Соблазны старой Сухаревской площади
Хозяйкой его была некая Аглая Прокофьевна. О, что это была за женщина! В ней не было ни капли той приторной, базарной красоты, что так ценится на московских окраинах. Аглая Прокофьевна была подобна старой, выдержанной мадере: в ее темных, чуть раскосых глазах плескалась вековая тоска, а губы, накрашенные редким по тем временам польским кармином, хранили в уголках вечную, едва уловимую усмешку. Ходили слухи, что в войну она служила переводчицей при штабе, но кто ж теперь поверит слухам? Главное было то, что ни один мужчина, переступивший порог ее заведения за новым бостоновым костюмом или драповым пальто, не выходил оттуда прежним.
Дар ее был не в умении кроить — кроила она, признаться, весьма посредственно, вечно путая пройму с лацканом. Дар ее заключался в примерочной. Это была крошечная каморка за тяжелой плюшевой портьерой, пропахшая утюжным паром, жженым волосом и чем-то неуловимо пряным, вроде сушеной полыни. Как только Аглая Прокофьевна заводила туда очередного посетителя — будь то солидный завмаг с одышкой или юный лейтенант милиции, пришедший подшить галифе, — с человеком начинали твориться престранные метаморфозы.
Взять хотя бы Семена Игнатьевича, директора овощной базы. Пришел он заказать зимнее пальто с каракулевым воротником, человек был степенный, обремененный язвой и супругой-гренадершей. Аглая Прокофьевна лишь накинула на его плечи влажный, пахнущий озоном отрез сукна, лишь провела прохладными пальцами по его сутулой шее, поправляя воображаемый ворот, как Семена Игнатьевича прошибла такая дрожь, что он выронил авоську с дефицитными мандаринами. С тех пор директор базы стал пропадать. По вторникам и четвергам, в дни завоза цитрусовых, база оглашалась начальственным рыком, а сам Семен Игнатьевич, сославшись на внезапный колит, мчался на Сухаревку. Там, в полумраке примерочной, под мерное щелканье портновских ножниц, происходили тайные свидания, смысла которых не понимал и сам директор. Они не говорили о любви. Аглая Прокофьевна лишь склоняла голову набок, смотрела сквозь него и шептала: "Плечо, Семен Игнатьевич, у вас государственное, а вот горбинка на плече — личная. Ее надобно драпировать иначе". И от этих слов директору хотелось плакать и немедленно переписать на нее свою "Победу".
Но за каждым таким поклонником, словно репей к собачьему хвосту, тянулась цепочка происшествий столь нелепых, что участковый, товарищ Мышкин, только чесал в затылке, составляя протоколы.
После визита к Аглае Прокофьевне у заведующего галантерейным отделом из ГУМа вдруг пропал дар речи. Он мычал и изъяснялся исключительно цифрами артикулов, пока жена не отпоила его святой водой из Елоховского собора. Старший экономист из "Мосводоканала", примерив у портнихи шляпу-котелок, по пути домой вступил в ожесточенную дискуссию с памятником Дзержинскому на площади, доказывая чугунному Феликсу, что тарифы на канализацию завышены, за что был препровожден в отделение. А молодой, подающий надежды поэт, пришедший за свитером "как у Хемингуэя", после примерочной вдруг возомнил себя реинкарнацией Анны Карениной, лег на рельсы трамвая "Б" и был с трудом отловлен вагоновожатым.
Товарищ Мышкин уже собирался брать ателье штурмом, подозревая Аглаю Прокофьевну в спекуляции французским парфюмом или, того хуже, в подпольных валютных операциях, но всякий раз, переступая порог заведения, тушевался. Аглая встречала его в неизменном черном платье-футляре, предлагала чаю из подстаканника с вензелем МПС, и участковый, забыв о казенной кобуре, битый час жаловался ей на тесные сапоги и сварливую тещу.
Сама же Аглая Прокофьевна жила в каморке над ателье, питалась одними черными сухарями и крепким кофе, и сердце ее, казалось, было выточено из того же сухого дерева, что и ее портновские манекены. Она собирала мужские вздохи, как другие собирают гербарий. Ей нравилась власть, нравилось видеть, как рушатся их мелкие, суетливые мирки от одного прикосновения ее пальца к шейному позвонку. Она была уверена, что давно выпила до дна тот сосуд, где обыкновенно плещется бабья тоска.
До тех пор, пока в ателье не явился Он.
Инженер-гидротехник Петр Леонидович. Пришел он не за одеждой. Пришел он по казенной надобности — чинить протекающую батарею в каморке хозяйки. Был он рыж, веснушчат, нескладен, носил очки с одним треснувшим стеклом и совершенно не умел носить костюм. От него пахло канифолью, мокрой ватой и дешевым одеколоном "Шипр". Он был абсолютно, непроницаемо глух к ее чарам. Когда Аглая Прокофьевна, решив ради забавы пустить в ход все свое потаенное оружие, наклонилась над ним, пока он возился с разводным ключом под чугунной "гармошкой", и позволила шелковому локону коснуться его виска, Петр Леонидович лишь чихнул, уронил на ногу тяжелую гайку и пробасил: "Извиняюсь, гражданочка, сквозит у вас. Дует прямо в темечко, вот и сопли. Вы бы фрамугу законопатили".
И тут случилось страшное. Сердце Аглаи Прокофьевны, этот старый, засушенный цветок, вдруг дал побег. Оно не просто дрогнуло — оно ухнуло куда-то в подол, а потом рвануло вверх, к горлу, забившись пойманной птицей. Инженер, этот нелепый, пахнущий подвалом человек, не видел в ней ни роковой женщины, ни парижской сирены. Он видел в ней просто хозяйку с холодной батареей. И эта абсолютная, первозданная обыденность ударила Аглаю сильнее всякого приворотного зелья.
С этого дня Сухаревская площадь погрузилась в настоящий морок.
Аглая Прокофьевна потеряла сон. Она начала шить. О, как она шила! Игла в ее руках летала с демонической скоростью. Она извела лучший английский твид, чтобы сшить Петру Леонидовичу пальто. Она кроила его по ночам, при свете тусклой лампочки, и порола швы трижды. Она вложила в подкладку этого пальто всю свою нерастраченную, темную, почти инфернальную страсть. Она вшила в воротник прядь своих волос, а в карман — засушенный лепесток чайной розы, купленной по случаю на Тишинке. Она хотела околдовать его не взглядом, а сукном. Сделать так, чтобы, надев это пальто, он почувствовал тяжесть ее любви, как чувствуют тяжесть намокшего от дождя сукна.
Тем временем нелепые происшествия на площади достигли апогея. Завмаг Семен Игнатьевич, не допущенный более в святую святых примерочной, сошел с ума окончательно. Он скупил в Елисеевском гастрономе весь запас зернистой икры, вывалил ее на капот своей "Победы" посреди площади и кричал, что это — звезды, и он теперь будет на них гадать. Участковый Мышкин, отчаявшись вразумить директора базы, сам впал в меланхолию, перестал стричься и начал писать грустные верлибры о несовершенстве социалистической канализации.
А Петр Леонидович ничего не замечал. Он чинил трубы, ругал ЖЭК и ходил в своем старом, залитом мазутом ватнике.
Наконец, в один из февральских вечеров, когда вьюга гнала по Сухаревке поземку из талого снега и старых газет, Аглая решилась. Она спустилась в подвал, где жил инженер, и протянула ему сверток.
— Примерьте, Петр Леонидович, — сказала она, и голос ее, привыкший повелевать, предательски дрогнул. — Это теперь ваше. По квитанции. За ремонт.
Инженер, сопя, развернул бумагу. Перед ним лежало произведение искусства. Твид цвета мокрого асфальта, идеальная линия плеча, ручная стежка. Петр Леонидович растерянно оглядел свое пузатое, пахнущее подвалом жилище, посмотрел на Аглаю, потом на пальто.
— Гражданочка, — пробасил он виновато. — Да куда ж я в таком? У меня ж на объекте глина, раствор. Я его за один день угваздаю. Мне бы телогреечку какую, попроще. А это... это ж прямо как у английского атташе.
Он говорил, а Аглая чувствовала, как земля уходит из-под ног. Вся ее власть, все ее колдовство, все эти мужские судьбы, сломанные в тесной примерочной, — все это разбивалось о его треснутое стекло очков и запах канифоли. Он не хотел ее магии. Он хотел телогрейку.
И тогда в ней проснулась та самая, настоящая, не салонная, а гоголевская чертовщина. Воздух в подвале сгустился, лампочка Ильича под потолком замигала синим пламенем. Аглая шагнула к нему, и глаза ее из темных стали желтыми, кошачьими.
— Надевай, — прошипела она, и от этого шипения с труб сорвало старую паклю. — Надевай, инженер! Я вшила в него свою душу. Ты будешь носить меня на своих плечах! Ты будешь чувствовать меня спиной, когда пойдешь на свои чертовы трубы! Ты забудешь свою глину, свой "Шипр", свою тещу! Ты будешь видеть только меня!
Она кричала, а пальто на кровати вдруг зашевелилось. Сукно пошло рябью, воротник сам собой приподнялся, пустые рукава изогнулись, словно приглашая. Это было уже не пальто, а кокон, саван, ловушка из английской шерсти.
Петр Леонидович побледнел. Он не был трусом, он был советским инженером, и его материалистическая картина мира дала трещину. Он увидел, как из глаз женщины на него смотрит сама Бездна. Он перекрестился свободной левой рукой (правая все еще держала ватник), попятился, споткнулся о ведро с песком и рухнул на пол.
В ту же секунду морок схлынул. Лампочка загорелась ровным желтым светом. Пальто на кровати лежало мертвым, тяжелым комом. Аглая Прокофьевна осела по стене, хватая ртом воздух. Она посмотрела на свои руки — они дрожали. Она посмотрела на инженера. Тот сидел на полу, бледный, с трясущимися губами, и смотрел на нее с ужасом праведника, узревшего черта.
— Я... я лучше в ватнике, — пролепетал он. — Ей-богу, гражданочка. В ватнике оно как-то... душевнее.
И, подхватив свои инструменты, он, не чуя под собой ног, выкатился из подвала, забыв на табурете свой треснувший очковый окуляр.
Аглая Прокофьевна осталась одна. Она сидела на ледяном кафеле подвала, смотрела на пальто и вдруг разрыдалась. Но плакала она не от несчастной любви. Она плакала от омерзения. Впервые в жизни она посмотрела на себя со стороны, и увиденное ей не понравилось. Она увидела старую, сухую, одинокую ведьму, которая пыталась купить любовь, вшив ее в сукно. Она поняла, что все эти годы очаровывала мужчин лишь потому, что смертельно боялась их равнодушия. А единственный человек, которому она была действительно нужна — чтобы починить батарею, — бежал от нее в ужасе.
Она поднялась. Подошла к пальто. Провела рукой по идеальному лацкану. Вынула из кармана засушенный розовый лепесток и растерла его в пыль. Затем взяла огромные портновские ножницы.
На следующий день Сухаревская площадь проснулась от небывалого шума. Из дверей "Парижского шепота" доносился треск разрываемой ткани. Аглая Прокофьевна, в одном халате, с растрепанными волосами, крошила английское сукно, шелковую подкладку и свою неудавшуюся душу на мелкие лоскуты. Она резала их безжалостно, превращая произведение искусства в ворох тряпья.
А через неделю ателье закрылось. На двери появилась лаконичная надпись: "Помещение сдается". Аглая Прокофьевна исчезла. Говорили, что уехала в Тулу, к тетке. Другие шептали, что ушла в монастырь под Звенигородом. Третьи уверяли, что видели ее на Даниловском рынке, где она торгует старыми пуговицами, нанизанными на суровую нитку, и в глазах ее больше нет никакой тайны — лишь вековая, спокойная усталость.
А Петр Леонидович так и ходит в своем мазутном ватнике. И только изредка, в особенно промозглые февральские вечера, когда дует прямиком в темечко, он поеживается, хотя ватник толст и тепел, и ему кажется, что за спиной стоит кто-то невидимый, пахнущий утюгом и горькой полынью, и недовольно поправляет воротник, которого нет. Товарищ Мышкин перестал писать стихи, но с тех пор носит исключительно готовые костюмы с фабрики "Большевичка", боясь даже близко подходить к портновским ножницам. А на месте "Парижского шепота" снова открыли керосиновую лавку, и пахнет там по-прежнему скипидаром, отчаянием и чем-то неуловимо пряным, въевшимся в сами кирпичи старой Сухаревки.
Свидетельство о публикации №226111401961