У каждого своё место

Наше место в спортивной школе было строго определено: мы — «старшая группа», почти мастера. Нам было по пятнадцать, мы уже крутили «солнце» на перекладине, презрительно смотрели на тех, кто не мог сделать «уголок» на брусьях, и считали, что весь мир вращается вокруг нас. Я и Лёха. Мы были тенью друг друга. Если Михалыч ставил нас в одну пару, снаряд стонал от наших темпов.

В тот вторник в зале пахло как-то иначе. К привычной резине и канифоли примешался запах чего-то сладкого, аптечного и совершенно неуместного.

В дальнем углу, где обычно грудой лежали старые маты, творилось нечто невообразимое. Там копошились «гномы». Младшая группа. Лет по шесть-семь. Человек десять. Они были одеты в одинаковые синие футболки, которые висели на них мешками, а их коленки и локти были защищены такими толстыми, неуклюжими поролоновыми щитками, что пацаны напоминали пингвинов, вставших на задние лапы.

Их тренер, молодая девчонка-практикантка из пединститута, сидела на скамейке, обхватив голову руками. Кажется, она плакала. А «гномы» захватили зал. Один пытался надеть коня на голову, как шапку. Двое устроили армрестлинг прямо на дорожке для разбега, посыпая друг друга магнезией. Ещё один, самый мелкий, с рёвом ползал по поролоновой яме, отказываясь оттуда вылезать.

Михалыч, который обычно не повышал голоса, а просто смотрел так, что хотелось провалиться сквозь пол, подошёл к нам. Мы как раз натирали ладони магнезией перед подходом к брусьям.
— Кочнев. Ларионов.
Мы переглянулись. В животе ёкнуло. Обычно после такого обращения следовало что-то вроде «Десять штрафных кругов вокруг зала» или «Разбирайте маты в подсобке».
— Десять минут вам на то, чтобы эти партизаны надели футболки задом наперёд, умылись и построились в шеренгу. Практикантка там сейчас в обморок ляжет. Потом — на перекладину. Время пошло.

Лёха хмыкнул, но спорить не стал. Мы подошли к «гномам». Они тут же замолчали и сбились в кучу, глядя на нас снизу вверх. Для них мы были великанами. Почти Михалычем.

— Так, мелочь, — Лёха упёр руки в бока. — А ну, стройсь! Равняйсь, смирно! Кто самый старший?
Вперед вытолкнули лопоухого пацана в съехавших на самый нос очках.
— Я — Вова, — пискнул он.
— Слушай мою команду, Вова. Задача номер один: поймать разбегающихся. Задача номер два: построить их в затылок друг другу. Задача номер три: не дать им съесть магнезию. Выполнять!

Мы с Лёхой разделились. Я пошёл в яму извлекать ревущего малыша. Он сидел там, как крот, и только сопел.
— Вылезай, — сказал я. — Там внизу крысы.
Он высунул заплаканную мордашку.
— Врёте! У нас дома кот.
— А здесь крысы. Гимнастические. Они магнезию жрут. Вылезай, будешь главным крысоловом.
Он затих, вылез, отряхивая с себя белые крошки, и посмотрел на меня с уважением.

Лёха тем временем вёл дипломатические переговоры с тем, кто был в коне.
— Слышь, боец, — Лёха говорил абсолютно серьёзно. — Снимай каску. Там внутри инструкция по выживанию. Михалыч велел передать её командиру.
Пацан стащил коня, и Лёха, сделав страшные глаза, «прочитал» несуществующую бумажку:
— Приказываю немедленно идти в строй. Иначе лишат компота.

Через десять минут, которые больше напоминали войсковую операцию по зачистке местности, на дорожке стояла кривая, но шеренга. Футболки у половины были действительно надеты задом наперёд. У двоих на коленях красовались не щитки, а мешочки с магнезией, завязанные резинками от трусов. Очкарик Вова стоял во главе, выпятив грудь.

Практикантка смотрела на это чудо, открыв рот. Из её глаз всё ещё текли слёзы, но теперь она улыбалась.

— Вы... вы волшебники, — прошептала она.
— Мы — старшая группа, — важно ответил Лёха, отряхивая руки. — У нас дисциплина.

Малыши смотрели на нас как на богов. Когда мы пошли к своим брусьям, я спиной чувствовал их взгляды.

Мы взлетели на снаряд. Обычно перед подходом мы молчали, собираясь. Но тут Лёха, повиснув на верхней жерди, фыркнул:
— Видал? Тот, в очках, на тебя смотрел, как на памятник.
Я сделал подъём махом назад, перехватил руку.
— А твой, в коне, чуть ухо мне не откусил, когда я у него «каску» забирал.

Мы отработали свою программу. Чисто, зло, как и всегда. Но когда мы спрыгнули на мат, Михалыч не свистнул на продолжение. Он подошёл, постучал нас по спинам своими огромными ладонями — высшая форма похвалы.
— Нормально, — буркнул он. — Видел, как вы с ними.

Мы пошли в раздевалку. Сели на ту же скамейку, где плакала практикантка. Плечи гудели.
— Слушай, Серёг, — Лёха стягивал мокрую футболку. — А мелкий-то, который в яме сидел... он мне потом конфету из кармана достал. «Петушок». Сказал, это за то, что я его от крыс спас.
— Выбрось, — сказал я, хотя самому было смешно. — Михалыч увидит — заставит угол держать, пока зуб не крошиться начнёт.
— Не, — Лёха завернул конфету в носовой платок и спрятал в карман сумки. — Это талисман. На удачу.

Мы шли домой через парк. Солнце било в глаза. Мы были уставшие, пахнущие потом и резиной, с привычной болью в мышцах. Но на душе было как-то... тепло. Мы были не просто гимнастами, которые крутят обороты ради разряда. В этот вторник мы были кем-то вроде старших братьев.

И когда Лёха вдруг достал «петушка» и протянул его мне, я не стал отказываться. Мы шли, грызли леденцы, и сахарная крошка скрипела на зубах. Городская жизнь снова показалась не такой уж и чужой. Она просто стала немного слаще.