Сорок седьмой

Знаю я одного человека. Виктор Петрович. Зелёный был. Не в смысле незрелый. А в смысле — за природу. Гринпис, экология, углеродный след. Он этот след, товарищи, чувствовал. Прямо подошвой.

И выступал. Яро. На собраниях. На кухне. В лифте. Жена ему говорит: «Витя, вынеси мусор». А он ей: «Ты понимаешь, что пакет будет разлагаться четыреста лет?» Она ему: «А борщ будет разлагаться в тебе три часа, если не поешь». Но он не сдавался. Он был идейный.

И главное — транспорт. Он всем говорил: «Автомобиль — это грех! Вонь! Выхлоп! Садитесь в автобус! Автобус — это коллективное спасение!» Говорил красиво. С трибуны. С табуретки. Из окна. И вот, чтобы не быть голословным, сел он в автобус. Сорок седьмой. Маршрут «Вокзал — Рынок». Путь, так сказать, к народу. К его запахам.

Двери открылись. И ему навстречу вышло оно. Не запах. Не вонь. А именно оно. Живое. Многослойное. Как торт, только наоборот. Сначала — мокрая шерсть. Потом — чеснок. Потом — что-то техническое, будто кто-то в салоне менял тормозные колодки. А сверху, как вишенка, — бабушкин пуховый платок, который не стирался с восемьдесят третьего года.

Он вошёл. Держится. Он же идейный. Он за зелёных.

А рядом гражданин. Ест. В автобусе. Не бутерброд. Селёдку. С луком. Из пакета. На газете. И смотрит на него с вызовом. Как будто это он, зелёный, гражданину мешает. Как будто это ему, Виктору Петровичу, тут не место со своей экологией, а гражданину — с селёдкой — здесь и дышать в радость.

Виктор Петрович не выдержал. Повернулся.

— Простите. Простите, мужчина. Вы не могли бы... прекратить?

— Чего?

— Вот это. Поедание. В замкнутом пространстве. У нас тут, понимаете ли, экосистема. Сорок человек. А вы в неё — селёдку.

Он жевал. Спокойно. Как человек, который не торопится никуда, кроме себя.

— А мне куда её? В карман? Она мокрая.

— Не в карман! В контейнер! В биоразлагаемый! А не в газету! У вас тут, между прочим, «Вечерний вестник» жиром пропитывается. Это информационный ресурс.

— Это вчерашний вестник. Там кроссворд не сошёлся. Три по вертикали — семь букв. Так что ресурс кончился. А селёдка — началась.

Виктор Петрович мне потом рассказывал — он даже присел от такой философии. Но держится. Он же с трибуны.

— Вы понимаете, что вы убиваете биоразнообразие?

— Я ничего не убивал. Я купил. В пакете. Уже готовую. Она до меня уже не была разнообразием. Она была товаром. Сто девяносто рублей за штуку.

— Но вид! Популяция! Океан!

— Слушай. В океане я не был. А в пакете она была. С луком. Уже нарезанным. Кто-то старался. Я не могу обидеть того, кто старался.

— Вы не можете обидеть рыбу!

— А я не рыбу обижаю. Я её ем. Это разные глаголы. Обижают живого. А я ем готового. Это, знаешь, как с хлебом. Ты же не плачешь над батоном.

— Батон не пахнет!

— А батон и не претендует. А селёдка — заявляет. У неё позиция. С луком. С запахом. С достоинством. Ты её уважаешь — она тебя нет. Справедливо.

На задней площадке двое в это время обсуждали, кто кому должен. Не деньги. Козу.

— Ты мне козу обещал в марте!

— А ты мне забор не доделал! Коза, люди добрые, в автобусе. В общественном. Который везёт сорок человек к рынку. А Виктор Петрович тут — про популяцию.

И Виктор Петрович опять начал:

— Я не обязан уважать ваш обед!

— Не обязан. Но ты сел. Сорок седьмой. Час пик. Мест не было. Ты сам встал рядом с моей селёдкой. Это твой выбор. Не мой.

— Я сел идейно! За коллективный транспорт! За снижение выбросов!

— Ну вот и снижай. Дыши ровно. Не размахивай руками. А я поем. Тихо. Без выбросов. Максимум — луковый выдох.

— Вы... вы не понимаете масштаба. Планета!

— Планета большая. А автобус маленький. И я голодный. И селёдка уже не плавает. Так что масштаб, зелёный, сузился. До газеты. До меня. До этого сиденья. И в этом масштабе я прав.

— А если все будут есть селёдку в автобусе?

— Не будут. Не все любят. Моя жена, например, не любит. Говорит: «Воняешь». А я говорю: «Это не я. Это среда». И ем дальше.

Виктор Петрович мне потом рассказывал — он тогда замолчал. Мужик был прав. В своём масштабе. А его — планетарный — тут, в сорок седьмом, не помещался. Не проходил в двери.

— Я выхожу, — сказал ему Виктор Петрович.

— Выходи. Подыши. Озон, выхлоп, свобода. А мы поедем. Я и она. До конечной.

— А на конечной?

— На конечной я выхожу. Домой. Картошку отварил. Жена ждёт.

— И вам не стыдно?

— За что?

— За всё это! За газету! За запах! За популяцию!

— За популяцию мне не стыдно. Популяция где-то там. А селёдка — здесь. Конкретная. Моя. Сто девяносто рублей. И я её заслужил. Стоял в очереди. Восемь минут.

— Восемь минут — не подвиг.

— Для селёдки — вечность.

Виктор Петрович вышел. Двери закрылись. Автобус поехал. А он остался на остановке. Подышал. Воздух был с бензином. Но его бензин. Честный. Прозрачный. А там, в салоне, воздух был чужой. С биографией. С луком.

Но он, говорит, не сдался. Он же зелёный. Он же с трибуны.

Через неделю сел опять. Утро. Час пик. Зашёл — и сразу понял: тут не экология. Тут выживание.

У двери стоял мужчина в телогрейке. Несмотря на июнь. И он дышал. Ртом. На Виктора Петровича. А в руке — пакет. В пакете — что-то живое. Шевелилось. Крякало. Может, утка. Может, совесть. Неясно.

Кондукторша кричала: «Передаём за проезд! За себя и за того парня!» Какого парня? Какого того? Никто не знает. Но все передают. На всякий случай.

А на сиденье — женщина с авоськой. Из авоськи торчит ботва. И она этой ботвой обмахивается. Как веером. Вокруг неё — ореол укропа. Она сидит в облаке укропа и смотрит в окно с выражением лица человека, который уже всё понял про эту жизнь.

На повороте кто-то упал. Кто-то поймал. Поймавший сказал: «Держись, отец». Упавший сказал: «Я не отец». Поймавший сказал: «Тогда держись, не отец». И все поехали дальше.

Виктор Петрович вышел на четвёртой. Сел на лавочку. Посидел. Подумал.

И знаете, что он мне потом сказал? «Природа — она, конечно, мать. Но автобус — это не природа. Это антиприрода. Это то, что природа придумала, чтобы проверить: а точно ли человек — венец? Может, он просто пассажир. С селёдкой».

Теперь он ездит на машине. Один. В тишине. С закрытыми окнами. Углеродный след — да. Есть. Но его. Личный. Без укропа. Без козы. Без чужого дыхания в затылок.

А на собраниях он больше не выступает. Жена его спрашивает: «А как же экология?» Он говорит: «Экология, милая, начинается с того, чтобы не дышать селёдкой в замкнутом пространстве». Она говорит: «Это не экология». Он говорит: «Это опыт».

И заводит мотор. Тихо. С уважением к себе. К личному. К закрытому окну.

Потому что, господа, назвать себя зелёным — легко. А сесть в сорок седьмой в июне, когда там утка, коза и ботва, — это уже подвиг. И Виктор Петрович на подвиг не подписывался. Он подписывался на спасение планеты. А не на спасение от неё.

Иногда, стою я в пробке, смотрю в окно. Едет сорок седьмой. Трясётся. Пахнет. Едет. И мне кажется — там, на заднем сиденье, гражданин с газетой. Доедает. Жена ждёт. Картошка стынет. Три по вертикали — семь букв. Не сошлось.

И я думаю: может, он прав. В своём масштабе. А масштаб Виктора Петровича — планетарный — он хорош с трибуны. А в автобусе — просто зелёный. Который не выдержал. Который закрыл окно.

И это, господа, тоже экология. Экология нервов. Самая дефицитная. Её не спасёшь. Её можно только закрыть. Изнутри. Стеклоподъёмником.


Рецензии