведы склада стеклотары в городе Анадыре.
— Что делать? — просипел он.
Варвара Илларионовна аккуратно положила желтый листок обратно на сукно. Она вдруг почувствовала невероятную, звенящую легкость. Двойная жизнь кончилась, потому что исчезла сама граница. Дневная Трепетова и ночная охотница слились воедино, и это новое существо больше ничего не боялось.
— А ничего, Самуил Аронович, — улыбнулась она, и эта улыбка была страшнее любого доноса. — Будем жить. Будем работать. А письма... письма будут приходить. Это теперь наша с вами квартальная отчетность. Вы подпишите внизу: "С актом ознакомлен, возражений не имею"?
И она пододвинула к нему перо.
Самуил Аронович, человек, подписавший за свою жизнь тысячи приговоров чужим судьбам, смотрел на перо, как на гадюку. Но деваться было некуда. Он схватил его пухлой рукой, чернильница-непроливайка звякнула, и на желтоватой бумаге, под описанием его собственного грехопадения, появилась размашистая, дрожащая виза.
В тот же вечер письма перестали приходить. Словно невидимый писец, удовлетворившись первой подписью самого высокого начальника, закрыл папку с делом. Но покоя в Москве не наступило. Теперь каждый из них — и майор, и директор базы, и Самуил Аронович — знал: в этом городе нельзя закрыть дверь на два замка и задвинуть шторы. В этом городе, на Садовом кольце, у каждого окна стоит незримый счетовод. И чернила в его вечном пере никогда не кончаются, ибо заправлены они не сажей, а обыкновенным, густым, как московский кисель, человеческим страхом. А Варвара Илларионовна той же ночью вышла на балкон своей квартиры. Она смотрела на огни ползущих по кольцу машин, курила длинную, трофейную сигарету, и впервые за долгие годы ей не хотелось никуда бежать, никого соблазнять и ни от кого прятаться. Она была дома. В самом центре огромной, бдительной и совершенно безжалостной канцелярии.
Свидетельство о публикации №226111401956