Зеркало с Арбата и семь отражений

В восемьдесятовом году, когда Москва, надув щеки от олимпийского тщеславия, готовилась явить миру свое стерильное, надушенное одеколоном "Шипр" лицо, в кривых переулках старого Арбата, куда не долетал дух высоких пятиконечных гостиниц, ютилась лавка Семена Прохоровича Трубина. Место это было дрянное, сырое, с вечно отсыревшим углом, который источал кислый запах вековой пыли, квашеной капусты и забытого человеческого горя. Сам Семен Прохорович, человек неопределенных лет, с лицом бледным, как недопеченный блин, и глазами, вечно бегающими за стеклами круглых очков в тонкой оправе, торговал вещами, от которых веяло не благородной стариной, а тихим, подслеповатым безумием.
Среди латунных безделушек, треснувших чернильниц и чьих-то выцветших похоронных венков, в самом темном углу лавки стояло оно. Зеркало. Рама его, тяжелая, из потемневшего красного дерева, была изъедена жучком так причудливо, что казалась оплетенной мертвой, колючей лозой. Стекло же, мутное, с сизым отливом по краям, хранило в себе какую-то нездешнюю, маслянистую глубину.
Трубин притащил его из коммунальной квартиры на Сивцевом Вражке, откуда выезжал в лучший мир старый профессор-графолог, оставив после себя лишь горы пожелтевших писем и это зеркало. За него Семен Прохорович отдал почти всю свою месячную выручку, чем поверг в изумление даже участкового милиционера, захаживавшего к нему по старой памяти выпить чаю.
— Совсем ты, Прохорыч, умом тронулся на почве своей ветоши, — крякнул тогда участковый, разглядывая покупку. — В него ж глядеться — только душу студить. Как в прорубь.
Но Трубин лишь мелко, по-мышиному улыбался. Он поставил зеркало напротив своего топчана, за ситцевой занавеской, и по вечерам, заперев лавку на тяжелый амбарный замок, садился перед ним на колченогий табурет.
Первое время он видел там лишь себя — жалкую, сутулую фигуру в застиранной рубахе. Но однажды, в сумерках, когда за окном завывал сырой февральский ветер, а в лавке пахло озоном, Семен Прохорович моргнул и замер. Из мутной глубины на него смотрели семь Семенов Прохоровичей.
Центральное отражение было самым верным, самым привычным — с испуганными глазами и поджатыми губами. Но по бокам, словно в кривом балагане, теснились другие.
Тот, что стоял чуть правее, был облачен в строгий, невиданно элегантный костюм-тройку, которого в Советском Союзе не шили даже для членов Политбюро. Лицо его было надменным, гладко выбритым, а в пальцах, унизанных перстнями, он небрежно вертел ключи от автомобиля. Этот Семен Прохорович был не торговцем, а владельцем. Хозяином жизни, который смотрел на своего оригинала с нескрываемым, брезгливым презрением.
Слева от него стоял человек в военной форме с петлицами, которых Трубин никогда не видел, но которые внушали первобытный, животный ужас. Лицо этого отражения было багровым, обожженным, а глаза — пустыми, как у свежевыловленной рыбы. Он держал в руках неведомое оружие, и ствол его был направлен прямо в грудь настоящему Трубину.
Третье, четвертое и пятое отражения сливались в одну пеструю, вертящуюся карусель. Один был облачен в рубище бродяги, с седой, свалявшейся бородой, и стоял на фоне заснеженной, безымянной степи, грызя черную корку. Другой — в белом врачебном халате, со стетоскопом на шее, и лицо его выражало ту высшую степень усталости, которая бывает только у хирургов, только что потерявших пациента на столе. Третий из этой группы был облачен в рясу священника, с тяжелым наперсным крестом, и смотрел на Трубина с такой всепрощающей, ядовитой жалостью, что у антиквара свело скулы.
Шестое отражение пугало больше всего. Оно было одето точь-в-точь как сам Трубин, в ту же застиранную рубаху, но лицо его было лицом мертвеца. Зеленоватое, опухшее, с темной полосой на шее. Оно стояло неподвижно, и лишь губы его едва заметно шевелились, словно читая отходную.
Седьмое же отражение было самым страшным. Оно не имело четких черт. Оно клубилось в стекле, как черный дым, принимая лишь общие очертания человеческой фигуры. У него не было глаз, но Семен Прохорович чувствовал, что этот дым смотрит прямо ему в затылок, изучая, примеряя, обнюхивая.
С тех пор жизнь Трубина пошла наперекосяк. Днем он еще как-то держался, торговал пыльным хламом, кланялся редким покупателям. Но по ночам, оставаясь наедине с семью судьбами, он начал сходить с ума.
Он стал замечать, что отражения живут своей жизнью. Бродяга в степи то худел, то начинал пухнуть от водянки. Военный получал новые нашивки, и багровость на его лице сменялась мертвенной бледностью. Элегантный господин в костюме-тройке становился все богаче, перстни на его пальцах менялись, и во взгляде его росла не просто брезгливость, а глухая, сосущая ненависть.
Именно этот, второй справа, начал действовать первым.
Однажды утром Трубин проснулся от того, что его правая рука, лежавшая поверх одеяла, не принадлежала ему. Она была холеной, с ровно подстриженными ногтями и золотым ободком на безымянном пальце. Он в ужасе вскочил, подбежал к зеркалу. За ситцевой занавеской, в утреннем полумраке, центральное отражение — его собственное, заспанное, жалкое лицо — было на месте. Но элегантный господин справа ухмылялся шире обычного. И когда Трубин в панике поднял свою руку, чтобы протереть глаза, золотое кольцо на мгновение блеснуло и в его, реальном мире.
Он сорвал кольцо, оно оказалось ледяным, и швырнул в угол. Рука снова стала его — с грязью под ногтями и заусенцами. Но страх, холодный и скользкий, как тина, заполз под кожу.
Дни побежали быстрее. Трубин перестал спать. Он пытался завесить зеркало старой дерюгой, но ночью, проснувшись от удушья, срывал ее. Он пытался вынести проклятую вещь из лавки, но ноги его делались ватными, а в голове начинало шуметь так, словно в виски набили раскаленных гвоздей. Зеркало вросло в его жизнь, как врастает в кость зловещая металлическая спица.
Военный отражение начал влиять на его сны. Трубину стали сниться бесконечные коридоры, выкрашенные в казенный синий цвет, допросы, запах мокрого сукна и карболки. Просыпаясь, он обнаруживал на своей шее красные полосы, а на ситцевой занавеске — вмятины, словно кто-то невидимый и очень сильный душил его во сне, репетируя.
Мертвый Трубин в шестом отражении тоже не стоял на месте. С каждым днем его лицо становилось все более похожим на лицо живого Семена Прохоровича. Только у живого глаза были полны ужаса, а у мертвого — полны сытого, спокойного удовлетворения. Он словно торопил свою очередь.
Но страшнее всех был седьмой — дымный. Он больше не клубился. Он начал сгущаться, приобретать плотность, вытягивать из воздуха лавочной пыли, из дыхания самого Трубина, из его ночных кошмаров черную, осязаемую материю.
К концу марта Трубин превратился в собственную тень. Он похудел так, что ряса бродяги из третьего отражения стала ему впору. Кожа его приобрела тот самый зеленоватый оттенок, что был у мертвеца. Он перестал отличать, где кончается его лавка и начинается зазеркалье. Иногда, наливая кипяток в кружку, он видел, как из носика чайника вместо пара вырывается черный дым.
И вот в одну из таких ночей, когда за окном таял последний, грязный снег восемьдесятового года, элегантный господин в зеркале сделал шаг.
Это не было похоже на оптический обман. Стекло не пошло волнами. Оно просто расступилось, как расступается густая, черная смола. Господин в костюме-тройке, пахнущий дорогим табаком и чужими деньгами, перешагнул через раму и встал посреди лавки.
Он был настоящим. Плотным. Теплым. Он с наслаждением хрустнул суставами пальцев и брезгливо посмотрел на топчан, на закопченный чайник, на самого Трубина, вжавшегося в угол.
— Довольно, — сказал он голосом, который был почти идентичен голосу Семена Прохоровича, но лишен его вечной виноватой дрожи. — Ты свое отжил. Посмотри на себя. Ты — сырость. Ты — пыль. А я — порядок. Я — сталь и бархат. Мне нужен этот город. Мне нужна эта весна. Мне нужно твое место в очереди за дефицитом.
Трубин хотел закричать, но из горла вырвался лишь мышиный писк. Он смотрел на свои руки — они снова стали чужими, холеными. Он посмотрел в зеркало. На том месте, где должен был стоять элегантный господин, теперь пустовало. А на месте самого Трубина, в центре, скорчился жалкий оборванец в застиранной рубахе. Отражения поменялись местами.
— Непорядок, — прогудел голос из-за спины.
Это был дымный, седьмой. Он не вошел в комнату, он просто заполнил ее целиком, выдавив остатки воздуха. В этой черной, густой пустоте не было ничего, кроме абсолютного, вселенского равнодушия.
Элегантный господин вздрогнул. Его дорогой костюм начал стремительно линять, пуговицы из перламутра превратились в дешевый пластик, а сам он, теряя плотность, с ужасом обернулся. Он попытался шагнуть обратно в зеркало, но стекло стало тверже гранита.
— Ты думал, место только одно? — прошелестел дым, обволакивая господина. — Место всегда одно. А претендентов — семь.
Элегантный закричал. Это был звук рвущегося дорогого сукна и лопающихся амбиций. Дым втянул его в себя за одно мгновение, не оставив даже пепла. Затем он, не обращая внимания на Трубина, скользнул к военному. Тот попытался вскинуть свое невиданное оружие, но черный дым растворил сталь, плоть и багровую ярость, как сахар в кипятке. Священник, бродяга, врач — все они были поглощены с тихим, влажным чавканьем. Последним исчез мертвый Трубин, успев лишь подмигнуть своему оригиналу с тем самым сытным удовлетворением.
Когда в зеркале снова осталась только мутная, сизая глубина, дым собрался в центре. Он сгустился, покашлял, прочищая несуществующее горло, и начал приобретать черты.
Лицо, проступившее в стекле, было лицом Семена Прохоровича. Но это было лицо победителя. Лицо того, кто прошел все семь кругов чужой судьбы, переварил их и выплюнул. Глаза его больше не бегали. Они смотрели прямо, холодно и властно. На бледных губах играла улыбка, полная спокойного, канцелярского злорадства.
Новый Трубин — настоящий, занявший место в реальности — медленно повернул голову. Он посмотрел на того, кто сидел в углу. На того, кто еще полчаса назад был Семеном Прохоровичем. Теперь это был просто лишний предмет. Старая, ненужная вещь.
— Пыль, — констатировал новый хозяин лавки, и в голосе его не было ни капли жалости. — Просто пыль.
Он поднялся, подошел к углу, схватил бывшего Трубина за ворот застиранной рубахи и поволок к двери. Тот не сопротивлялся. В нем не осталось ни воли, ни страха, ни костей. Он чувствовал, как его тело становится мягким, податливым, как старый воск.
Новый Трубин открыл тяжелую дверь лавки. На улице занимался серый, безрадостный рассвет восемьдесятового года. Где-то далеко звенел первый олимпийский трамвай.
— Проветриться тебе надо, — ласково сказал новый хозяин, вышвыривая бывшего на мокрую брусчатку Арбата. — А то воняешь. Заодно и погуляй. Ты же, кажется, всегда мечтал стать бродягой? Твое отражение, помнится, очень живописно мерзло в степи. Самое время начать.
Дверь лавки закрылась с глухим, окончательным стуком. Амбарный замок щелкнул, отрезая прошлую жизнь.
Семен Прохорович Трубин, бывший антиквар, сел прямо в мартовскую лужу. Он попытался закричать, позвать на помощь, но прохожие — озабоченные, румяные москвичи с авоськами, спешащие за олимпийским дефицитом — проходили сквозь него. Он вскочил, бросился к витрине, чтобы увидеть свое отражение в стекле.
Там никого не было.
Он был прозрачен. Он был сквозняком, запахом сырости, звуком собственных шагов, который никто не слышал. Он попытался броситься обратно к двери, забарабанил в нее кулаками, но руки его не издавали стука.
Тогда он поднял глаза выше, на единственное окно своей бывшей лавки, занавешенное ситцем. Там, в глубине комнаты, на колченогом табурете, сидел человек. Он был точной копией того Семена Прохоровича, который еще вчера дрожал от ужаса перед семью судьбами. Он пил чай из щербатой кружки.
Новый Трубин посмотрел на бывшего Трубина. И медленно, с наслаждением, поднял руку и помахал ему.
Бывший Трубин хотел броситься на стекло, разбить его, выцарапать узурпатору глаза. Но его тело, не имеющее больше веса и плоти, просто просочилось сквозь закрытую дверь обратно в лавку. Он завис под потолком, среди своих же пыльных запасов.
Он стал восьмым.
Восьмым отражением, которого не было в первоначальном списке. Отражением без судьбы, без плоти, без права на очередь. Вечным, нематериальным зрителем в театре семи зол.
А внизу, на топчане, новый Семен Прохорович Трубин аккуратно допил чай, поставил кружку и сладко, с хрустом, потянулся. Завтра нужно было рано вставать. Завтра на Арбат должны были привезти партию олимпийской сувенирной продукции, и нужно было успеть занять очередь. Жизнь, настоящая, плотная, пахнущая мясом и новой кожей жизнь, только начиналась.
Он подошел к зеркалу, чтобы поправить воротник. В мутном стекле на него смотрели семь пустых, черных рамок. Мест больше не было. Место было занято окончательно. И только в самом углу, там, где стекло сходилось с деревянной рамой, изъеденной жучком, клубилась едва заметная, сизая, обиженная дымка. Восьмая. Которая теперь будет смотреть вечно.


Рецензии