Бесстыдные тайны переулков Замоскворечья
В одном из таких домов, в квартире на втором этаже, где половицы вздыхали с таким надрывом, будто помнили еще купчиху с бородавкой на подбородке, обитала супружеская чета Пузыревых. Снаружи это была самая благопристойная ячейка советского общества. Аркадий Илларионович, мужчина с лицом, похожим на плохо пропеченный блин, служил старшим экономистом в тресте, где главной его страстью было перекладывание бумаг из левой стопки в правую. Супруга его, Глафира Прохоровна, дама монументальная, с шеей, перетянутой сеткой невидимых жил, пекла по четвергам пироги с капустой, от которых по всему двору разило таким благочестием, что даже участковый милиционер снимал фуражку. По воскресеньям они ходили в кинотеатр "Ударник", а по субботам протирали сервант фланелевой тряпочкой.
Но стоило замоскворецкой ночи накинуть на переулки свое чернильное покрывало, как благопристойность эта трескалась по швам, точно старые дамские панталоны.
Истинной страстью Аркадия Илларионовича были не квартальные отчеты, а голоса. Не те голоса, что вещали из радиоточки гимны труду, а голоса потусторонние, дребезжащие, застрявшие где-то между телефонной трубкой и преисподней. В спальне, за плотной гардиной, стоял у него секретер красного дерева, а в секретере, среди квитанций за газ и просроченных облигаций, прятался трофейный немецкий микрофон на тяжелой ножке. Аркадий Илларионович не был шпионом. Он был медиумом районного масштаба. Выключив везде свет и оставив лишь синюю лампадку под иконой, он склонялся к микрофону, и из его горла начинали течь чужие речи. Он вещал густым басом за утопленника с Пятницкой, шамкал беззубым ртом за купеческого приказчика, а порой, надувая щеки, сипел голосом дореволюционного извозчика, жалуясь на дороговизну овса. Глафира Прохоровна в эти минуты сидела рядом в ночном чепце, сложив на коленях пухлые руки, и вела протокол. Для нее это было высшее проявление семейной близости. Она не понимала ни слова из этих астральных докладов, но сам звук голоса мужа, становившегося чужим, вызывал в ней трепет, какой, верно, испытывает старая дева, впервые попавшая в цирк.
Так текла их жизнь, скрытая от бдительного ока общественности, пока в начале мая в их квартиру, в проходную комнату с окном на общую кухню, не вселилась квартирантка.
Звали ее Аглая, и была она существом из другого, не замоскворецкого теста. Прислали ее по распределению в какой-то ведомственный архив, и была она тонка, прозрачна, с глазами цвета выцветшей на солнце фотопленки. От нее пахло озоном, типографской краской и легким, едва уловимым безумием. Она не здоровалась с соседками на лавочке, не щипала за жирные бока кур на коммунальной кухне и, что было совсем уж возмутительно, не задергивала штор. По вечерам она сидела у своего окна, поджав ноги, и смотрела не на улицу, а сквозь нее, в черное зеркало неба.
Пузыревы поначалу приняли ее за пустое место. Но пустое место, как известно, обладает свойством всасывать в себя чужие тайны.
В одну из таких ночей, когда Аркадий Илларионович, нацепив на голову дуршлаг (для лучшей проводимости космических сигналов), готовился к сеансу связи с загробным миром бухгалтеров, дверь в их спальню тихо приотворилась. На пороге стояла Аглая. На ней была лишь мужская рубаха, надетая на голое тело, а в руках она держала старый, еще трофейный, патефон без пластинки.
Глафира Прохоровна, прервав протокол на полуслове (приказчик как раз жаловался черту на недостачу изюма), издала звук, похожий на спускаемый пар. Аркадий же, не смутившись ни на йоту, лишь медленно повернул к девушке свое налившееся свекольным соком лицо.
— Вы, сударыня, изволите мешать астральной проекции, — прогудел он, но уже не басом утопленника, а своим собственным, чиновничьим тенорком.
Аглая не ответила. Она подошла к секретеру, поставила на него пустой патефон и покрутила ручку. Раздался сухой, царапающий треск, словно по стеклу водили гвоздем. Девушка закрыла глаза, запрокинула голову, и ее тонкая шея напряглась.
И тут случилось то, от чего монументальная Глафира Прохоровна сползла с кровати на пол, запутавшись в полах ночной сорочки. Из горла Аглаи полился звук. Это не был голос. Это была чистая, концентрированная пустота, облеченная в акустическую форму. Звук был похож на то, как если бы в пустом жестяном ведре пересыпали сухой лед. Он не имел тембра, он не имел пола, он вибрировал на такой частоте, что фарфоровые слоники на комоде мелко задрожали, а синий огонек лампадки вытянулся в дрожащую иглу.
Аркадий Илларионович замер с открытым ртом. Его немецкий микрофон, до этого покорно ловивший астральную чепуху, вдруг взвыл, подавился и выплюнул сноп белых искр. Лампочка в люстре лопнула с жалобным звоном.
Аглая открыла глаза. Пустота из ее горла исчезла так же внезапно, как и появилась. Она молча взяла свой патефон, кивнула застывшим супругам и вышла, бесшумно притворив за собой дверь.
С той ночи порядок в доме Пузыревых дал течь.
Привычный мир Аркадия Илларионовича, построенный на фантомных голосах, рухнул. Его микрофон теперь молчал. Сколько ни дул он в мембрану, сколько ни менял позы, из динамика не доносилось даже шипения. Его дар, его постыдная страсть, оказался жалкой жестяной игрушкой перед лицом того, что исторгала из себя эта тонкая девица. Аркадий похудел, пожелтел, и на квартальных отчетах у него начали проступать пятна, похожие на плесень. Он стал бояться ночи. Он начал слышать голоса без всякого микрофона. Они лезли к нему из вентиляционных решеток, из слива в ванной, из гулкой пустоты унитазного бачка. Это были голоса реальных, живых соседей, но говорили они вещи, от которых у экономиста стыл в жилах казенный портвейн "777". Дворничиха Парасья, оказывается, по ночам жгла в тазу кроличьи лапки. А участковый милиционер плакал в подушку, потому что боялся собственной жены.
Глафира Прохоровна, потеряв свой тихий уют вечерних протоколов, нашла утешение в еде. Но теперь ее пироги с капустой приобретали странный, тревожный привкус. Она пекла их с остервенением, швыряя тесто об стол так, что соседи снизу стучали по батареям. Она смотрела на дверь комнаты Аглаи с темной, первобытной ревностью. Ей казалось, что квартирантка украла у нее не просто мужа, а саму плоть их брака, оставив вместо нее звенящую, мучительную пустоту.
А по Замоскворечью поползли слухи. Соседи, те самые, чьи тайны теперь мучили Аркадия, начали замечать неладное. По ночам из квартиры Пузыревых больше не доносилось мерное бормотание. Теперь оттуда несся глухой, утробный вой, в котором не было ничего человеческого. Иногда он прерывался звуками, похожими на падение мешков с мокрым песком. А порой, в самые глухие предрассветные часы, когда даже запойные алкоголики у подъезда забывались тяжелым сном, из форточки Пузыревых вырывался многоголосый хор.
Старухи на лавочке крестились. Они слышали, как из окна льются речи на латыни, прерываемые стуком пишущей машинки, хотя никакой машинки у Пузыревых отродясь не водилось. Мальчишки клялись, что видели, как по карнизу их дома ползет огромная, черная тень с лицом Аркадия Илларионовича, но с тремя парами глаз. Участковый, тот самый, что плакал в подушку, трижды поднимался к ним с проверкой паспортного режима, но каждый раз, стоило ему занести руку, чтобы постучать, как из-за двери доносился звук льющейся в стакан густой, тягучей жидкости, и ноги сами уносили его вниз по лестнице.
Апогей наступил в середине июля, в ту самую ночь, когда над Москвой висел такой густой, липкий смог, что фонари казались погребальными свечами.
Глафира Прохоровна, доведенная до исступления ревностью и запахом чужого озона, схватила скалку. Она решила покончить с источником порчи. Но, распахнув дверь в комнату мужа, она замерла.
Аркадий Илларионович стоял посреди комнаты на четвереньках. Его лицо было вывернуто к потолку, кожа на шее туго натянулась. Рот его был открыт неестественно широко, разрывая углы губ. А из этого рта, из этого рыхлого, чиновничьего нутра, выходил не один звук. Там, в тесной коробке его грудной клетки, билась, ворочалась и скрежетала целая толпа. Пузырев был полон. Он стал сосудом. Голоса Аглаи, которые он так и не смог поймать, нашли другой, более податливый, более рыхлый материал. Из него говорили все: утопленник с Пятницкой, приказчик, извозчик, дворничиха Парасья, плачущий милиционер и еще сотни безымянных замоскворецких душ, веками копивших свою бесстыдную, кухонную, погребальную мерзость.
В дверях стояла Аглая. Она больше не держала патефон. Она просто смотрела на вибрирующее, исходящее слюной и хрипом тело экономиста. В ее прозрачных глазах отражался весь этот многоголосый ад. Она не управляла ими. Она была просто иглой звукоснимателя, которая, опустившись на пластинку этого города, сорвала с нее весь старый, заезженный джаз и обнажила первобытный, скрежещущий гул.
Глафира Прохоровна выронила скалку. Она смотрела на мужа и понимала страшную, простую вещь: их брак, их сервант, их пироги с капустой и их астральные протоколы были лишь тонкой пленкой на поверхности выгребной ямы. А Аглая была тем гвоздем, который проткнул эту пленку.
Внезапно хор внутри Аркадия смолк. Наступила такая тишина, что стало слышно, как на другом конце переулка бьется о стекло муха. Тело экономиста обмякло и рухнуло на пол, как мешок с опилками. Он был пуст. Абсолютно, звеняще пуст.
Аглая перевела взгляд на Глафиру. Она не улыбнулась. Она просто сделала едва заметный, приглашающий жест рукой.
И монументальная Глафира Прохоровна, жена старшего экономиста, хранительница очага и любительница фланели, сделала шаг вперед. Она перешагнула через тело мужа, подошла к Аглае, опустилась перед ней на колени, уткнулась лицом в грубую ткань мужской рубахи и открыла рот.
С улицы, сквозь густой июльский смог, донесся звук. Это не был крик. Это был ровный, монотонный гул работающей типографии, в котором вдруг прорезался высокий, чистый голос дореволюционного граммофона, поющего о розах и разлуке.
А в соседней квартире, у дворничихи Парасьи, вдруг сама собой вспыхнула и тут же погасла газовая конфорка, оставив в воздухе легкий запах серы и остывающего студня. Замоскворечье приняло новую жертву в свою тихую, бесстыдную литургию, и лишь желтые тюлевые занавески на окнах чуть колыхнулись, скрывая от посторонних глаз очередной акт этой вечной, пыльной московской мистерии. Ночь сомкнулась над переулком, густая и непроглядная, как чернила в дешевой советской авторучке, навсегда запечатывая внутри стен новый, пугающий порядок вещей.
Свидетельство о публикации №226111401963