Чужая тень на Тверском бульваре

В 1975 году, когда весна в Москве выдалась на редкость слякотной, а асфальт на Тверском бульваре покрылся липкой, графитовой грязью, по нему ровно в семь часов сорок минут утра, как и ежедневно, проследовал Аркадий Аполлинариевич Плюшкин. Был он бухгалтером в тресте озеленения, человеком столь плоским и прозрачным, что, казалось, состоял исключительно из казенных чернил, крахмального воротничка и тихого, виноватого кашля. Его лицо, цвета переваренной картофелины, не имело ни одной запоминающейся черты, а серый драповый макинтош, купленный по талону в универмаге "Москва", делал его похожим на вешалку, забытую в гардеробе после закрытия.
В тот самый день, когда почки на бульварах только-только набухли, источая кислый запах сырой земли, Аркадий Аполлинариевич, ступив на мокрую брусчатку у памятника Пушкину, вдруг ощутил странный, знобящий холодок под лопаткой. Он остановился, поправил съехавший набок галстук-селедку и опустил глаза.
Тень его, длинная и острая от низкого утреннего солнца, вела себя возмутительно. Она не плелась покорно у стоптанных подошв его ботинок, не жалась к чугунной ограде, а выскочила вперед аршина на полтора. Более того — она сорвала с головы несуществующую шляпу и сделала низкий, почти балетный реверанс навстречу идущей навстречу даме в каракулевом пирожке. Дама, дама весьма строгих правил, заведующая овощным отделом, вдруг порозовела, как гимназистка, и, зардевшись, присела в ответном книксене. Аркадий Аполлинариевич же, споткнувшись о собственную ногу, лишь нелепо взмахнул авоськой, из которой торчали хвосты мороженой трески.
— Мерзнет, поди, сердешный, — сочувственно бросила дама, проходя мимо самого Плюшкина, даже не взглянув на него, и одарив его тень еще одной теплой, почти материнской улыбкой.
Аркадий Аполлинариевич хотел было возмутиться, крикнуть, что он вовсе не мерзнет, а даже напротив, страдает от духоты в тесном воротнике, но горло его исторгло лишь привычное: "Кхм-кхм". Он поспешил дальше, стараясь ступать так, чтобы тень вернулась на положенное ей место, под пятки. Но тень заартачилась. Она игриво перепрыгнула через лужу, не замочив воображаемых лаковых туфель, в то время как правый ботинок самого Аркадия Аполлинариевича зачерпнул ледяной воды. Затем она подлетела к лотку с газетами "Вечерняя Москва", бесцеремонно ткнула пальцем в заголовок "БАМ зовет молодежь!" и заговорщицки подмигнула киоскерше. Киоскерша, суровая женщина с усами, почему-то игриво погрозила тени пальцем и отсчитала сдачу с пяти копеек с такой щедростью, словно тень была почетным ветераном труда.
Весь день на службе в тресте озеленения дела шли из рук вон плохо. Цифры в гроссбухе плясали кадриль, дебет никак не сходился с кредитом, а начальник отдела, товарищ Мытников, трижды прошел мимо стола Плюшкина, словно того и вовсе не существовало. Зато тень Аркадия Аполлинариевича, отбрасываемая тусклой лампой дневного света на крашеный пол, вела бурную деятельность. Она то и дело выходила из-под стола, чтобы похлопать по плечу молодую чертежницу Людочку. Людочка, девушка строгих моральных устоев, каждый раз заливалась краской и лепетала: "Ну что вы, Аркадий Аполлинариевич, право, не стоит, я сама…". Когда же сам бухгалтер, набравшись духу, попытался угостить ее карамелькой "Барбарис", Людочка лишь брезгливо поджала губы и пересела за другой кульман.
К вечеру, когда Плюшкин, совершенно измочаленный и оглушенный собственным ничтожеством, вышел на тот же Тверской бульвар, случилось непоправимое. У знаменитого киоска с мороженым образовалась очередь. Аркадий Аполлинариевич, чей желудок требовал пломбира в вафельном стаканчике, дабы хоть как-то подсластить горечь бытия, пристроился в самый хвост. И тут его тень, презрев законы оптики и здравого смысла, отделилась от него окончательно. Она сделала шаг, другой, прошла сквозь спины стоящих впереди граждан, словно они были сотканы из табачного дыма, и оказалась прямо у окошка.
— Пломбир, будьте любезны, — произнесла тень. Разумеется, звука не было, но мороженщица, полная женщина с золотой фиксой, услышала этот беззвучный приказ так отчетливо, словно ей в ухо крикнули в рупор. Она улыбнулась тени самой сердечной из своих улыбок, выдала самый ровный, без единой трещины стаканчик и, порывшись в кармане грязного фартука, добавила сверху вишенку.
Тень изящно приняла лакомство, кивнула и, не расплатившись, поплыла дальше по бульвару. Аркадий Аполлинариевич, протиснувшись к окошку, дрожащими руками протянул пятнадцать копеек.
— А вишенка? — строго спросила мороженщица, глядя сквозь него, как сквозь пустое место. — Вишенка для приличных людей идет. А вы, гражданин, и так обойдетесь. Обойдетесь без излишеств.
С этого дня жизнь Аркадия Аполлинариевича превратилась в тихую, липкую муку. Тень его окончательно обрела наглость. Она начала вставать раньше хозяина. Плюшкин просыпался от того, что солнечный луч бил ему в лицо: это его собственная тень уже стояла у окна и поливала герань, хотя поливать ее полагалось исключительно по четвергам. Она завтракала его настроением, оставляя хозяину лишь изжогу от вчерашних пельменей.
На бульваре же тень превратилась в местную достопримечательность. Ее знали все. Дворник-таджик дядя Ашот оставлял для нее в сугробе самую чистую лопату. Старухи на скамейках, обсуждавшие международное положение, замолкали, когда тень проходила мимо, и почтительно кланялись. Тень останавливалась, слушала их щебетание с умным видом, кивала в самых драматических местах, а потом делала ручкой. Старухи вздыхали: "Благородный человек, Аркадий-то Аполлинариевич, даром что тихий. Душа! А как слушает! Не то что мой, аспид, только телевизор и видит".
Самого же Плюшкина окружающие перестали замечать вовсе. В булочной ему швыряли черствый хлеб, в автобусе наступали на ноги, а в сберкассе кассирша, отсчитывая пенсию, обсчитала его на целый рубль, заявив, что мелочи в кассе нет, и вообще, не мешайте работать приличным гражданам. При этом тень бухгалтера в это самое время стояла у соседнего окошка, и кассирша, выдававшая ей справку о состоянии счета, рассыпалась в любезностях, предлагая перейти на новый, более выгодный вклад.
Постепенно Аркадий Аполлинариевич начал замечать пугающую метаморфозу. Его собственный макинтош стал казаться еще более блеклым, воротнички желтели от пота уже к обеду, а спина сгорбилась так, что нос почти касался шнурков. Он стал прозрачным. Сквозь его грудь можно было смотреть на афишу кинотеатра "Россия". Зато тень, напротив, наливалась плотью. В пасмурные дни она становилась чуть сизой, но плотной, а в редкие солнечные — чернела так густо, что, казалось, могла бы поглотить весь бульвар. От нее начало исходить едва уловимое благоухание — смесь дорогого "Шипра", типографской краски и того неуловимого аромата, который исходит от людей, уверенных в своем праве на жизнь.
Кульминация наступила в начале июня, на собрании месткома. Обсуждался вопрос о выделении путевок в сочинский санаторий "Светлана". Аркадий Аполлинариевич, страдавший хроническим гастритом, мечтал об этой путевке как об избавлении. Он тянул руку, кашлял, тряс своими бумажками с анализами, но товарищ Мытников смотрел в окно, где на ветке тополя сидела ворона.
И тут в кабинет вплыла тень. Она не имела права там находиться, ибо солнце стояло в зените, а окна выходили на север, но тень не нуждалась в физике. Она проплыла над головами, остановилась прямо перед столом Мытникова и беззвучно положила на зеленое сукно невидимую ладонь.
Мытников вздрогнул, словно его ударило током. Он моргнул, протер глаза и вдруг просиял.
— Товарищи! — воскликнул он, вскакивая. — Что ж мы, аспиды, делаем? У нас же есть настоящий герой невидимого фронта! Аркадий Аполлинариевич, душа-человек! Вы ж для треста — что соль для супа. Незаметно, а без вас и есть нельзя! Кто квартальный отчет по клумбам сводил? Тень ваша подсказала? То-то же! Путевку — ему! Самую солнечную палату!
Плюшкин, бледный как полотно, хотел встать и сказать, что отчет сводил он сам, бессонными ночами, глотая цитрамон, что тень его — это морок, оптический обман, дьявольская насмешка мироздания. Но изо рта его вырвалось только тихое, испуганное: "Кхм". Он сел, съежившись, и почувствовал, как по спине потекла холодная струйка.
Путевку оформили на "товарища Плюшкина", но когда Аркадий Аполлинариевич пришел в профком за путевкой и железнодорожным билетом, ему выдали только картонный жетон на диетическое питание в столовой. Сама же путевка, отпечатанная на плотной мелованной бумаге с золотым тиснением, уже лежала в кармане его тени.
Лето вступало в свои права. Тверской бульвар зазеленел, загустел, наполнился липовым цветом и запахом асфальта. Аркадий Аполлинариевич теперь почти не отбрасывал тени. В полдень он был просто серым пятном на плитке. Зато его вторая, черная половина жила полной грудью.
Тень завела знакомства. Она играла в шахматы с гроссмейстером из дома напротив, и тот неизменно ей проигрывал, хотя играл с пустотой. Она читала стихи под памятником Пушкину, и вокруг собиралась толпа, слушавшая в благоговейной тишине абсолютное безмолвие. Прохожие показывали на нее пальцем и говорили детям: "Смотри, вон идет самый порядочный человек на бульваре. Учись, как надо держать спину".
Сам Плюшкин к тому времени превратился в ходячую канцелярскую ошибку. Он путал этажи, забывал, где живет, и питался исключительно хлебными крошками, которые смахивали со столов сердобольные уборщицы, жалея невидимого старичка. Однажды он попытался заговорить с собственной тенью. Он догнал ее у газетного киоска, схватил за ее плотный, пахнущий "Шипром" край и прошептал:
— Отдай… Отдай мне мою жизнь. Я же тебя придумал. Я же тебя содержу. Я плачу за тебя членские взносы в профсоюз!
Тень медленно повернулась к нему. У нее не было лица, но Плюшкин почувствовал на себе тяжелый, насмешливый взгляд. Тень высвободила свой край из его слабых пальцев, затем наклонилась к самому уху хозяина — хотя наклоняться ей было некуда, она и так была на нем — и беззвучно расхохоталась. Это был смех сухой листвы, шелестящей по брусчатке.
В тот вечер, когда стемнело и на бульваре зажглись желтые фонари, Аркадий Аполлинариевич присел на свою любимую скамейку. Он смертельно устал. Он достал из внутреннего кармана перочинный ножик, тот самый, которым обычно точил карандаши в тресте. Руки его тряслись. Он задрал штанину и, зажмурившись, полоснул лезвием по тому месту, где полагалось быть его тени.
Боли не было. Раздался звук, похожий на разрыв мокрого картона. Плюшкин открыл глаза.
Его тень стояла перед ним во весь рост. Она больше не была плоским черным силуэтом. Она обрела объем. Из мрака проступили черты лица — уверенные, с ямочкой на подбородке, которой у Плюшкина никогда не было. На плечах у тени сидел безупречно скроенный пиджак. Она посмотрела на свои руки — они были настоящими, с жилками и родинкой на большом пальце.
Затем тень посмотрела на Аркадия Аполлинариевича. Тот, что сидел на скамейке, стремительно терял остатки материальности. Его макинтош осыпался серой пылью, авоська с треской растворилась в воздухе, а сам он становился все более жидким, прозрачным, похожим на лужу весенней грязи, под которой уже виден прошлогодний окурок.
— Ну, здравствуй, — сказала тень. Голос у нее был бархатный, с легкой хрипотцой, голос человека, который всегда уверен в сдаче. — Спасибо за службу, бухгалтер. Баланс, как видишь, сошелся идеально.
Она перешагнула через то, что еще минуту назад было Аркадием Аполлинариевичем, и пошла по бульвару легкой, пружинистой походкой.
Настоящий Плюшкин, или то, что от него осталось — сгусток казенных чернил, страх перед начальством и тихий кашель — попытался закричать. Но из лужи не доносится крика. Он попытался схватить новую, живую тень за каблук, но пальцы прошли сквозь плотную материю.
Тень обернулась в последний раз, уже подходя к перекрестку с Тверской улицей, где ее ждала та самая дама в каракулевом пирожке. Она улыбнулась.
— Кхм-кхм, — прошелестел Аркадий Аполлинариевич.
Но его уже никто не услышал. Мороженщица у киоска, завидев нового, элегантного господина, сама выбежала к нему навстречу, протягивая пломбир с двойной вишенкой, да еще и на блюдечке. Дядя Ашот почтительно уступил ему дорогу, сметая мусор с его пути. А на скамейке, где он только что сидел, осталась лишь небольшая, быстро высыхающая на летнем ветру лужица, в которой отражались огни вечерней Москвы. В этой луже больше не отражался никто.
А новый Аркадий Аполлинариевич, вдохнув полной грудью запах лип и бензина, расправил плечи и уверенно шагнул в суетливую, прекрасную, принадлежащую только ему жизнь. Тьма послушно легла ему под ноги, готовая бежать вперед, открывать двери и очаровывать мир. Бухгалтерия бытия закрылась на переучет, и дебет окончательно восторжествовал над тем, кто когда-то считал себя его хозяином. На Тверском бульваре зажглись новые фонари, и под ними теперь танцевала только одна тень — яркая, плотная и совершенно счастливая. А где-то глубоко под слоем городского праха, в сырой московской земле, навсегда затих последний, виноватый кашель скромного человека, отдавшего свою суть ради чужой осанки.


Рецензии