Любострастие за фасадом Таганки
Дом ее, двухэтажный купеческий особняк цвета застарелой горчицы, стоял в Большом Факельном переулке, вжавшись плечом в глухую стену Театра на Таганке. И странное дело: пока по соседству, сотрясая советскую почву, ревел Высоцкий и бился в метафорических конвульсиях Любимов, за фасадом Агриппины Саввишны творилось нечто совсем иное, ветхое, пахнущее ладаном, нафталином и сладким, греховным тленом.
Квартира ее на втором этаже, куда вела скрипучая лестница с чугунными балясинами, никогда не знала пустоты. Дверь, обитая вытертым до сизой плешин дерматином, отворялась с утра и затворялась глубоко за полночь. Шли к ней не просто так, не ради банального советского адюльтера, который в те годы прятался по дачам в Переделкино или съемным углам в Черемушках. К Тучковой шли за утолением некой странной, сосущей под ложечкой тоски.
Первым пропал участковый, младший лейтенант Пилипенко. Был он человек казенный, правильный, с лицом, похожим на плохо пропеченный блин, и имел привычку по средам обходить свой квартал. Зайдя к вдове для проверки паспортного режима, он вышел оттуда лишь через три часа. Вышел, покачиваясь, снял фуражку, вытер со лба липкий пот и, не сказав ни слова, побрел в отделение. С тех пор Пилипенко изменился до неузнаваемости. Он перестал бриться, забросил составление протоколов на шумных соседей и целыми днями сидел в дежурке, глядя в одну точку. Глаза его, прежде пустые, как милицейская фуражка, теперь горели влажным, собачьим огнем. На все вопросы он лишь блаженно улыбался и бормотал: "Там, братцы, такая благодать… такая, я вам скажу, метафизика…" А через неделю, сдав табельное оружие, уволился по собственному желанию, продал казенную "Победу" и уехал, как говорили, в какую-то деревню под Калугой пасти гусей.
За ним потянулись другие.
В Таганке, этом котле, где варились диссиденты, актеры, подпольные цеховики и спившиеся гении, быстро пошел слушок. Говорили, что Агриппина Саввишна — никакая не вдова военного, а последняя из рода каких-то столичных ведьм, что муж ее, тихий бухгалтер, не умер от инфаркта, а был ею выпит до дна, как стакан кефира. Квартира ее стала местом необыкновенных знакомств. Там можно было встретить главного режиссера захудалого ДК, читающего в углу на коленях стихи собственного сочинения, и тут же — директора овощной базы, который, рыдая, признавался в краже трех тонн болгарского перца.
Сама хозяйка в этих оргиях духа и плоти участия почти не принимала. Она порхала по комнатам, обставленным тяжелой, потемневшей мебелью, в неизменном капоте цвета запекшейся крови. Налила ли гостю коньяку, подала ли чай в подстаканнике с серпом и молотом — всегда касалась его руки своими пухлыми, холодными пальцами. И от этого касания человек вдруг понимал всю ничтожность своей советской жизни. Ему открывалось, что очереди за колбасой, квартальные отчеты и выезды на овощную базу — лишь жалкая мишура, а истинная жизнь, истинная, рвущая грудь любовь и страсть — вот она, здесь, в полумраке этой комнаты, где пахнет старыми духами "Красная Москва" и почему-то сырой землей.
Главным же завсегдатаем, вторым "я" этой квартиры, сделался некто Эдуард Аркадьевич. Личность в Таганке известная, хотя и призрачная. Служил он тапером в кинотеатре "Заря", что на Абельмановской, и был человеком совершенно прозрачным, сотканным из табачного дыма и вечного похмелья. Пальцы его, длинные и желтые, как старый пергамент, знали только две скорости: бег по черно-белым клавишам во время утренних детских сеансов и дрожь. Но стоило ему переступить порог Тучковой, как с ним происходила метаморфоза. Эдуард Аркадьевич преображался в Эдичку — демонического, наглого красавца с влажным блеском в глазах. Он не играл на пианино, стоявшем в гостиной. Он извлекал из него звуки, от которых лопались лампочки в люстре, а у слушателей начиналось головокружение.
Именно Эдичка был свидетелем того, как исчез бухгалтер Синицын из ЖЭКа номер четыре. Синицын, человек сухой, как гербарий, и правильный, как инструкция к пылесосу "Ракета", пришел к вдове жаловаться на протечку потолка. Вышел он через неделю. Вернее, не он. На лестничную клетку вывалилось нечто, завернутое в казенную простыню. Существо это ползало на четвереньках, пыталось целовать сапоги соседям и, пуская слюни, лепетало на латыни. Когда вызванная скорая помощь увозила его в Кащенко, существо вдруг обернулось, вперило в провожающих свой единственный, налитый кровью глаз и отчетливо, на чистом русском языке, процитировало Канта. Санитар потом неделю пил мертвую, говоря, что черти в аду, должно быть, ведут куда более скучные беседы.
Местные старухи на лавочках, те самые, что знали в лицо каждого дворника с сорок восьмого года, крестились мелко-мелко. Они видели, как по ночам в окнах Тучковой, несмотря на плотные шторы, пляшут тени. Но тени эти были не от людей. Тени были рогаты, многолапы и имели хвосты, которые они то и дело просовывали в форточку, словно принюхиваясь к таганскому воздуху.
— Срам-то какой, прости Господи, — шептала баба Нюра, дворничиха. — К ей третьего дни опять тот, из горкома, на черной "Волге" подкатывал. Важный, в шляпе. А вышел — без шляпы, без портфеля, галстук на шее узлом завязан, как у висельника, и улыбается, чисто блаженный. А глаза! Глаза, девки, в разные стороны смотрят, ровно у рака.
Слухи доползли и до партийных кабинетов. Но там, в кабинетах с дубовыми панелями, в мистику не верили. Верили в моральное разложение и валютные махинации. Решено было отправить на проверку старшего лейтенанта ОБХСС Мышкина. Мышкин был человек новой формации: в костюме-тройке, с пробором, от которого можно было порезаться, и с умом холодным, как лезвие. Он вошел в дом на Большом Факельном с намерением найти золото, валюту и антисоветчину.
Три дня от него не было вестей. На четвертый Мышкин явился в управление. Шел он по коридору странной, подпрыгивающей походкой, придерживая полы пиджака. Вместо протокола он положил на стол начальника лист бумаги, на котором каллиграфическим почерком был выведен рецепт пирога с визигой. На вопросы он отвечал, что экономика должна быть экономной, а истинная экономия — это когда душа не тратит себя на суету. После чего попросил выдать ему аванс в размере трех рублей, купить балалайку и уехать в Суздаль расписывать матрешки. Уволили его тихо, по статье, но слух об этом только укрепил славу квартиры Тучковой.
А Агриппина Саввишна цвела. Она полнела, наливалась какой-то нездоровой, восковой свежестью. Кожа ее стала почти прозрачной, и казалось, что если поднести к ней лампу, то увидишь, как под ребрами ворочается нечто темное, пульсирующее. Она не брала с гостей денег. Взамен она брала их тоску.
Кульминация наступила в октябре, когда ночи стали чернильными и липкими. В тот вечер у нее собрался весь цвет таганского дна: спившийся поэт, укравший из детсада мешок пластилина; осветитель из театра, мечтавший о полете на Марс; и даже один молодой, подающий надежды следователь прокуратуры, пришедший якобы по анонимному звонку.
В центре гостиной стоял Эдичка. Он больше не был похож на тапера. Его тень на стене разрослась до размеров соборного купола, и у этой тени явственно росли витые, козлиные рога. Он играл на пианино фугу, от которой трескались обои. Мужчины, сбившись в кучу, смотрели на него с обожанием, готовые в любой момент разорвать друг друга за один лишь благосклонный взгляд. Воздух в комнате сгустился, стал тяжелым и сладким, как запах могильной лилии.
И в этот момент в дверь позвонили.
На пороге стоял не милиционер и не комитетчик. На пороге стоял сухонький, седой как лунь старичок в потертом подряснике. Это был отец Иона, заштатный священник из храма Успения в Гончарах, которого давно считали выжившим из ума. Он прошел мимо расступившихся гостей, не глядя на их искаженные экстазом лица, и подошел к Агриппине Саввишне.
— Ну что, Пелагея, — сказал он тихим, совершенно будничным голосом, от которого, однако, у Эдички со звоном лопнула басовая струна. — Опять за старое? Думаешь, если вывеску сменила, так Он не видит?
Вдова, или Пелагея, как назвал ее старик, впервые за все эти годы утратила свою масляную томность. Маслины ее глаз сузились, превратившись в две черные, холодные иглы. Она выпрямилась во весь свой немалый рост, и капот цвета запекшейся крови вдруг показался всем присутствующим не одеждой, а вырванным с мясом куском плоти.
— Ты опоздал, Иона, — прошипела она, и голос ее перестал быть женским, скрежетнув, как железо по стеклу. — Они мои. Я пью их пустоту. Я даю им полноту. Разве твой Бог дает им это?
— Он дает им выбор, — ответил старичок и, к ужасу собравшихся, достал из-за пазухи не крест, а обычный граненый стакан. — А ты забираешь.
Он плеснул в стакан воды из простой стеклянной бутылки. Вода в нем не была святой. Это была та самая, ржавая таганская водица, что течет из кранов. Но когда старичок дунул на нее, вода пошла паром.
— Изыди, — сказал он так же буднично и плеснул воду прямо в лицо вдове.
Не было ни грома, ни молний. Не было запаха серы. Произошло нечто куда более страшное и обыденное. Агриппина Саввишна Тучкова просто начала опадать. Она складывалась внутрь себя, как мокрая газета. Ее белое тело потекло, обнажая то, что скрывалось под ним. Это был не скелет и не демон. Это была пустота. Огромная, жадная, ненасытная воронка, сотканная из всех невыплаканных слез, всех украденных поцелуев и всех преданных талантов таганских мужчин.
Воронка издала звук — не крик, а всасывающий, мокрый хлюп, — и втянула в себя воздух. Поэт, осветитель, следователь и Эдичка, чьи рога на стене вдруг осыпались серой трухой, взмахнули руками, словно куклы, у которых обрезали ниточки, и один за другим шагнули в эту пустоту. Их не разорвало на части. Они просто перестали быть, растворившись в ненасытной утробе, которая так долго притворялась гостеприимной хозяйкой.
Старичок Иона подошел к пианино, закрыл крышку, перекрестил ее и пошел прочь.
Когда на следующий день, вызванная встревоженными запахами, в квартиру вошли участковый и слесарь, они нашли лишь пустые комнаты. На столе в гостиной стоял нетронутый чай в подстаканниках. В воздухе висел лишь резкий запах озона, как после грозы, и едва уловимый аромат старых духов.
Дом на Большом Факельном вскоре расселили. Квартиру Тучковой опечатали, а потом и вовсе забыли о ней, встроив в план капитального ремонта. Но дворничиха Нюра божилась, что по ночам, если прислонить ухо к облупившейся стене дома, можно услышать, как из-под земли доносится тихая, щемящая мелодия. И кто-то там, внизу, в такт ей, сыто и бесконечно вздыхает. А в переулках Таганки с тех пор перестали исчезать люди. Таинственная пустота, требовавшая мужской тоски, насытилась на десятилетия вперед, оставив после себя лишь липкий, сладковатый дух старой, недоброй московской сказки.
Свидетельство о публикации №226111401958