184. Острые Ощущения Насосов

Я ее видел вчера, ее грудь рвалась как подушка из наволочки, как парус из корабля, как риффы с блэкморовской гитары.
- Пойдем в концертный зал! - она меня подверствовала к своему досугу.
Очень церемонная, с кокетливо-жеманными интонациями в голосе - такие еще встречаются у мужчин однополой ориентации — она хотела кривой кардан, чтоб поездил до кишок.
С сисек ее я скатывался - горы Апатиты торчали у моего подбородка, и викинг Эрзяцкий Штурмовик - альпинист с женских прелестей срывался.
Эх, задам по задам за дам - получил - последние два слова из этой фразы.
Однажды, рвя ее тугую дырку, - я слетел - спустил, упал набок и ударил, прижал троеперстьем ***эннь, точку между анусом и яйцами, делая бесконечный вдох носом.
Взобрал все соки и засосал в мозг черепной помпой.
Острые ощущения насосом нам свойственны - ООН!
И ей - показал: на смотри - где семя?
Кто тебя *бет, ты знаешь?
Даосский врач лечит тебя свои фаллом.
Или по-другому эрзорский поэт Маер-Гоер впер тебе по самый загугон.
Ты не думай, читатель, что у меня сразу соскочила скоба, когда я лег на нее.
Наваленные вбоки девичьи груди.
Мягкие гладкие ноги.
Я вжал в нее и стал качаться амплитудой в один миллиметр - больше не надо, говорил себе, иначе будет у-л-ёт!
Ноги у нее заболели после 17-минутного упражнения.
Я женщину пробовал класть на стол с поднятыми кверху ластами, и в хвостовое отверстье засаживал по самый бак, но скоба что-то ехала…
Когда она вставала задом, и ее огромные топчаны свисали, -  я понимал, сзади не получится: у нее зигзагный вход был во влагалище, и требовался меч с другой нарезкой - молния нужна была, германская фирмы Z, тогда бы я достиг.
В общем, если б у нее не свело ноги - я бы ее упарил, нарвал ее спичечный проход, и она бы защебетала - недолотосная йогиня.
Только вчера я увидел ее, а сегодня во время бега вспоминал белые холмы с устойчивыми сосками, кокетливый голос, характерные замедления, чопорные, как мужчины- гомики говорят.
(По звуку будем определять их).
Такая салонность, жеманство, ленца.
Это от бар, которых послали на Гондурас в 17-ом году.
Барственность - это что? - кошачье в повадках, изгиб спинки, вставание на пуанты! - балетность.
С утра бежал прямо в бамперы встречных машин по левой стороне и думал, что  делать с Карменситой Адольфовной?
Когда она встала раком - я ей замандифлюрил свою залупу к пупку, почувствовала планочку с другой стороны клитора - такое длинное G-пятно, я спросил тихо, чувствуешь мой фаллос?
Сиськи ее свисали двумя мешками.
- Да, я его ощущаю.
Она называла себя "небесное создание".
Как-то с 14:00 до 15:00 я ездил в этом небесном создании, завернув его крылышки себе за уши.
Дышала и опрокидывалась, ждала и напитывалась.
А на следующий день я поставил Карменситу Адольфовну у стены и рукой отъонанировал ее клитор - где кость ниже пупка - туда  надо было жать и вминать, стонала толстосисьная учительница родного языка (мстил я ей за фразу Хармса, которую он в детстве написал "задам по задам за дам").
Хорошо было держать упружистую ватную грудь одной ладонью, а второй залезть в склизкое червеобразное междуножье и массировать, массировать - а за окном июль, цветет в поле иван-чай.
Может быть это родственно картине: дикий озверелый самец - гитарист -медведь на щепе.
Стоит такой Михайло Иваныч - русский медведь около сосны, обнял ее одной лапой, а второй дерет с нее кору. Я уже об этом говорил.
Вдобавок ее ножки опять завернул за уши свои и бил костяным членом, садил пятно Графенберга.
Она охала и ахала.
Все, все! - больше не надо, - такие слова из ротовой щели неслись.
А это меня раззадоривало.
Сисяры у нее были.
Ну, как обычно.
   Я всегда стремился в ее дом: огромные ровные поля до горизонта с проблескивающей извилиной реки, огромные небеса над ними.
Она жила на холме - откуда далеко было видно.
А весь день она просиживала за столом - работа с бумагами.
Локоть поставить на стол, а ниже подмышки - титька выпирает, как футбольный мяч.
Я это сразу увидел и только ждал оглядеть канцелярскую работницу - во весь рост.
Приходил я к Даниле Николаеву и всегда заглядывал в соседнюю дверь - если того не было - спросить, когда Данила будет.
Чуяла ли она, что вот посетитель хочет бульдозерным клыком пропахать ее пашню?
Потом я перестал ходить к Николаеву - перестал видеть и его соседку.
Прошло несколько лет - и на остановке "тройки" увидел совсем нетраченную  красавицу.
Сексуальность из нее брызгала фонтаном.
Конечно, я опять спросил про Данилу Николаева, не видали?
- Да, нет. Уволился ваш знакомый.
И взбирался я с Кармэнситой Адольфовной в общественный транспорт и ехал с ней, как будто мне по пути.
А сам самец - своим напрягшимся фаллосом все хотел коснуться ее бедра.
Стоило мне до любой женщины дотронуться - как я понимал, кто передо мной - на интуитивном уровне: в основном давно ли был здесь другой фаллос.
Здесь не было другого. Один только я.

5-ого апреля сисястая учительница позвала меня посетить Дом Лучинских.
- Напиши об этом Доме, - сказала она.
По дорожке в тающем снегу, глядя окрест на мусор и разрушения, мы вошли под обваливающуюся крышу дома писательницы Лучинской.
Я положил руку на грудь учительницы, и так мы стояли, думая о судьбе русской культуры.
- Ты, знаешь, - сказала моя будущая партнерша по сэксу, - она писала под псевдонимом Гарестовский, ее издавали Некрасов и Салтыков-Щедрин (у меня была эрекция в штанах), ей издали 6-ти томник (я почти упустил белую змею).

Теперь я говорю правителям Эрзории:
- Если вы хотите, чтоб в Эрзории был сэкс  - занимайтесь культурой, чтоб рождались будущие литераторы; дайте место - литературные музеи, чтоб за ширмой можно было враскоряк поставить и ввалить.
       Если вы захотите - вы можете сделать рок-базы, рок-клубы, поэтические студии, бибки, фонотеки, чтоб люди делали там пих-пих - и чтоб рождение детей было облагорожено музыкой и литературой.

Старый дом огорожен забором - новым.
Не дом даже - останки: полуокна, полукрыша.
Вокруг мусор, кал, моча.
Справа школа №161, слева училище швейников.
Место в двух шагах от центра города.
За домом дальше виднеются особняки - красный кирпич, зеленая черепица, стволы видеокамер.
А еще дальше крепость - главное управление Центробанка по области.
В доме когда-то жила Людмила Лучинская - русская писательница.
В 1988 году, а потом в 1995 году - юбилейные даты (первая 1000-летие Крещения Руси, вторая 900-летие города), поговаривали, что власти восстановят Дом в качестве литературного музея.
Потом разговоры утихли.
Из Дома выехали последние жители.
Он стал добычей случайных прохожих.
Время шло. Интеллигенция стала стареть и молчать.
Молодежь глядела в комп лупы и компрессионно ходила в Дебриарий.
Силы, которая бы защитила от звериного оскала доморощенного капитализма, не наблюдалось.
Два года назад забор был пониже.
Дом глядел выбитыми окнами на проезжую часть.
Я отпустил учительницу и пробрался поглубже внутрь.
Кое-где крыши не было.
Семейный камин Лучинских был разрушен.
Я достал блокнот и стал писать названия групп для протестного рок-концерта.
Первой я записал свою - "Ничто не слишком".