Порочные сновидения у Патриарших прудов
Снимала она угол в коммунальной квартире на Малой Бронной, в комнате с окном, выходившим прямо на чугунную ограду прудов. Комната была узкая, как пенал, пахнущая старыми обоями и соседским жареным луком. Но стоило Аглае смежить веки, как реальность, скудная и серая, с треском лопалась.
Сны ее не были похожи на те стыдливые, обрывочные видения, что посещают советских комсомолок. Нет, то была какая-то дремучая, барочная вакханалия, сотканная из тяжелого бархата, душного ладана и влажного, живого мяса. Ей снились не кавалеры с гитарой, а существа иного порядка. То являлся ей тучный, обрюзгший купец, весь состоящий из дрожащего студня, который дышал на нее запахом перегара и антоновских яблок, и требовал, чтобы она считала его червонцы пересохшим, змеиным языком. То являлась огромная, голая баба, сплошь поросшая черной, лоснящейся шерстью, с глазами, в которых плавали дохлые рыбы, и эта баба катала Аглаю на своей спине по ночным, залитым мазутом рекам.
Просыпалась она всегда в холодном поту, с гулко бьющимся сердцем, чувствуя на губах привкус то ли озерной тины, то ли дешевой помады. Днем она лишь ниже склоняла голову над "Эрикой", но ночью, едва тушился свет, порочный карнавал начинался сызнова.
И вот, недели через три этой мучительной, сладкой пытки, морок начал просачиваться в явь.
Первым Аглая узнала управдома, Семена Лукича. Был он человеком обыкновенным, носил болоньевый плащ и вечно ругался из-за перегоревших лампочек. Но в то утро, когда Аглая спускалась по лестнице, она замерла. Семен Лукич стоял у почтовых ящиков, но лицо его странно плыло, черты его оплывали, как стеариновая свеча. Нос его вытянулся, заострился и покрылся редкой щетиной, а под плащом угадывалось нечто студенистое, колышущееся. Он обернулся, и Аглая увидела те самые, налитые рыбьей тоской глаза из своего вчерашнего сна. Управдом облизнул губы широким, не помещающимся во рту языком и прохрипел: "Слышь, барышня, за май не плочено". Аглая кивнула, уронила ключи и бросилась на улицу, глотая весенний, пахнущий бензином воздух. Она решила, что переутомилась.
Но дальше — пуще.
В булочной на углу, где всегда стояла очередь за нарезным, Аглая увидела продавщицу Зинаиду. Обычно Зинаида была крикливой теткой с химической завивкой. Но сегодня ее парик съехал набок, обнажив черные, свалявшиеся космы, а сама она, подавая Аглае батон, вдруг выгнула спину так, что затрещал позвоночник, и посмотрела на девушку тем самым тяжелым, влажным взглядом поросшей шерстью бабы. Зинаида подмигнула, и в уголке ее глаза блеснула чешуя. Очередь за спиной Аглаи ничего не заметила, продолжая бубнить о нехватке рафинада.
Мир вокруг начал густеть, наливаться нездоровым соком. Профессор кафедры исторического материализма, к которому Аглая раз в неделю заходила перепечатывать его монографию "Диалектика овса", тоже начал меняться. Был он сух, как гербарий, носил чесучовый костюм и золотой зуб, который неприятно скалился при улыбке. Звали его Аристарх Модестович.
В тот вечер он долго смотрел, как Аглая вынимает лист из каретки. В комнате пахло книжной пылью и дешевым трубочным табаком.
— Вы, душенька, бледны, — проскрипел профессор, и в его голосе Аглае послышалось бульканье того самого купца из снов. — Трудитесь много. А труд, знаете ли, изнашивает не только материю, но и эфирную оболочку.
Аристарх Модестович подошел к ней вплотную. От него пахнуло не одеколоном "Шипром", а сырым погребом и прелой соломой. Он взял ее руку — пальцы его были холодными и липкими, — и перевернул ладонью вверх.
— Вот она, жилка-то, — прошептал он, и его золотой зуб вспыхнул в полумраке, как злой глаз. — Пульсирует. Желает. А желание, Аглая, это вам не классовая борьба. Это материя почище всякого урана.
В ту ночь Аглая не спала вовсе. Она сидела у окна, глядя на черные воды Патриарших, над которыми плыл желтый, мертвенный свет фонарей. Она поняла: сны не просто вторгаются в реальность. Они ее переписывают. Человеческое вожделение, запертое в тесных коммуналках, неутоленное, густое, как деготь, начинает сочиться сквозь поры бетона и гнилые доски паркета, обретая плоть.
На следующий день Москва окончательно сошла с ума.
На Садовом кольце, у Белорусского, Аглая увидела, как постовой милиционер, вместо того чтобы регулировать движение, вдруг начал раздуваться. Его китель затрещал по швам, пуговицы отлетели, как семечки, и вот уже посреди проспекта стоял тот самый тучный купец, голый, багровый, и требовал у обомлевших водителей подорожную. Из-под земли, прямо сквозь асфальт на Спиридоновке, полезли жирные, сизые грибы, пахнущие мускусом и грехом. Прохожие ступали по ним, и грибы чавкали, но люди лишь морщились, списывая все на новые удобрения.
Аристарх Модестович вызвал ее к себе в кабинет в университете специально. Он уже не скрывал своего преображения. Чесучовый костюм висел на нем мешком, из рукавов торчали не руки, а мохнатые лапы с длинными, птичьими когтями. Золотой зуб вырос до размеров кинжала.
— Вы, милая, оказались резонатором, — прохрипел он, пуская дым прямо в лицо Аглае. — Вы — самое слабое звено. Ваша девичья, истомленная советской моралью душа накопила столько подавленной, неистовой похоти, что плотина рухнула. Вы — линза, через которую фокусируется все это городское томление.
— Я не хочу, — прошептала Аглая, вжимаясь в спинку стула.
— Никто не хочет, — булькнул профессор. — Но материя требует своего. Смотрите.
Он указал когтем в окно. Там, во внутреннем дворе университета, где обычно курили аспиранты, теперь происходило нечто невообразимое. Аспирантка по политэкономии, строгая девица в очках, стояла на столе, и тело ее текло, меняя форму, превращаясь в ту самую черную шерстистую бабу, а вокруг нее в ритуальном хороводе плясали доценты и лаборанты, скидывая с себя свои серые пиджаки и обнажая уродливые, сросшиеся, древние тела.
— Видите? — Аристарх Модестович обошел стол, его тень на стене выросла до размеров соборного купола. — Это не галлюцинация. Галлюцинация не оставляет следов на простынях и не требует уплаты за май. Это новая физика. Желание уплотняет воздух. Страх делает его жидким. А ненависть — она просто сжигает пространство дотла. Мы с вами, душенька, присутствуем при конце старого света. Света очередей, графиков и политинформаций. Наступает эпоха Великой Сырости.
Аглая закрыла глаза. Ей было невыносимо страшно, но где-то в самом низу живота разливалось знакомое, томительное тепло из ее снов. Она поняла, что профессор прав. Она была не жертвой. Она была эпицентром. Вся тоска московских кухонь, все бессонные ночи в общежитиях, вся нерастраченная сила молодого, здорового народа, запертого в клетке стыда, нашла выход через ее одинокое, горячечное подсознание.
— Что же будет? — выдохнула она.
— Будет то, чего на самом деле хотят, — осклабился Аристарх Модестович, и его лицо окончательно потеряло человеческие черты, превратившись в лоснящуюся морду вепря. — Будет великий, первобытный блуд. Москва снова станет болотом, из которого мы все когда-то вылезли. Смоет ваши архивы, вашу "Эрику", ваши отчеты о надоях. Останется только тина, кваканье и вечная, влажная, пульсирующая жизнь.
Он протянул к ней свою мохнатую лапу. Аглая не отпрянула. Она встала, и в этот момент комната вокруг них начала плавиться. Обои с портретом Гагарина потекли вниз черными слезами, паркет вздыбился, обнажая черную, жирную землю. Профессор схватил ее за талию, и Аглая почувствовала, как ее собственное тело отвечает на призыв — становится податливым, тяжелым, готовым принять в себя эту древнюю, хлюпающую бездну.
В этот самый миг в кабинет, тяжело дыша и гремя связкой ключей, ввалился Семен Лукич. Он тоже был уже почти студнем, но в руках у него зачем-то была ржавая труба от парового отопления.
— Аристарх Модестыч! — булькнул управдом. — Там внизу… Там из лифта Нинка, лифтерша, вылезла, так у нее вместо головы теперь самовар, и она чай с баранками предлагает! А еще кот Бегем… то есть, кот со второго этажа, он теперь размером с "Волгу" и требует путевой лист! Надо меры принимать! Надо звонить куда следует!
Профессор отвлекся. Он повернул свою веприную голову к управдому и пророкотал:
— Куда, дурья твоя башка? В горком? В милицию? Они уже все там, в зоологическом саду, совокупляются с макаками! Порядок, Лукич, теперь наводится не звонком, а актом воли!
И в эту секунду Аглая сделала то единственное, на что у нее хватило сил. Она не закричала. Она не упала в обморок. Собрав всю свою тихую, машинисткину ненависть к стуку клавиш, к запаху лука, к сырости Патриарших и к этой липкой, давящей, хлюпающей первобытной слизи, она пожелала одного.
Она пожелала тишины.
Она пожелала сухого, казенного, мертвого покоя. Она пожелала, чтобы все это снова стало ровным, серым и плоским, как бланк инвентаризации.
Пространство взвизгнуло.
Мохнатые лапы профессора, тянувшиеся к ее груди, вдруг ссохлись. Шерсть осыпалась пеплом, обнажив желтую, пергаментную кожу. Нос его втянулся обратно, став обычной профессорской картошкой. Золотой зуб клацнул и уменьшился до нормальных размеров. Аристарх Модестович пошатнулся и схватился за сердце.
— Что… что вы делаете, барышня? — прохрипел он, снова становясь сухим гербарием в чесуче. — Мне нехорошо…
Семен Лукич с тихим всхлипом стек на пол лужей протухшего холодца, которая тут же впиталась в доски.
Аглая посмотрела в окно. Во дворе аспирантка растерянно поправляла очки, а доценты, кряхтя, поднимали с земли свои сброшенные пиджаки. Грибы втянулись обратно в асфальт.
Мир замер. Снова запахло книжной пылью и "Шипром".
Аглая подошла к столу, села на жесткий стул и расправила на коленях чистый лист бумаги. Профессор, бледный как полотно, тяжело опирался на глобус.
— Продолжим, Аристарх Модестович? — ровным голосом спросила Аглая. — У вас там на странице сорок седьмой опечатка в слове "материализм". Лишняя "и".
Профессор икнул, стер со лба холодный пот дрожащей рукой и мелко закивал.
Ночью Аглая спала без сновидений. Сон ее был глубоким, черным и пах озоном, как после грозы. А на Патриарших прудах к утру почему-то вся вода оказалась покрыта тонкой, абсолютно ровной коркой льда, хотя на дворе стоял май, и ни один метеоролог не мог объяснить этого феномена. Лед был гладким, как стекло, и в нем, как в мертвом зеркале, отражалось серое московское небо, не давая пробиться вниз ничему живому, теплому и порочному.
Аглая проснулась от стука в дверь — соседка принесла кипяток. Она выпила чай, надела строгую блузку и пошла на работу. Пальцы ее привычно легли на клавиши "Эрики". Тюк. Тюк. Тюк. Сухой, мертвенный стук, похожий на топот копыт по брусчатке, ровный и вечный, как сама скука. И в этом стуке была теперь ее единственная, спасительная броня.
Свидетельство о публикации №226111401959