Запретная любовь на Ленинских горах

В тысяча девятьсот шестьдесят пятом году, когда весна в Москве выдалась на удивление слякотной, а асфальт на проспекте Вернадского еще не просох от талого снега, в высотном исполине на Ленинских горах случилось событие, перевернувшее размеренный быт филологического факультета. В общежитие для аспирантов и преподавателей, в ту самую его часть, что окнами смотрит на серую, вечно волнующуюся ленту Москвы-реки, въехала Агриппина Илларионовна Штольц.
Назвать ее просто преподавательницей не поворачивался язык ни у одного из обитателей башни. Это была женщина лет тридцати пяти, сложенная так, словно природа, устав лепить хрупких советских комсомолок, решила взять в руки тяжелый, почти мужской резец. В ней не было ничего от привычной академической сухости. Ее волосы, цвета воронова крыла, никогда не знали бигуди и вечно пребывали в состоянии мятежного, вольного беспорядка. Глаза же, огромные, влажные, цвета перезревшей вишни, смотрели на мир с такой жадной, ненасытной тоской, что у встречных мужчин перехватывало дыхание, а у женщин сводило скулы от глухой, необъяснимой злобы.
Говорили, что Агриппина Илларионовна читает спецкурс по Серебряному веку, но лекции ее больше походили на спиритические сеансы. Она не вещала с кафедры, она металась по аудитории, и голос ее, низкий, с легкой, почти кавказской хрипотцой, заставлял студентов забывать о конспектах. Она говорила о любви, которая испепеляет, о страсти, что сродни безумию, о том, что советский человек, строящий коммунизм, обязан прежде всего построить чудовище внутри собственной души, дабы познать границы дозволенного.
Первым пал, словно подкошенный невидимой косой, аспирант кафедры теоретической физики, некто Аркадий. Был он юноша бледный, очкастый, с вечно прилипшей к нижней губе сигаретой без фильтра и головой, набитой формулами квантовой механики. Он ходил на ее лекции, не понимая ни единого слова, но глядя, как в вырезе ее простого ситцевого платья ходит ходуном тяжелая, свободная грудь. Вскоре Аркадий перестал появляться в лабораториях. Его видели в сквере под башней, где он, дрожа всем телом, читал ей вслух Блока, а она, запрокинув голову, хохотала так, что с лип осыпались только-только наметившиеся почки.
За Аркадием последовали другие. Словно невидимый, но густой и липкий туман, исходящий от Агриппины Илларионовны, окутал мужское крыло общежития. Староста курса, комсорг, подающий надежды поэт-верлибрист, даже один суровый вьетнамец, изучавший политэкономию социализма — все они поочередно теряли волю, сон и партийную бдительность.
Скандал назревал медленно, как нарыв. Сначала это были лишь шепотки в очередях за кефиром. Затем, на закрытом заседании факультетского бюро ВЛКСМ, где воздух был так густ от табачного дыма, что его можно было резать ножом, прозвучало слово "аморалка". Заведующий кафедрой, человек с лицом, похожим на плохо пропеченный блин, требовал немедленного выселения.
— Это же вертеп! — брызгал он слюной, стуча сухим пальцем по зеленому сукну. — Она их развращает! Она вливает в молодые, неокрепшие умы яд декаданса!
Но Агриппина Илларионовна на ковер не явилась. Она принимала у себя в комнате, пропахшей духами "Красная Москва" и дешевым портвейном, сразу троих. Когда к ней постучали, она открыла дверь в одном шелковом халате, накинутом на голое тело, и, смерив посыльного от деканата тяжелым, пьяным взглядом, произнесла лишь одну фразу:
— Передайте вашему блиноподобному функционеру, что темперамент не входит в номенклатуру товаров, распределяемых по талонам.
Сплетни в башне обрели плотность осязаемую. Девушки из соседнего крыла, те самые серые мышки в одинаковых кримпленовых платьях, смотрели на дверь ее комнаты так, как смотрят на разверзшуюся могилу. Они знали: за этой дверью происходит нечто, не предусмотренное уставом МГУ и моральным кодексом строителя коммунизма. Там пьют сухое вино из граненых стаканов, там спорят до хрипоты о смысле бытия, и там, в сизом папиросном чаду, совершается грех — не плотский, нет, во всяком случае, не только он, а грех куда более страшный: грех абсолютной, ничем не стесненной свободы.
А в самом низу, в гулком, пахнущем сыростью и кошками подвале, где располагалась каптерка, жил университетский сторож Прохор Лукич. Человек этот был древний, как сама брусчатка Красной площади. Он помнил еще те времена, когда в этих стенах планировалось разместить гостиницу "Интурист", и знал все тайные ходы высотки. Днем Лукич дремал на топчане, укрывшись шинелью, а ночью совершал свой бесконечный обход.
И вот с недавних пор в его стариковскую душу закралась тревога. Проходя мимо преподавательского крыла, он всякий раз замедлял шаг. На четвертом этаже, в окне комнаты Агриппины Илларионовны, ему чудилось движение.
Сначала он думал — сквозняк. Но шторы там были тяжелые, плотные, советские, такие от простого ветра не колыхнутся. Потом решил — студенты-шутники. Но какие шутники станут каждую ночь, ровно в три часа пополуночи, когда даже самые отчаянные гуляки проваливаются в мертвый сон, маячить в окне?
Лукич купил в хозяйственном магазине на Мосфильмовской бутылку самой дешевой водки, дабы укрепить дух, и в следующую смену занял пост в нише за лифтом.
Ночь выдалась глухая. Башня спала, лишь гудели где-то в шахтах лифтов невидимые моторы. Лукич смотрел на четвертый этаж. И ровно в три часа, словно по невидимому сигналу кремлевских курантов, шторы в окне Агриппины Илларионовны дрогнули и разошлись.
Фигура, появившаяся там, не принадлежала ни мужчине, ни женщине. Это был высокий, неестественно тонкий силуэт. Он не стоял на подоконнике, нет, он словно висел в воздухе, прижавшись лицом к стеклу. Лукич, несмотря на выпитую для храбрости водку, почувствовал, как волосы на его голове зашевелились. У фигуры не было лица в привычном понимании — там, где должны были быть глаза и рот, клубилась лишь густая, аспидная тень. Но сторож, человек старой закалки, твердо знал: это не тень. Это было Ничто, пустота, заглядывающая в теплый, грешный мир советского общежития.
Фигура медленно провела по стеклу длинными, неестественно белыми пальцами. Звук, который Лукич услышал сквозь двойные рамы, не был похож на скрип. Это был звук, с которым мокрая тряпка стирает с доски написанную мелом формулу.
Сторож перекрестился дрожащей рукой, чего не делал с сорок третьего года, и на ватных ногах попятился в свою каптерку. С той ночи он начал пить по-настоящему, горько, и всем, кто соглашался слушать, бормотал одно и то же:
— Ходит. Каждую ночь ходит. Высматривает. Выпивает их через стекло, аспид. Молодость их выпивает, мозги их ученые высасывает. Не женщина она, братцы. Она — омут.
А тем временем Агриппина Илларионовна продолжала свое разрушительное шествие. Она словно питалась этим скандалом. Чем громче шептались по углам, чем яростнее стучали кулаками в парткоме, тем ярче горели ее вишневые глаза. Она завела себе новое развлечение: собирала своих юных интеллектуалов в комнате, гасила верхний свет, оставляя лишь тусклое золото торшера, и заставляла их исповедоваться.
— Что есть ваша физика, Аркадий? — спрашивала она, перебирая пальцами его жидкие волосы. — Набор мертвых знаков. А что есть ваша поэзия? — поворачивалась она к поэту. — Набор мертвых слов. Вы все мертвецы, граждане. Вы боитесь жить, потому что жизнь — это хаос, а вы привыкли к ячейкам. Я научу вас хаосу.
И она учила. Она ломала их аккуратно, с наслаждением садовода, обрезающего сухие ветви. Она заставляла их ревновать друг к другу, сталкивала лбами, доводила до исступленных, почти женских истерик. В комнате пахло уже не только духами и портвейном, но и безумием.
Кульминация наступила в начале мая. В тот вечер Агриппина Илларионовна выставила всех вон. Она осталась одна, наедине с пустотой, которая внезапно показалась ей невыносимо тяжелой. Она подошла к окну. Внизу, под сенью еще голых деревьев, горели фонари, похожие на желтые одуванчики.
Она прижалась лбом к холодному стеклу. И вдруг увидела его.
Там, внизу, у подножия холма, там, где начиналась темная аллея, стояла та самая фигура. У нее по-прежнему не было лица, но Агриппина, вглядываясь в аспидную пустоту на его месте, вдруг с ужасающей ясностью поняла, что это за лицо. Это было ее собственное лицо — лицо, которое у нее могло бы быть, если бы она никогда не приехала в Москву, если бы вышла замуж за агронома в родной деревне, если бы родила троих детей и умерла от надсады в сорок лет. Это была ее непрожитая, плоская, серая жизнь, которая теперь пришла забрать ее нынешнюю — буйную, грешную, живую.
Она отшатнулась от окна. Сердце, ее необыкновенный, бешеный темперамент, вдруг дало сбой и ухнуло куда-то в ледяную пропасть. Ей стало страшно. Впервые за долгие годы ей стало страшно не понарошку, не в порыве декадентской игры, а так, как страшно зайцу под бороной.
В этот момент в дверь постучали. Не робко, как стучат студенты, а властно, тяжело.
— Агриппина Илларионовна, откройте. Милиция.
На пороге стоял декан, парторг, комендант общежития и, что было совсем уж дико, бледный как полотно Прохор Лукич, которого, видимо, вытянули из каптерки для свидетельских показаний.
— Собирайтесь, гражданка Штольц, — деревянным голосом произнес декан. — Вы отчислены. И уволены. За систематическое моральное разложение. За организацию притона. За... — он запнулся, ища подходящее слово в уставе, но так и не нашел.
Агриппина молчала. Она смотрела на их серые, плоские лица, на одинаковые шляпы, на галстуки, туго стягивающие кадыки. И вдруг она рассмеялась. Она хохотала так громко, так истерически, что зазвенели стаканы в серванте. Она смеялась над их страхом, над их убогой правотой, над тем, что они посмели прийти за ней с милицией, как за мелкую воровку.
Ее вывели под руки. Она шла по коридору, высоко подняв голову, и на ее губах играла торжествующая, почти безумная улыбка. За ней, спотыкаясь и размазывая по щекам пьяные слезы, брел Аркадий. Он что-то кричал про диссертацию, про то, что без нее ему не жить, но она даже не обернулась.
Когда за ней закрылись тяжелые двери лифта, в башне повисла тишина. Мужчины в коридоре переглядывались, чувствуя себя одновременно и победителями, и полными ничтожествами.
А глубокой ночью, когда комиссия уехала, а общежитие снова погрузилось в сон, Прохор Лукич, мучимый сушью и невыразимым ужасом, снова поднялся на четвертый этаж. Он подошел к двери ее комнаты. Замок был взломан.
Он толкнул дверь. Комната была пуста. Стерильно, пугающе пуста. Ни мебели, ни книг, ни одежды. Лишь на паркете, у самого окна, темнело большое, влажное пятно, очертаниями до странности напоминающее женскую фигуру. А на стекле, с обратной, наружной стороны, кто-то вывел пальцем длинную, неразборчивую формулу, в которой старый сторож, сам того не понимая, узнал перевернутый интеграл.
Луны в ту ночь не было. Лукич долго стоял в пустой комнате, слушая, как за окном шумит ветер. А потом, сам не зная зачем, он подошел к окну и отдернул тяжелую штору.
Там, на темном стекле, отражалась вся комната. И в этом отражении, прямо за спиной сторожа, стояла Агриппина Илларионовна. Она была в том же ситцевом платье, в котором приехала год назад. Она смотрела на него своими вишневыми глазами, и в них больше не было ни тоски, ни безумия. В них была лишь бесконечная, спокойная, вязкая пустота.
— Ну что, Лукич, — сказала она, и голос ее был теперь тихим, как шелест осенних листьев. — Допился? Теперь сторожи.
Сторож открыл рот, чтобы перекреститься, но рука его намертво примерзла к груди. А фигура в зеркале медленно улыбнулась, шагнула вперед и прошла сквозь него, как проходит сквозь воду утренний туман.
Когда Прохор Лукич очнулся, он лежал на полу пустой комнаты. Занимался рассвет. Он поднялся, шатаясь, вышел в коридор и побрел к себе в каптерку. С тех пор он больше никогда не пил. Он просто ходил по этажам, подтыкая одеяла спящим студентам, и если кто-то из них во сне начинал звать какую-то Грушу, Лукич лишь тяжело вздыхал, доставал из кармана ключ с огромным деревянным брелоком и молча осенял спящего широким, размашистым крестом. А по ночам он больше не смотрел в окна четвертого этажа. Он знал: теперь она смотрит оттуда всегда. И не только она. Там, в темном стекле, теперь отражались все — и бледный физик Аркадий, и поэт, и вьетнамец, и сам декан с лицом плохо пропеченного блина. Все они стояли там, прижавшись к стеклу с той стороны, и чего-то ждали, глядя на огни просыпающейся Москвы. А мимо них, внизу, по Ленинским горам, уже бежали первые утренние трамваи, везущие на лекции новых, свежих, ничего не подозревающих мальчиков и девочек.


Рецензии