Проклятие магазина на Садовой

В одна тысяча девятьсот пятьдесят первом году, когда Москва, отряхивая с плеч послевоенную пыль, примеряла на себя строгий, накрахмаленный китель сталинского ампира, на Садовой улице, в самом ее пыльном, зажатом между трамвайными рельсами и серыми дворами-колодцами изгибе, стоял продуктовый магазин. Здание его, приземистое и пузатое, с облупившейся желтой краской, напоминало старую, забытую на полке жестяную банку из-под монпансье. Окна его, забранные изнутри решетками из толстой проволоки, глядели на прохожих с тем самым тупым, сонным равнодушием, каким глядит на мир чиновник, пересидевший на своем месте три пятилетки.
Директором там состоял Петр Аполлинариевич Пузырев. Был он человек обстоятельный, квадратный, с шеей, плавно переходящей в затылок, и с таким лицом, на котором природа, казалось, забыла начертать всякое выражение, кроме глубокого, государственного почтения к цифрам. Петр Аполлинариевич любил порядок. Порядок для него был не просто укладом жизни, но самой сутью бытия, каменной стеной, отделяющей честного советского человека от хаоса. В его магазине каждая селедка знала свое место, каждая буханка черного хлеба лежала строго по ГОСТу, а накладные, подшитые в папки с коленкоровыми корешками, лежали в сейфе, пахнущем сургучом и вечностью.
И вот в один из тех серых, промозглых октябрьских дней, когда небо висит над Садовой так низко, что, кажется, его можно проткнуть зонтиком, Петр Аполлинариевич заметил неладное.
Сначала это была банка крабов. Настоящих, камчатских, в розовой жести, предмет роскоши и несбыточной мечты. Она стояла на верхней полке, там, где по всем законам советской торговли и здравого смысла должна была покоиться пачка лаврового листа. Петр Аполлинариевич протер глаза, налил себе из графина теплой кипяченой воды, выпил. Банка не исчезла. Он заглянул в амбарную книгу. Накладной на крабов не было. Не было их и в реестре Главрыбсбыта. Банка возникла из пустоты, из самого разреженного московского воздуха, пахнущего бензином и прелыми листьями.
— Галлюцинация, — пробормотал Петр Аполлинариевич, осеняя себя крестным знамением, хотя в партию вступил еще в сорок четвертом. — Переутомление центральной нервной системы.
Он велел грузчику Василию, человеку мрачному и пьющему, снять банку и убрать в подсобку, от греха подальше. Но на следующее утро на месте банки с крабами стояла финская салями, твердая, как булыжник, источающая такой пряный, буржуазный дух, что у директора защипало в носу. Накладной на салями тоже не существовало.
А затем началось и вовсе черт знает что.
Покупатели, люди тихие, измученные очередями и борьбой за квадратный метр, стали жаловаться.
— Петр Аполлинариевич, — говорила, потупив глаза, учительница младших классов Марья Ильинична, — вы уж простите, но я у вас, кажись, ничего не брала, кроме постного масла и пшена. А домой пришла — в кошелке, промеж бутылок, банка сгущенки лежит. И главное, пробита вашим штампом.
— И у меня! — подхватывал старый бухгалтер с третьего этажа. — Я за макаронами стоял, а в авоське, гляжу, поверх макарон — пачка индийского чая "Три слона"! Я ж его с сорок девятого года в глаза не видывал!
Петр Аполлинариевич бледнел, потел, но лицо его оставалось каменным. Он выдавал деньги, брал чужие продукты обратно, списывая их на усушку и утруску, но страх, холодный и склизкий, как рыба, заползал ему за воротник. Он знал, что грядет квартальная ревизия. И если товарищ инспектор из Контрольно-ревизионного управления найдет в магазине салями без накладной или обнаружит в отчетности дыру, куда провалились три килограмма чая, Петру Аполлинариевичу не миновать статьи. И не простой, а расстрельной, за расхищение социалистической собственности в особо крупных размерах.
Он перестал спать. Ночами он сидел в кабинете, прислушиваясь к звукам торгового зала. А звуки оттуда доносились престранные. То вдруг сам собой хлопал дверцей холодильник. То начинал мерно, с оттяжкой, стучать о кафельный пол какой-то тяжелый мешок, хотя все мешки с сахаром были пересчитаны и заперты в клети. А однажды Петр Аполлинариевич явственно услышал, как кто-то в зале чавкает. Он выскочил с наганом, который хранил с войны. Зал был пуст. Лишь на полу, посреди центрального прохода, лежала надкушенная, еще теплая, источающая сливочный дух городская булка. И ни одной крошки вокруг.
Петр Аполлинариевич понял: магазин живет. Живет своей собственной, отдельной от Министерства торговли жизнью.
Ревизия пришла в понедельник. Старший инспектор товарищ Глыбин был похож на гранитный памятник самому себе. Очки его в железной оправе не отражали света, а поглощали его.
— Ну-с, показывайте свои закрома, гражданин Пузырев, — проскрипел он голосом, не терпящим возражений.
Они начали с подсобки. И тут Петр Аполлинариевич похолодел окончательно. На полках, где должны были лежать ящики с мылом и мешки с солью, громоздились горы продуктов, которых Москва не видела со времен нэпа. Копченые угри, свернутые в черные кольца. Швейцарский сыр, покрытый благородной плесенью. Банки с компотом из ананасов. Целые штабеля плиточного шоколада.
— Это… это для спецраспределителя, — залепетал Пузырев, чувствуя, как подкашиваются его квадратные ноги. — По линии Внешторга…
— По линии чего? — Глыбин снял очки. Глаза его оказались маленькими, белыми и абсолютно пустыми. — Документы, гражданин.
Петр Аполлинариевич метнулся к сейфу. Он дернул ручку. Дверца, всегда открывавшаяся от легкого щелчка, не поддавалась. Он потянул сильнее. Сейф издал звук, похожий на утробное урчание, и вдруг щелкнул директора по костяшкам пальцев. Петр Аполлинариевич отскочил.
В этот момент из торгового зала донесся нестройный, но дружный гул.
Когда они выбежали, то замерли на пороге. Магазин преобразился. Исчезли серые полки и липкие весы. Пространство раздвинулось, потолки ушли в туманную высь. Пол был выложен узорчатой плиткой, какой не было и в Елисеевском. Прилавки превратились в мраморные стойки, за которыми, вытянувшись во фрунт, стояли грузчик Василий и две уборщицы. Но лица их изменились. На них застыло выражение тупого, восторженного величия. В руках они держали не швабры, а алебарды, наспех скрученные из швабр и кухонных ножей.
А посреди зала, за столиком, накрытым крахмальной скатертью, сидели покупатели. Те самые учительница Марья Ильинична, старый бухгалтер, дворничиха и еще десятка два человек. Перед каждым стояла тарелка, а на тарелках лежали яства. Они ели. Но ели они не так, как едят советские люди, торопливо и с оглядкой. Они жевали медленно, с чувством, с расстановкой, и с каждым куском их лица наливались нездоровым, восковым румянцем, а глаза затягивались сытым, маслянистым блеском.
— Что здесь происходит?! — взвизгнул товарищ Глыбин, и голос его сорвался на петушиный фальцет.
Никто не обернулся. Лишь Марья Ильинична медленно повернула голову. На губах ее блестел гусиный жир.
— Тише, гражданин начальник, — сказала она голосом глубоким и жирным, как украинский борщ. — Не нарушайте пищеварение. Мы теперь граждане. Граждане Свободной Продуктовой Республики.
И тут Петр Аполлинариевич понял все. Магазин не просто жил. Он отделился. Он вышел из-под юрисдикции Мосгорисполкома, Министерства финансов и Уголовного кодекса РСФСР. Он провозгласил суверенитет.
Сейф в кабинете вдруг издал протяжный, трубный звук. Дверца его медленно, со скрипом, отворилась сама собой. Из темного нутра пахнуло не сургучом, а сырой землей и тленом. И оттуда, из-за железных стенок, полезло. Полезли накладные. Но это были не бумаги. Это были длинные, серые, шевелящиеся ленты, похожие на огромных дождевых червей, исписанных фиолетовыми чернилами. Они поползли по полу, обвивая ноги инспектора Глыбина. Тот закричал, попытался бежать, но дверной проем, который еще минуту назад был стандартной метровой коробкой, сузился, превратившись в узкую щель. Глыбина втянуло обратно в кабинет, и тяжелая дубовая дверь захлопнулась с пушечным грохотом. Больше товарища инспектора никто не видел. Говорили лишь, что по ночам из-за двери доносится мерное чавканье и шелест бумаги.
Петр Аполлинариевич стоял, вжавшись в стену. Он ждал ареста, ждал пули, ждал кары. Но вместо этого к нему подошел грузчик Василий. В руке его была тарелка, а на ней — дымящийся, истекающий соком кусок ростбифа.
— Ваше место в президиуме, Петр Аполлинариевич, — прогудел Василий, и в глазах его не было ни капли прежнего похмельного тумана, лишь бездонная, государственная серьезность. — Вы у нас теперь Министр Учета и Расхода. Без вашей визы ни одна калория не покинет территорию.
Магазин на Садовой окончательно замкнулся в себе. Он перестал быть просто зданием. Он стал организмом. По ночам его трубы гудели, как орган в костеле, переваривая пространство. Стены его начали медленно, по миллиметру в сутки, утолщаться, поглощая тротуар. Соседняя керосиновая лавка однажды утром просто исчезла — на ее месте оказалась глухая стена, пахнущая свежим тестом. Трамвайные рельсы, проходившие мимо, вдруг искривились, обогнув магазин по широкой дуге, словно огибая зачумленный дом.
Петр Аполлинариевич, надевший вместо пиджака бархатную куртку, найденную в недрах подсобки, бродил по своим владениям. Он больше не боялся. Страх высох в нем, как сохнет таранка на бельевой веревке, оставив лишь твердую, хрусткую оболочку. Он чувствовал себя необходимым винтиком в этом чудовищном механизме. Он вел учет. Он подписывал новые накладные, которые сами собой проступали на пергаментной коже грузчика Василия. Республика требовала расширения.
Покупатели больше не стояли в очередях. Они стояли в почетном карауле. Они приносили дары: кто банку домашнего варенья, кто мешок картошки, а кто и облигации государственного займа, которые магазин тут же, в собственной топке в подвале, обращал в чистое тепло. Все они становились гражданами. Они толстели, их движения становились плавными, тяжелыми, их речь замедлялась. Они забыли о внешнем мире. Внешний мир для них сузился до размеров торгового зала. Они завели свои министерства: Министерство Копчения, Департамент Сладких Газированных Вод, Комитет по Квашению.
Однажды в стеклянную дверь магазина забарабанили снаружи. Это пришли люди в одинаковых серых плащах. Они кричали что-то про самоуправство, про вызов спецназа, про принудительное вскрытие.
Петр Аполлинариевич вышел на порог. Он посмотрел на них сверху вниз своим квадратным, лишенным выражения лицом.
— Обеденный перерыв, — сказал он густым, сытым басом. — Санитарный час. Приходите через вечность.
И захлопнул дверь.
Снаружи по стеклу что-то заскребло, но дверь уже врастала в косяк, покрываясь слоем розового, пористого жира. Магазин переваривал Садовую улицу. Он пускал невидимые корни в коллекторы, всасывая городскую канализацию и превращая ее в наваристые бульоны.
Петр Аполлинариевич вернулся в зал. Граждане обедали. На столе перед ним самим стояла тарелка, которой вчера еще не было. На ней, в окружении маринованных белых грибов, лежала голова товарища Глыбина. Глаза его были закрыты, на губах застыла блаженная улыбка, а вместо волос из черепа росла аккуратно уложенная квашеная капуста.
Петр Аполлинариевич взял вилку. Он посмотрел на голову, потом на своих министров, чинно вытирающих губы крахмальными салфетками.
— Приятного аппетита, товарищи, — растроганно произнес он. — Приятного аппетита, граждане моей республики.
Он отрезал кусочек. Мясо оказалось нежным, тающим во рту, с легким привкусом казенных чернил и вечного, незыблемого порядка. И в этот момент Петр Аполлинариевич Пузырев, бывший советский директор, а ныне бессменный суверен Продуктовой Республики, впервые за долгие годы почувствовал абсолютное, непоколебимое счастье. Оно было тяжелым, жирным и пахло свежей выпечкой. А магазин на Садовой, сыто икнув, продолжил медленно, но верно пожирать Москву.


Рецензии