Управдом с Новослободской улицы

В 1955 году, когда весна на Новослободской улице только-только начала отдирать от фасадов прошлогоднюю штукатурку, в дом номер сорок два, что стоял в глубине двора за чугунной оградой, въехал новый управдом. Звали его Кондратий Илларионович Пузырев. Был он человек совершенно квадратный, с шеей, плавно переходящей в затылок, и глазами цвета мокрого асфальта. До этого Пузырев служил кладовщиком на макаронной фабрике, где навел такой идеальный учет рожков и перьев, что кладовая, казалось, сама дышала по линейке. Теперь же, получив в ведение пятиэтажный кирпичный дом с высокими потолками и гулкими парадными, Кондратий Илларионович вознамерился превратить его в образцовую ячейку социалистического общества, где не будет места ни малейшей энтропии.
Первым делом он сменил замок на двери своей каморки под лестницей. Замок был не простой, а амбарный, с дужкой толщиной в палец, издававший при повороте ключа звук, от которого у дворничихи Марфы замирало сердце. Затем Пузырев вывесил на парадном объявление, написанное на ватмане химическим карандашом. Текст его гласил, что отныне вводится строжайший распорядок. Но главным были не часы уборки лестниц и не график мытья окон. Главным были штрафы.
За скрип дверных петель — пятнадцать копеек в фонд озеленения двора. За громкий смех после десяти вечера — двадцать копеек, ибо смех, по глубокому убеждению Кондратия Илларионовича, расшатывал нервную систему соседей по лестничной клетке и мешал правильному пищеварению. За подозрительно долгий сон — то есть если жилец не подавал признаков жизни до одиннадцати утра в воскресенье — тридцать копеек, так как долгая праздность есть первый шаг к тунеядству.
Дом, доселе живший своей тихой, чадной, коммунальной жизнью, сперва опешил. Потом загудел.
— Это ж надо, смех ему мешает! — басила из-за своей двери преподавательница сольфеджио Агриппина Львовна, у которой от возмущения фальшивил даже внутренний слух. — Я, может, от радости смеюсь, что квартплату снизили!
— А у меня дверь, может, от сырости плачет! — вторил ей из квартиры напротив слесарь-инструментальщик пятого разряда Евтихий, человек жилистый и вечно пахнущий канифолью. — Ей, может, смазки не хватает, а не копеек твоих!
Но Кондратий Илларионович был неумолим. Он завел амбарную книгу в ледериновом переплете, купил на базаре свисток и начал обход. Он не ходил — он патрулировал. Его тень, плоская и зловещая, падала на стены коридоров раньше, чем появлялся он сам. Свисток его издавал звук сухой, казенный, похожий на треск ломающейся сухой ветки.
Первой под штраф попала как раз Марфа. Выметая со второго этажа окурки, она так яростно махнула веником, что старая дверь чулана издала протяжный, тоскливый стон.
— Скрип! — немедленно констатировал Пузырев, материализуясь из полумрака. — Марфа, протокол. Пятнадцать копеек.
— Да помилуй, Илларионыч! — ахнула дворничиха, прижимая к груди веник, как икону. — Это ж дерево мертвое, оно от старости!
— Старость — не оправдание, — отрезал управдом, занося каракули в ледерин. — Старость должна быть тихой.
Жизнь в доме замерла, словно вода в пруду перед грозой. Евтихий смазывал свои петли машинным маслом трижды в день, отчего в подъезде стоял густой дух перегретого железа. Агриппина Львовна зажимала рот ладонью, когда смотрела по телевизору эстрадные концерты, и смеялась только в подушку. А старый бухгалтер Пантелеймон Саввич, имевший привычку спать до полудня, теперь вскакивал в восемь, пил холодный чай и до девяти стоял у окна, делая вид, что изучает передовицу "Правды", лишь бы не попасть под подозрение в долгом сне.
Порядок воцарялся. Пыль, казалось, боялась оседать на перилах. Коты, чувствуя незримую угрозу, перестали орать по ночам. Дом стал чистым, гулким и совершенно мертвым.
И вот в одну из таких мертвых ночей, когда луна висела над Новослободской, как надраенная бляха городового, дом начал мстить.
Началось с малого. Кондратий Илларионович, закончив вечерний обход, вошел в свою каморку, тщательно запер амбарный замок и сел за стол выпить чаю. Он потянулся к жестяному чайнику, чтобы налить кипятку, но рука его замерла на полпути. Из рукомойника в углу донесся звук. Это не был звук капающей воды. Это был звук, с которым капля падает в густую, маслянистую тишину. Пузырев поднял глаза. Капля висела на кране, огромная, похожая на стеклянную слезу. Она сорвалась. Упала. И звук, который она издала, был точь-в-точь похож на скрип дверной петли.
Кондратий Илларионович побледнел. Он медленно, стараясь не дышать, достал из кармана пиджака двугривенный, положил его на край стола и тихо прошептал: "В фонд озеленения".
Следующим утром он вышел на обход с чувством человека, ступающего по тонкому льду. На втором этаже его ждал Евтихий. Лицо слесаря было серым.
— Слышишь, Кондратий? — спросил он шепотом, косясь на свою дверь. — Она ночью сама. Три раза. Скрипнула и замерла. Я не спал, я слышал. Я ей и масла, и сала, а она свое.
Пузырев ничего не ответил, только поправил съехавший набок галстук и двинулся выше.
На четвертом этаже, у квартиры Агриппины Львовны, его остановил истошный, захлебывающийся звук. Дверь приоткрылась, и на площадку выскочила сама преподавательница. Лицо ее было багровым, глаза — круглыми.
— Он смеялся! — выпалила она, тыча пальцем в замочную скважину. — Я сплю, а за дверью — хохот! Басовитый, утробный! Как в театре! Я к глазку — там тьма кромешная, а хохочет! Я ему в замочную скважину "Караул!" кричу, а он пуще прежнего!
— Кто? — просипел Пузырев, чувствуя, как ледериновый переплет его книги тяжелеет, наливаясь свинцом.
— Дом! — выдохнула Агриппина Львовна и захлопнула дверь, щелкнув английским замком с такой силой, что с потолка посыпалась известка.
Кондратий Илларионович прислонился к стене. Свисток в его кармане вдруг стал невыносимо холодным. Он поднес его к губам, чтобы призвать участкового, но из медного свистка вместо трели вырвался сдавленный, старческий смешок. Пузырев отшвырнул его, и свисток, ударившись о кафель, жалобно звякнул, словно разбился.
А дом только входил во вкус.
В квартире Пантелеймона Саввича, старого бухгалтера, утро началось с того, что одеяло само собой сползло на пол. Пантелеймон Саввич открыл глаза. Было девять утра с одной минутой. Он вскочил, схватил "Правду", но буквы в ней вдруг поплыли, сложились в карикатуру на самого Пузырева, и газета издала громкий, раскатистый храп. Бухгалтер в ужасе перекрестился. Храп перешел в зевок, а затем в тяжелый, неодобрительный вздох. Это вздохнул сам дом, его старые перекрытия, его кирпичная кладка.
К обеду аномалия вышла за пределы квартир. Лестничные пролеты начали жить своей жизнью. Если кто-то пытался сбежать по ступенькам вниз, чтобы избежать встречи с управдомом, лестница становилась бесконечной. Человек бежал, задыхался, а площадка первого этажа не приближалась, а лишь издевательски дымилась где-то внизу. Зато если жилец шел медленно, виновато понурив голову, ступени сами несли его наверх, прямо к ледериновому переплету.
Пузырев заперся в каморке. Он сидел в темноте, обхватив квадратную голову руками. Он пытался составить новый протокол, но чернила в ручке высохли, хотя пузырек был полон доверху. Он попытался зажечь свет, но лампочка под потолком начала мигать, вырисовывая на стенах огромные, пляшущие тени в виде штрафных квитанций.
В дверь постучали. Не кулаком, а чем-то тяжелым и гулким, словно бревном.
— Кондратий Илларионович, — раздался голос, который был одновременно голосом Евтихия, Агриппины Львовны, Марфы и еще десятка жильцов. — Выходите. Совещание у нас. Общее собрание жилтоварищества.
Ноги Пузырева стали ватными. Он нащупал в кармане ключи от амбарного замка, но замок, висевший снаружи, вдруг щелкнул сам по себе. Дверь каморки приоткрылась, и в щель потянуло сквозняком. Но это был не сквозняк с улицы. Это пахло старыми обоями, кошачьей шерстью, жареной на комбижире картошкой и — самое страшное — сладковатым запахом человеческого сна.
Пузырев вышел в коридор. Коридор преобразился. Он стал длиннее, выше, и стены его теперь дышали. Обои с мелкими васильками вздымались и опадали, словно грудь спящего великана. Лампочки Ильича горели тусклым, желчным светом. Жильцы стояли вдоль стен. Они не смотрели друг на друга, они смотрели в одну точку — на управдома.
Вперед выступила Марфа. В руках она держала не веник, а его древко, как скипетр.
— Значит так, Кондратий, — сказала она голосом, от которого завибрировали стекла. — Докладай. Почему Евтихию штраф выписал, а сам в рукомойнике скрипишь?
— Я… я не скрипел! — пискнул Пузырев. — Это конденсат! Гидравлика!
— За конденсат в нашем уставе не прописано, — строго заметил невидимый голос Пантелеймона Саввича. — А за скрип — пятнадцать копеек. Извольте в фонд.
Кондратий Илларионович почувствовал, как пол под ним накренился. Дом медленно, со скрипом несмазанной телеги, поворачивался вокруг своей оси.
— И смех, — продолжала Марфа. — Агриппине Львовне протокол за хохот, а сам ночью в каморке своей в подушку кудахтал. Я слышала. Радовался, что Пантелеймон Саввич проспал.
— Я не радовался! — взвизгнул управдом. — Я планировал!
— Смех — он и есть смех, — прогудел дом басом Евтихия. — Двадцать копеек.
Пузырев полез в карман за портмоне. Руки его тряслись так, что монеты падали на кафель с сухим, мертвым звуком. Двугривенные, пятиалтынные, копейки — они катились по полу и исчезали в щелях между плинтусами. Дом всасывал их.
— А теперь главное, — сказал дом голосом Агриппины Львовны, и стены коридора на мгновение покрылись музыкальной грамотой. — Сон.
Пузырев замер.
— Ты, Кондратий, решил, что ежели человек спит долго, так он тунеядец? — спросил дом. — А сам? Третьи сутки из каморки не выходишь. Спишь на казенном стуле. Слюну на протокол роняешь. Это какой сон? Правильный? Или подозрительно долгий?
Кондратий Илларионович открыл рот, чтобы закричать, что он не спит, что он бдит, что он несет службу, но из его горла вырвался лишь протяжный, сладостный зевок. Челюсть свело невыносимой, блаженной судорогой. Глаза начали слипаться. Он почувствовал, как кирпичная кладка дома обнимает его за плечи, как теплая, тяжелая перина.
— Штраф, — ласково прогудел дом. — Тридцать копеек. И прибавь-ка еще рубль двадцать за лицемерие. Это, Кондратий, самая дорогая статья.
Пузырев попытался сделать шаг назад, к спасительной двери своей каморки, но порог его исчез. Стена сомкнулась. Он стоял посреди бесконечного, дышащего коридора. Желтый свет лампочек стал густым, как мед.
— Спи, управдом, — прошептал дом, и этот шепот прошелестел по всем этажам, по всем щелям, по каждой паркетной плашке. — Спи образцово. Тебе на работу не нужно. У тебя теперь вечность.
Веки Кондратия Илларионовича налились свинцом. Он прислонился спиной к стене, и стена мягко приняла его квадратное тело. Последнее, что он увидел, прежде чем провалиться в тяжелый, без сновидений сон — это как из замочной скважины его собственной каморки высунулась прозрачная, сотканная из пыли и лунного света рука, подобрала с пола оброненный свисток и аккуратно повесила его на гвоздик.
А утром жильцы дома номер сорок два проснулись от непривычной тишины. Скрипов не было. Хохота не было. Из-под двери управдома не доносилось ни звука. Марфа толкнула дверь его каморки — она открылась без всякого амбарного замка, легко и гостеприимно.
Кондратий Илларионович сидел за столом, уронив квадратную голову на ледериновую книгу. На его лице застыло выражение глубочайшего, непорочного удовлетворения. В руке он сжимал вечное перо. На открытой странице было выведено каллиграфическим почерком: "Протокол № 1. О взыскании с управдома Пузырева К. И. полной суммы квартплаты за сто лет вперед ввиду подозрительно долгого сна на рабочем месте. Оплачено. Кирпичом и известкой".
С тех пор на Новослободской улице воцарился порядок, какого Москва еще не видывала. Двери перестали скрипеть, потому что дом берег свой сон. Никто не смеялся громко, чтобы не будить управдома. А по воскресеньям жильцы вставали ровно в одиннадцать, пили чай и говорили шепотом, поглядывая на дверь каморки. Иногда им казалось, что за ней кто-то ворочается и бормочет во сне цифры, сводя бесконечный дебет с бесконечным кредитом. Дом был доволен. Он сам стал своим управдомом, и правил им теперь с той безжалостной, бюрократической нежностью, на которую способен только старый, очень уставший кирпич.


Рецензии