Новогодние каникулы

1. Великий манифест

Декабрь в Уфе начинался так, как и положено начинаться декабрю в Уфе: с утреннего минуса, снега по колено и папиного торжественного взгляда человека, который вчера ночью посмотрел документальный фильм про «цифровую гигиену» и теперь считал себя лично ответственным за будущее человечества.
— Дети! — Голос Олега разнёсся по квартире с такой мощью, что кот Байт, дремавший на батарее, вздрогнул и свалился вниз, приземлившись, как и положено коту, на все четыре лапы и с видом полного возмущения. — Соберитесь в гостиной! Историческое событие!
Макс вылез из-под одеяла с подозрением человека, которого будят на экзамен. Соня влетела в гостиную на скорости, недопустимой для раннего утра, уже с включённой камерой в руках.
— Пап, я снимаю! Это будет контент! «Папа что-то придумал», восемь минут, вертикально, интро сделать из...
— Никакого контента, — сказал папа и сделал паузу, как делал её в каждом презентационном созвоне. — Никакого вообще. Ничего.
Он вышел и вернулся через минуту, скрипя напольными половицами, как в старых фильмах про пиратов, — неся перед собой ржавый железный сейф. Сейф был достоверного цвета «бабушкин гараж»: серо-зелёный, с царапиной в форме молнии и надписью маркером «Инструменты НЕ ТРОГАТЬ!!!», которая сама по себе была историческим документом.
Он грохнул сейф на стол посреди гостиной. Стол вздрогнул. Байт вздрогнул второй раз. Мама Лена из кухни крикнула:
— Олег, стол! Там хрусталь!
— Хрусталь переживёт цифровую революцию! — отозвался папа и открыл сейф, с лязгом провернув кодовый диск.
Внутри лежали: одна отвёртка, три старых паспорта, клубок и... все четыре телефона семьи. Максин, Сонин, папин запасной и мамаин, который мама сдала папе под честное слово «только на день, чтобы ты чувствовал себя победителем».
— Товарищи! — Папа встал по стойке смирно. — С завтрашнего дня у нас новогодние каникулы. Настоящие. Дедушка Ильич, у которого мы это купили, говорил: сейф сорок лет стоит как стоял, и в него ни один вор не залез. В него и вы не залезете. С этого момента все гаджеты — здесь. До седьмого января.
Тишина была такая, что было слышно, как в подъезде у соседей скрипит лифт.
— Пап, — Макс сказал это спокойно, голосом человека, задающего уточняющий вопрос для протокола. — Ты понимаешь, что у меня в игре финал сезона? У меня клан. У меня сорок два человека ждут меня в голосовом чате. Сорок два, папа. Я им как командир.
— Напиши им письмо. Бумажное. С голубем.
— У нас нет голубя!
— Заведи. Это тоже часть детокса.
— ПАП. У меня там осада. Реальная осада. Если я не зайду, у них падает мораль, а у меня репутация тактика, я три года её строил...
— Три года, — задумчиво повторил папа. — Знаешь, во сколько я в твои годы строил снежную крепость? Тоже три года. Правда, каждый год заново, потому что пацаны с соседнего двора разбирали её ночью. Вот это была стратегия с угрозой. Живая.
— Это называлась травля, папа.
— Это называлась честь двора, — с чувством сказал папа.
Соня тем временем уже вела переговоры. Она была мастером переговоров: в свои девять лет умела выпрашивать у бабушки вторую порцию чак-чака под предлогом «первая была просто на пробу».
— Пап, — сказала она, вкладывая в голос всю нежность мира. — А можно я оставлю себе телефон на два часа в день? Я отвечаю за «Сонины будни», у меня сорок тысяч просмотров, я не могу просто уйти, люди ждут. Это ответственность. Это как... как прийти на работу и не работать!
— Ты девять лет. У тебя нет работы.
— У меня есть подписчики!
— У тебя есть ёлка, санки и мама, которая уже третий год мечтает, чтобы мы слепили одного снеговика, а не три твоих клипа «Как я строю снеговика». — Папа захлопнул дверцу сейфа. Ключ на шнурке он повесил себе на шею и заправил под футболку, как военную медаль. — Десять дней. Переживём.
Соня попыталась последний аргумент:
— А если что-то важное? Если мама?? Если мир??
— Мама, — папа ткнул пальцем в кухню, откуда пахло оливье, — тут. Мир, — он ткнул пальцем в окно, за которым падал снег, — тоже тут. Всё важное в радиусе девяноста квадратных метров.
Дверь кухни открылась. Мама Лена вышла с полотенцем на плече и лицом человека, который увидел сказку своими глазами.
— Он их запер? — спросила она тихо, как спрашивают о чуде.
— Запер, — гордо сказал папа.
— Все?
— Все. Даже свой запасной. И твой, — папа осёкся, сообразив, что проговорился, но мама уже обняла его и сейф одновременно.
— Дети, — сказала мама, и голос у неё был как у Деда Мороза на утреннике, — наступает новая жизнь. Мы будем читать книги! Мы будем играть в лото! У нас будет эстетичный зимний отдых, как в тех семьях из журналов, где все в одинаковых вязаных свитерах!
— В свитерах? — переспросил Макс, мысленно вспомнив свитер, который мама вяжет три года и который имеет один рукав длиной в два рукава.
— В свитерах, — твёрдо сказала мама.
Первый день без телефонов дети прожили в стиле классической ломки. Соня четырнадцать раз подходила к сейфу, клала на него ладонь и говорила: «Спокойно, девочка, спокойно». Макс ходил по квартире с листом бумаги и рисовал на нём план сейфа с подписями «точка входа», «слабое место», «стеклорез не нужен, есть фен». К вечеру он понял, что фен не поможет, и стал составлять список «действия папы, которые могут выдать код»: почесать голову — два раза, день рождения мамы — девять, номер квартиры — пятнадцать... Комбинаций было миллион, и это был самый интересный стратегический квест за последние годы.
К ночи семья собралась на кухне, и произошло историческое: они играли в лото. Все. Четыре человека и кот, который сидел на мешке и, кажется, ставил на сорок семь.
— Ба-а-абушка Галя, — вдруг сказала Соня, — а у нас в деревне же вообще нет связи?
— У нас, милая, есть небо, — ответила мама, накладывая всем оливье, — а связи нет с прошлой зимы. Твой папа там в прошлый раз искал сеть на крыше сарая. Стоял на крыше сарая, как маяк.
— Не как маяк, — обиделся папа. — Как человек, который проверял уровень сигнала.
— На крыше сарая.
— С телефоном.
— В носках и валенках, — добавила мама и впервые за год посмотрела на мужа с обожанием.
Макс и Соня переглянулись. В этом взгляде родился план, который через неделю приведёт их на вершину водонапорной башни, включит радиоузел и огласит на всю деревню мамины шутки про родственников. Но об этом — позже. А пока Семёныч... то есть папа... то есть Олег, отец семейства и глава цифрового детокса, поднял стакан морса и произнёс:
— За каникулы! За десять дней без экранов! За то, чтобы увидеть друг друга живыми!
— Живыми, — повторила мама.
— Живыми! — рявкнула Соня.
— Живыми, — вздохнул Макс, у которого в душе сорок два одноклановца молились его возвращению.
Сейф стоял на столе, тёмный и непоколебимый, как памятник папиной решимости. За окном падал снег. Впереди были ёлка, лыжи, деревня, гусь по кличке Лютый и самое сумасшедшее новогоднее приключение в истории этой семьи.
Но об этом дети ещё не знали. А папа не знал, что его манифест — это только пролог.

2. Ёлка с приключениями

Ёлочный базар работал на площади у ДК с восьми утра, и папа Олег прибыл туда в девять, имея чёткое техническое задание, составленное в тетради в клеточку: «Сосна. Высота: 2,5 м. Ветки: пушистые. Запах: как в детстве. Цена: разумная».
— Высоту мерить будете? — спросил продавец, мужик в ушанке, с лицом человека, который продаёт сосны двадцать лет и видел всё.
— Два с половиной, — сказал папа.
— Два шестьдесят, — сказал продавец, глядя чуть выше головы папы. — Ну и красавица. Как не взять.
— Два шестьдесят... — папа задумался. В его голове два числа — 2,5 и 2,6 — стояли рядом, как две папки с почти одинаковыми названиями. — Ладно. Два шестьдесят. Это же почти два пятьдесят.
Так думает каждый, кто потом не может поставить сосну в лифт.
Сосну загрузили в багажник так, что она торчала наружу на метр, и папа вёл машину домой со скоростью пешехода, с аварийкой и с выражением лица, с которым возят АКБ для банка. Макс и Соня шли следом пешком, помогая: Соня несла шарфы (шесть штук, «для эстетики»), Макс нёс ответственность (моральную).
Проблемы начались у подъезда. Сосну положили на землю, подъели, подняли, развернули — и понесли к лифту. Лифт в их доме был старый, грузоподъёмный по документам и капризный по характеру. Двери открылись с вздохом уставшего животного.
— Заносим! — скомандовал папа. — Командует дядя Макс. Ты у нас тактик.
— Тактик, — согласился Макс, и ему впервые за день стало приятно. — Так. Основание вперёд. Верхушку прижимаем. Соня, следи, чтобы верхушка не отстрелила соседу глаз.
— Я снимаю, — сказала Соня, по привычке поворачивая голову, как будто камера была у неё в руках. Привычка не умирает за один день.
Сосна вошла в лифт наполовину и остановилась. Основание — в лифте, верхушка — в коридоре, середина — на пороге, и порог был недоволен.
— Толкаем, — сказал папа.
— Она не толкается, — сказала сосна. Она не говорила, но все это поняли.
Прибежала тётя Роза с восьмого этажа, в тапках и с пирогом.
— Ой, ёлка! — сказала она так, как другие говорят «пожар». — А в лифт влезет? У нас в девяносто третьем застревала! Целый день простояла, все нервы вымотала.
— В девяносто третьем — застревала, — повторил папа с уважением к истории дома.
Они толкали десять минут. Сосна вошла ещё на десять сантиметров и замерла окончательно. Лифт запищал и объявил:
— Двери закрываются. Освободите проём.
— Я НЕ МОГУ ОСВОБОДИТЬ ПРОЁМ, — сказал папа лифту. Лифт ответил перезагрузкой и уехал вниз вместе с основанием сосны, от чего сосна встала в лифтовую шахту под неестественным углом, а верхушка торчала в коридоре девятого этажа, как флаг победы.
— Пап, — сказал Макс после долгой паузы. — У нас плохие новости и хорошие. Плохие: сосна застряла в лифте. Хорошие: она торчит у нас на девятом этаже. Технически мы уже доставили её на наш этаж.
— Технически, — повторил папа и сел на сосну, как на скамейку.
Вызывали слесаря Сан Саныча. Сан Саныч пришёл с огромной отвёрткой, посмотрел на сосну, посмотрел на папу, посмотрел на лифт и сказал слова, которые папа потом повторял до конца каникул:
— Ходионы вы, городские. Раньше ёлки на себе таскали, а не лифтами.
Сосну вынули лифтом-в-обратную-сторону, то есть с кровью, матом без мата (Сан Саныч выражался словами «ёлки-иголки» и «раз-два, взялись»), и понесли по лестнице. На девятый этаж дотащили к обеду. Все были живы. Соня устала настолько, что предложила снять клип «Как мы носили ёлку», но вспомнила про сейф и просто сказала вслух: «Как мы носили ёлку» — для потомков.
Вторая проблема открылась, когда сосну занесли в квартиру. Двухметровая шестидесяти — это много. Это очень много. Сосна вошла в прихожую, как жираф в лифт: с трудом и с последствиями. Когда её поставили в угол большой комнаты — между окном и шкафом, — выяснилось, что одна из веток, самая наглая и самая длинная, лежит на двери ванной и туалета. Не мешает. Не задевает. Лежит. Дверь открывается наружу, ветка лежит на двери снаружи, и дверь открывается ровно на четыре сантиметра, а дальше встречает ветку, как таможня.
— Ничего, — сказала мама, глядя на ёлку с нежностью. — Красивая. Пушистая. Запах — как в детстве.
— Как в детстве, — подтвердил папа, потирая ушибленную спину.
Проблема проявила себя через час. В квартире исчез кот. Сначала никто не заметил — Байт любил искать новые места и мог спать в ботинке, в кастрюле и один раз в пакете из-под муки, откуда его вынули в непонятном для кота эмоциональном состоянии. Но когда через два часа из закрытой двери туалета раздался звук, похожий на «мя-а-а-у, я тут, у меня претензии», семья собралась у двери как на военном совете.
— Он там? — спросила мама.
— Мяу! — подтвердил Байт с такой интонацией, что все представили себе скрещенные лапы.
— Он зашёл, когда мы ставили ёлку, — реконструировал Макс. — Дверь открылась. Потом ветка легла. Дверь закрылась. Байт в плену.
— Мы можем открутить петли, — сказал папа с воодушевлением человека, у которого есть отвёртка. — У меня в сейфе... стоп. У меня в кладовке есть отвёртка. В сейфе, стоп, в сейфе телефоны...
— Папа. Телефоны нам всё равно не нужны, — сказала Соня благородно, как человек, который уже вышел на новый уровень.
Отвёртку нашли в кладовке. Откручивание петель — это было красиво: папа ложился на пол, мама держала фонарик, дети комментировали. Дверь была снята. На пороге туалета сидел Байт — с достоинством капитана, сошедшего с тонущего корабля последним, — посмотрел на всех, вышел, прошёл мимо к мискам и начал есть, демонстративно не благодаря никого.
— Он нас спасать не благодарит, — с обидой сказала Соня.
— Он кот, — сказал Макс. — Он считает, что это мы его заперли, а потом открыли. В его картине мира второе — наши проблемы.
— В его картине мира... — папа поднял дверь, отряхнулся, посмотрел на ёлку и на кота. — Знаете что? Мы её подрежем. Ветку. Самую наглую.
— Не смей! — мама закрыла ёлку руками, как мать ребёнка. — Она идеальная!
— Она перекрывает туалет, Лен.
— Она... — мама нашла решение с той же скоростью, с которой решала вопросы с учительницей Сони: — Мы просто будем открывать дверь с помощью... — она огляделась и взяла со стола длинную деревянную ложку для перемешивания варенья. — С помощью вот этого.
Так в семье появился Древний Инструмент. Дверь туалета открывалась ложкой: ложку просовывали в щель, поддевали ветку, ветка поднималась, дверь открывалась, ложку вынимали. Соня предлагала ввести этот процесс в семейную традицию и называть «обряд ложки». Мама сказала, что обряд ложки продержится до седьмого января, а потом сосна пойдёт на дрова, и все рассмеялись, а ёлка, кажется, обиделась и уронила на маму одну шишку.
К вечеру сосна была наряжена. Гирлянда — с пультом, который папа, недолго думая, тоже... нет, пульт остался снаружи, пульт работал, потому что он не был телефоном. Мама развесила шары так, как мечтала три года: «эстетично». Дети повесили три шара в случайных местах. Папа повесил шар-флешку в форме лампочки с 1985 года, найденную у бабушки Гали, — шар не загорался, но держался с гордостью.
Семья села вокруг ёлки. Кот Байт сел чуть поодаль, делая вид, что он тут случайно, но хвост его выдавал: хвост подрагивал от предвкушения охоты на мишуру.
— Знаете, — сказала мама, глядя на огни, — а ведь красиво. Без телефонов даже.
— Дольше протянет, — пробормотал Макс, но без веры в свои слова. В груди уже росло странное, неприятное, непривычное чувство, похожее на... на то, как он играл в игру с выключенным звуком и вдруг слышал, что за окном идёт снег. Тихо было как-то. Спокойно. Страшно спокойно.
— Завтра, — объявил папа, — идём на лыжи. У меня есть план. В парке Лесоводов завтра кросс. Семейный.
— Кросс? — переспросила мама.
— Кросс! — сказал папа, и глаза его горели опасным огнём человека, который нашёл в кладовке старые деревянные лыжи и ещё не понял, что это значит.

3. Лыжный кросс «Смертельный номер»

Первое января в парке Лесоводов — это особый мир. Мир, где у ёлки на площади дядя в костюме Снеговика выдаёт мандарины, где бабушки в пуховиках занимают все скамейки, где пахнет жареными каштанами (которые никто не берёт, но которые греют душу), и где на прогалине у оврага стартует семейный лыжный кросс, организованный папой Олегом за три дня и зарегистрированный в его голове как «Событие года».
— Итак, — папа стоял перед семьёй с указкой (указка была ледяная, он её нашёл в сугробе). — Правила. Дистанция — круг вокруг оврага, полтора километра. Задача — не умирать. Соня, ты едешь с мамой, мама тебе поможет. Макс, ты едешь со мной. Мы — команда «Железный тактик».
— Мы — команда «Не хочу», — сказал Макс, но ехал.
Лыжи были старые. Деревянные. Найдены в кладовке, отшлифованы папой до состояния «почти скользят» и намазаны какой-то мазью из бабушкиного арсенала, которая пахла, как гараж деда Ильича. Мазь, судя по всему, работала так: на подъёме лыжи прилипали к снегу намертво, на спуске разгонялись до скорости, не предусмотренной никакими нормами.
— Они как из моего детства, — сказал папа с ностальгией.
— Из твоего детства не было таких крутых спусков, — заметил Макс.
— Из моего детства всё было круче, — парировал папа, и это был его главный аргумент в любом споре.
Мама Лена приехала на лыжах с идеями об «эстетичном семейном отдыхе»: она надела новый розовый комбинезон, шапку с помпоном и планировала, что они вчетвером будут ехать по лесу, смеяться, и получатся красивые кадры (которые, конечно, некому снять, но мама была оптимист). Соня ехала рядом, стоя на лыжах так, как умеют стоять девятилетки: уверенно, пока едешь по прямой, и с падением в любую сторону при повороте.
— На старт! — крикнул папа. — Внимание! Марш!
Марш они не поехали. Марш они пошли, потому что мазь работала. Первые двести метров семья прошла шагом, обсуждая, чья мазь глуше. Затем пошёл пологий спуск, и мир изменился.
Мама поехала первой — случайно, потому что повернулась посмотреть на Соню, а лыжи в этот момент решили, что пора. Она поехала красиво, с нарастающей скоростью, с розовым помпоном, развевающимся как боевое знамя, с криком «ДЕТИ, Я ВСЁ КОНТРОЛИРУЮ», который был последней фразой мамы в статусе «контролирую».
Спуск перерос в крутой спуск. Крутой спуск перерос в овраг. Овраг был обрамлён по краям сугробами высотой в маму, и мама, поняв ситуацию на середине, приняла единственно верное решение тактика: она перестала бороться и стала готовиться к посадке.
— Она падает! — крикнула Соня.
— Она не падает! — крикнул папа. — Она совершает управляемый сход!
— Управляемый?! — донеслось из оврага.
— Упра-а-авляемый! — донеслось уже из глубины, с интонацией человека, летящего в сугроб спиной вперёд.
Звук был особый: «шух-х-х-фу-у-у-пхх». Затем — тишина. Затем из сугроба высунулась рука в розовом рукаве и показала большой палец. Затем из сугроба донеслось:
— Тут мягко! Тут даже... тут даже приятно! Тут лежат чьи-то санки! И чья-то шапка! И, кажется, чей-то термос!
— Мама, ты нашла клад! — Соня завизжала от восторга.
— Мама, ты в порядке?! — крикнул папа и поехал к оврагу, теряя скорость, обретая скорость, теряя стыд.
И тут в повествование вошла собака.
Хаски. Молодая, белоглазая, счастливая, приехавшая с хозяином — мужиком в куртке с надписью «ЛЕСОВОДОВСКАЯ ПАЧКА» (пачка — это была их лыжная компания, о чём папа узнал позже и о чём гордо рассказывал неделю). Хаски увидела папу. Папу на лыжах. Папу, который едет. И в голове хаски включился древний инстинкт: «Человек на лыжах — это упряжка. Упряжка — это я веду».
Хаски вцепилась зубами в папин ремень... нет, в папин шарф, повисла на нём весом в тридцать килограммов радости и рванула. Папа поехал. Не сам. Его везло. Он проехал мимо оврага, мимо детей, мимо дяди-Снеговика (который на секунду замер, потом достал телефон... нет, дядя-Снеговик просто смотрел, телефон-то у него был при себе, но он, кажется, был с семейной установкой «смотреть»), и крик его «ОТПУСТИ, ЭТО НЕ УПРЯЖКА» растворялся в утреннем морозе, как пар от дыхания.
Макс и Соня стояли на старте, как зрители, и смотрели на две удаляющиеся фигуры: мама внизу оврага, машущая рукой из сугроба, — и папа на горизонте, уносимый белоглазым зверем в сторону проката.
— Папу уносят, — констатировала Соня.
— Папа совершил управляемый сход, — сказал Макс. — Как и мама. Просто направление управляет не он.
Хаски довезла папу до пункта проката, где отпустила шарф (шарф остался в её зубах, и она унесла его как трофей) и, посмотрев на папу с видом «молодец, что приехал», убежала к хозяину. Папа вернулся через двадцать минут — пешком, с одним лыжным ботинком, со вторым в руке, с шарфом, потерянным для истории, и с лицом человека, который пережил нечто и теперь обязан это рассказывать.
— Меня везла собака, — сказал он на подходе. — Вы понимаете? Меня везла СОБАКА. Как в армии! Как у чукчей!
— Как у чукчей, — согласилась мама, выбирающаяся из оврага с санками (чужими), шапкой (тоже чужой) и термосом (найденным, полный, с чаем).
— Ты упала в овраг, — сказал ей папа.
— Я совершила посадку, — сказала мама с достоинством королевы. — Мягкое приземление. Десять из десяти. И я нашла термос. Твой детокс научил меня: если жизнь несёт тебя в овраг — бери всё, что встретится по пути.
Кросс завершился у ёлки на площади. Семья сидела на скамейке, деля мандарины от дяди-Снеговика. Мама в розовом комбинезоне с раздутым коленом (не больно, но «эстетика пострадала»), папа без шарфа и с одним ботинком, дети с мандаринами.
— Хорошая была охота, — сказал Макс, неожиданно для себя.
— Хорошая, — согласился папа.
— А в следующем году... — начала Соня и осеклась. В следующем году она вернётся в интернет и не будет снимать. Но сейчас, в этот момент, в мороз, с мандарином в руке и с мамой в овраге, Соня вдруг подумала: а может, кое-что из этого оставить и в реале.
— В следующем году, — сказал папа, — мы возьмём с собой термос побольше. И верёвку. И, возможно, будем стартовать в шлемах.
— И с чужими санками, — добавила мама.
— И с чужими санками, — согласился папа.
Вечером дома кот Байт лежал на ёлочной подставке — единственный, кто не пострадал в кроссе. Семья пила чай из найденного термоса (термос был взят мамой как трофей и возвращён владелице — бабушке со скамейки, — но чай семья успела выпить и теперь считала этот чай лучшим в жизни).
— А папу всё-таки унесло, — сказала мама с умилением.
— Меня унесло, — поправил папа. — Унёс зверь. Это разные формулировки с разной степенью позора.
— Одинаковая, папа, — сказала Соня. — Макс, запиши: «День первый каникул: мама в овраге, папу унёс зверь».
— Я не могу записать, — сказал Макс. — У меня нет телефона.
— Запиши в мозг. У тебя тактик. Ты обязан помнить.
Макс записал в мозг. Мозг, неожиданно для самого Макса, запомнил этот день лучше, чем любой финал сезона. Потому что было смешно. По-настоящему, не по лайкам, смешно.

4. Миссия «Бабушкин десант»

Дорога в деревню Липовку начиналась, как начинаются все семейные выезды: с погрузки. Погрузка — это отдельный жанр искусства, в котором папа — режиссёр, мама — художник по реквизиту, дети — массовка с правом вето.
— В машину входят: четыре человека, кот (переноска), два чемодана, три сумки, ёлочные подарки, самовар (бабушкин, подарили на юбилей, весит как якорь), мешок мандаринов, коробка конфет «для деревенских детей» (мама купила заранее, у мамы всегда всё куплено заранее), панчёванный плед, термос, три лука... лук — это еда, три штуки, — папа проводил инвентаризацию вслух, — и сноуборд.
— Зачем сноуборд?! — спросила мама.
— Для деревенских горок! Там же холм за околицей. Я проверял на карте.
— Там же коровы.
— Коровы не катаются, Лен. Я проверял.
— Коровы пасутся на горке. Люди скатываются в коров.
— Тогда будет контент, — сказала Соня. Все посмотрели на неё. — В смысле... будет событие. Незапланированное. Приключение.
Машина выехала из Уфы в восемь утра. Первые сорок минут все молчали — традиция: выезжая из города, семья впадает в медитативное молчание, нарушаемое только «дай мандарин» и «кто взял мой плед». Затем Соня не выдержала:
— Я скучаю по камере.
— Тридцать часов без камеры, — заметил Макс. — Ты героиня.
— Я не героиня. Я просто хочу рассказать сорока тысячам людей, что мы едем в деревню. Виртуально. Одна мысль. Одно предложение. «Едем в деревню, будет контент». Восемь слов, папа!
— Восемь слов можно сказать мне, — сказал папа. — Я услышал. Все услышали.
— Это не то. Когда я говорю людям, это друзья. Когда я говорю камере... это... это публика.
— У тебя есть публика, — сказал папа неожиданно серьёзно. — Но у тебя, оказывается, есть и мы. Мы — живая публика. Мы реагируем в реальном времени, без задержки и без буферизации. Попробуй.
Соня задумалась. Потом сказала в пространство машины:
— Едем в деревню.
— Ура, — сказала мама.
— Долго ехать, — сказал Макс.
— Будет снежная битва, — сказал папа.
— Не то, — вздохнула Соня, но что-то в ней ёкнуло.
Проблемы начались на сто двенадцатом километре. Машинный навигатор (дедушковский, старый, купленный в двухтысячных, голос у него был уставший) объявил:
— Вы проехали пункт назначения.
— Как это — проехали?! — папа притормозил. — Деревня же прямо по этой дороге!
— Вы проехали пункт назначения, — повторил навигатор с интонацией робота, который смирился.
— Пункт назначения у него где? — спросила мама.
— В двухстах метрах назад, — сказал Макс, глядя в экран. — За поворотом. Где дорога уходит... в поле? Папа, дорога уходит в поле. По карте. По карте там дорога. По факту там поле.
— По карте там дорога, — повторил папа, глядя в поле. В поле был снег. Снег был ровный, красивый, нетронутый, высотой примерно в папу.
— Навигатор говорит «проехали пункт назначения». Может, деревня на том берегу? — мама показала на лесополосу, за которой подозрительно дымилась труба.
— Труба, — сказал Макс. — Труба — это живой дом. Деревня там.
— Тогда едем через поле! — решил папа. — Сто двадцать метров. Переживём. Я же суровый выживальщик.
Папа был суровый выживальщик последние полгода — с того момента, как посмотрел цикл передач про выживание в тайге. Он закупил мультитул, он тренировался таскать рюкзак, он один раз зарыл в огороде «стратегический запас тушёнки» и забыл место. Но в поле он поехал как обычный айтишник на кроссовере, потому что уверенность была у него, а опыт был не у него.
Машина прошла пятьдесят метров и села. Не по-настоящему села, а по-настоящему: по самый брюхо, колёса провалились, снег держал её, как держат в объятьях, и не выпускал.
— Пап.
— Я знаю.
— Мы в сугробе.
— Я знаю, Макс.
— Связь есть? — спросила мама и достала... в кармане лежал пустой кошелёк и жвачка. Связи не было — телефоны были в сейфе, а сейф — в квартире. Папин запасной был в сейфе. Иметь нечего.
— У меня есть, — вдруг сказал Макс и достал из рюкзака бабушкин кнопочный телефон, взятый «на всякий случай» (бабушка Галя выдала его перед отъездом с наказом «если что — звони»). — Ура, бабушка Галя.
— Звони деду Степанычу, — скомандовал папа.
Макс набрал деда Степаныча. Дед Степаныч ответил с такой скоростью, будто сидел у телефона с момента их выезда:
— Ну?! Доехали?!
— Дед, мы в поле. В сугробе. Машина села.
— В поле? — дед Степаныч помолчал. — Через поле поехали, что ли?
— Навигатор сказал «проехали пункт назначения».
— У твоего навигатора, паря, навигация как у курицы. Курица тоже знает, где зерно, но не знает, где дорога. Сидите, не газуйте, газовать — только глубже. Ждите. Я знаю, кто приедет.
— Кто?
— Михалыч. Кто же ещё. У Михалыча трактор. Михалыч всех нас в снег и вывозил, и ввозил, и ввозил, и вывозил. Ждите, ждите. Двадцать минут.
Дед отключился. Семья сидела в машине в поле. Было тихо, морозно и красиво. Снег падал огромными хлопьями, как в кино, только без режиссуры. Соня смотрела в окно и молчала — впервые за день она не хотела ничего рассказывать, потому что вокруг было что смотреть.
— Красиво тут, — сказала она тихо.
— Красиво, — согласилась мама.
— Я хочу это снимать, — сказала Соня. — Но не хочу камеру. Я хочу это запомнить. Понимаете? Запомнить. Глазами.
Мама и папа переглянулись через передние сиденья. Это был исторический момент. Папа по глазам понял, что надо молчать.
Через двадцать минут (точнее — через сорок, деревенские двадцать минут длятся вдвое дольше) из-за поворота вышел трактор. Трактор шёл по полю, как корабль по морю, с лязгом, грохотом, чёрным дымком и водителем в тулупе, кепке-восьмиклинке и с лицом, на котором было написано: «Ну, городские, вы даёте».
— Михалыч! — крикнул Макс в окно первым.
— Городские! — крикнул Михалыч с трактора. — Сидели бы дома!
— Мы не сидели бы дома, мы бы ехали по дороге! — крикнул папа.
— По дороге и надо ехать! — крикнул Михалыч, спускаясь. Он подошёл к машине, потоптался вокруг, заглянул под брюхо, постучал по крылу, сел на корточки, посмотрел вдаль, ткнул пальцем в лесополосу и произнёс вердикт: — Сели вы красиво. С вашим клиренсом это место сугробов — как шкатулка. Трактором вытащим. А по-хорошему надо было бы через мост. Там же мост, за мостом деревня. По карте, паря, не всё видно. По карте только город видно, а по земле — жизнь.
Трактор зацепил машину тросом. Трос был старый, но крепкий, как вся деревенская техника: держал то, что держало бы всё. Михалыч газанул, трактор лязгнул, машина вздрогнула, как человек, которого разбудили, — и вылезла из сугроба с хрустом, с брызгами снега, с возмущённым писком сигнализации.
— Ур-р-ра! — завизжала Соня.
— Работает машина! — сказал Михалыч так, как говорят «работает машина» в деревне: как о чудесном явлении природы.
Дорогой Михалыч ехал впереди трактором, а семья — за ним, потому что «не поезжайте по карте, поезжайте за мной». Через десять минут из-за лесополосы открылась деревня: избы, заборы, сугробы выше заборов, трубы, дым, собаки (три, все рыжие, все довольные), петух на самом видном месте и снег, снег, снег — нетронутый, синеватый на тенях, слепящий на свету.
— Приехали, — сказала мама, и голос у неё дрогнул.
— Приехали, — сказал папа.
У ворот бабушкиного дома их встречали: бабушка Галя (в платке, в тулупе, с миской в руках, потому что миска — это когда что-то надо дать), дед Степаныч (на крыльце, с чаем, потому что чай — это когда ждут) и соседский кот (на заборе, с видом наблюдателя за миссиями).
— Ой, приехали, — сказала бабушка Галя. — Ой, приехали! А я зря пекла, что ли?.. В смысле — я пекла! Пироги! Заходите, руки мойте, обувь вытирайте, обувь — вон на ту полку, полку я для вас...
— Бабушка, мы три часа ехали, мы хотим в туалет, — честно сказала Соня.
— В туалет — вон, там, тёплый, я его специально утеплила, — бабушка махнула рукой на пристройку. — У нас всё по-деревенски, но тёплое!
Через час семья сидела за столом. Пироги с капустой, пироги с картошкой, пироги с мясом, пироги с... непонятно с чем, но бабушка Галя называла это «фирменное». Дед Степаныч рассказывал истории про соседей, соседей было девятнадцать, и у каждого была история. Мама смеялась. Макс ел пятый пирог. Папа пил чай из блюдца (деревенская традиция, папа с гордостью практиковал).
А за окном, на заснеженной горке у околицы, стоял, следил за происходящим и оценивал ситуацию гусь. Гусь был один. Гусь был большой. Гусь был белый, как снег, с оранжевым клювом и глазами, в которых читалась биография.
— А это что за птица? — спросил Макс, глядя в окно.
— Гусь, — просто сказала бабушка Галя, как говорят «дерево» или «дождь».
— А кличка у него есть?
— Есть, — дед Степаныч понизил голос. — Лютый. Гусь Лютый. Он у нас не гусь, он должность. Он за деревней смотрит. Он чужих гоняет, своих охраняет, с котами не дружит, с собаками разговаривает на равных. Вы с ним не ссорьтесь. Особенно девочка твоя, рыжая. Он рыжих не любит.
— Я не рыжая, я каштановая, — обиделась Соня.
— Вот это ему и скажи, — хмыкнул дед Степаныч и ушёл в кухню за ещё одним чайником.
Соня посмотрела в окно. Гусь Лютый посмотрел в окно. Взгляды их встретились. В взгляде гуся не было тепла. В взгляде гуся был план.
— Ничего, — сказала Соня тихо, себе. — Я тоже с характером.
Гусь Лютый отвернулся. Он уже всё решил. Он просто не спешил. У гусей время идёт по-деревенски.

5. Деревенский киберпанк

На третий день деревенской жизни Макс открыл страшное: связь в Липовке отсутствовала не частично и не временно, а полностью, идеально, навсегда. Ни палочки, ни «поймал на секунду», ни «вышка за холмом» — ничего. Макс ходил по дому с кнопочным телефоном бабушки, как археолог с прибором: на печке — пусто, в кладовке — пусто, у окна на север — одна точка, исчезнувшая при вдохе.
— Бабушка, а когда была связь?
— Была, — сказала бабушка Галя. — Два года назад, неделю. Все ходили к овину и звонили. Потом башню за рекой убрали, и стало как раньше.
— Как раньше — это как?
— Как всегда. Нормально, — сказала бабушка Галя с той простотой, от которой у городского человека щиплет глаза.
Но Макс был не просто городским человеком. Макс был тактик. Тактик не сдаётся. Тактик анализирует рельеф. Макс посмотрел на карту деревни (карта была нарисована углём на фанерке дедом Степанычем для гостей и была точнее любого навигатора), нашёл самую высокую точку — водонапорную башню за околицей, — и провёл расчёт: «высота плюс сорок метров, открытый обзор, сигнал за рекой может дотянуться».
— Я полезу на башню, — объявил он за завтраком.
— Не полезешь, — сказала мама.
— Полезу.
— Там лестница шатается с восемьдесят девятого года.
— Значит, я буду осторожен.
— Там перил нет.
— Значит, я не буду держаться за перила.
— Там снег.
— Значит, я надену шапку, — сказал Макс, и в его логике была такая внутренняя стройность, что мама сдалась не сразу, но сдалась под нажимом папы.
— Пусть лезет, — сказал папа. — Я в его годы лазил на всё. На башню, на деревья, на кран, на стройку. Это нормально. Это рост. Это мужество.
— Это сломанная шея, Олег.
— Это закалка! — папа махнул рукой. — Я с ним пойду. Страховать буду. Я же выживальщик.
Так началась экспедиция «Башня». Экспедиция в составе двух человек (плюс один наблюдатель — Соня — и один гусь — Лютый, следивший за ними издалека с недоверием) вышла из деревни в два часа дня.
Башня стояла за околицей на холме. Башня была железной, ржавой, с водяным баком наверху, с лестницей из скоб, вкопанных в стену, и с табличкой: «Не влезай — убьёт». Табличка была старая, от прочтения её становилось одновременно страшно и смешно, и Макс почему-то решил, что раз табличка висит, значит, башню проверяли, а проверенное — надёжное.
— Папа, ты не боишься? — спросил Макс на середине подъёма.
— Боюсь, — честно сказал папа, вися на скобе. — Но страх — это когда ты ещё живой. Не боится только тот, кто уже внизу лежит.
— Это не логично, папа.
— Логика — это городское. Здесь логика деревенская: лезть надо, раз полез.
На высоте двадцати метров (по ощущениям Макса — сорока, по крикам Сони снизу — «вы уже на небе?!») Макс достал кнопочный телефон. Экранчик ожил. Палочки не было. Но — вот оно, чудо — в правом верхнем углу мелькнула единичка. Один из трёх. Сигнал! Слабый, дрожащий, живой!
— Есть! — заорал Макс. — Папа, есть связь! Одна палочка!
— Ура! — заорал папа. — Наш герой!
— Я хочу сообщить клану, что жив! — Макс начал писать СМС, уши красные, пальцы в перчатках дрожат. — «Я жив. В деревне. Сигнала нет. Вернусь седьмого. Командование передаю...» ой, а кому передаю?.. — Макс задумался. — Никому. Я же лучший.
Пока Макс писал СМС (которая не отправлялась, потому что одной палочки хватало на «ловит-не-ловит»), папа, осматриваясь с высоты, увидел то, что не увидел бы с земли: на баке башни, под лестницей, — старый железный ящик с ржавой ручкой. Ящик был подписан краской: «РАДИОУЗЕЛ. ЛИПОВКА. 1987».
— Макс! Смотри! Радиоузел!
— Что это?
— Это, паря, — папа сказал это с ностальгией до слёз, — это история! Это узел проводного вещания! У нас в подъезде такой был! В него врубали громкоговорители, и по деревне... по району... объявления! «Внимание, внимание! Граждане!» С ним деды по избе-читальне музыку пускали! Открыть бы...
— Нельзя открывать чужие ящики, — автоматически сказал Макс.
— Это не чужое, это народное, — сказал папа и открыл.
Внутри был старый пульт: ручки, тумблеры, микрофон на витом проводе, лампочка-индикатор и табличка «НЕ ТРОГАТЬ БЕЗ ДОПУСКА». Папа прошёлся взглядом по пульту, как по старому другу, нашёл главный тумблер и произнёс слова, которые запускали всю последующую историю:
— Работает, что ли, ржавый?
— Папа, не трогай.
— Да я же не трогаю. Я проверяю, — папа провернул тумблер.
Внизу, в деревне, на столбах и на фасадах, висели рупоры — старые громкоговорители, которые висели там с восемьдесят седьмого года и которые все считали декором. Из этих рупоров в этот момент раздался треск, потом гул, потом голос человека, у которого микрофон был у рта, а звук шёл во всю деревню:
— Алло? Алло-алло? Тут вроде... ой, работает! Соня! Мама! Вы слышите?!
Наверху Макс и папа этого не поняли. Внизу в деревне поняли все. Бабушка Галя выскочила на крыльцо с пирогом в руке. Дед Степаныч выскочил с чайником. Соседи выскочили кто в чём: Петровна в тулупе на босу ногу, Шурочка в накинутом на ночную рубашку пальто, Михалыч выбежал из сарая с гаечным ключом, готовый ремонтировать всё, что сломалось.
— Папа говорит по радиоузлу! — крикнула Соня снизу, задрав голову. — Он выходит в эфир!!!
— В смысле — эфир?! — папа замер. — В смысле — выходит?!. Макс, у меня микрофон...
— ПАПА У ТЕБЯ МИКРОФОН, — подтвердил Макс со скоростью доктора, находящего опухоль.
Папа посмотрел на микрофон. Микрофон смотрел на папу. Между ними была прямая связь с рупорами на всех столбах Липовки. Тридцать два рупора. Тридцать два старых громкоговорителя. И одна семья на башне.
— Папа, положи микрофон.
— Я не знаю, как его положить, чтобы он не...
В этот момент в бабушкином доме, внизу, мама Лена, не зная, что происходит, что «дед по радиоузлу всю жизнь работал и теперь он звучит», стояла у включённой — на всякий случай! — домашней радиоточки (старой, на кухне, мама включила её по привычке из детства) и, услышав голос мужа, упала на стул, схватилась за сердце и начала говорить. Говорить с мужем через радио. Говорить громко, потому что радиоточка была старая и глухая. Говорить так, как мама говорит, когда волнуется: шутливо, взахлёб, с перечислением.
— Олег! Олег, ты слышишь?! Ой, неужели работает! Олег, сходи вниз, ужин готов! И скажи Максу, что если он ещё раз полезет на эту башню, я его на печку посажу и буду кормить пирогами до лета! И передай бабушке Гале, что её свекровь, царствие небесное, была права насчёт соли в тесто, но моё тесто всё равно лучше, это шутка! Шутка! И передай деду Степанычу, что его истории про соседей я слушаю, но не верю! И передай всем... ой, а вы все слышите?.. ой...
Радиоточка на кухне была соединена с тем самым радиоузлом (деревенская сеть, проложенная в восемьдесят седьмом, была ещё жива в изоляции), и голос мамы — громкий, разборчивый, с мамиными интонациями — шёл из всех тридцати двух рупоров Липовки.
Деревня замерла. Потом деревня поняла. Потом деревня начала смеяться.
Петровна, стоя на босу ногу, хохотала, держась за столб. Шурочка в пальто поверх ночной рубашки хлопала в ладоши. Дед Степаныч ржал так, что чайник в его руках звенел. Михалыч вытер слёзы гаечным ключом (зачем? зачем ключом?!). Бабушка Галя махала пирогом в сторону башни, как дирижёр.
— Ещё бы! — кричала она в небо. — Говори, Лена, говори! Всю правду! Всю!
— Соль в тесто! — кричал снизу дед Степаныч. — Соль — это святое, Лена!
— А ты не веришь, а я слушаю! — кричала Петровна.
Мама внизу вдруг замерла. Она посмотрела на радиоточку. Радиоточка мигала. Мама посмотрела на окно. Из окна была видна башня. На башне, на высоте двадцати метров, висел папа, а в его руках был... микрофон. Мама мысленно проиграла всё, что она говорила последние полторы минуты, с начала и до конца, в разум, в сердце и в память.
— Олег, — сказала она в микрофон радиоточки очень тихо и очень страшно, — Олег, я сейчас.
— Лен! — запищал папа в микрофон радиоузла. — Лен, я не специально! Я проверял тумблер! Я же проверял!
— Ты ПРОВЕРЯЛ ТУМБЛЕР?!
— Я проверял тумблер!!!
— Дед по радиоузлу сорок лет работал, а ты проверял!!!
Мама вышла из дома. Мама вышла на крыльцо в тапках и с полотенцем на плече (полотенце было при ней, как и в тот день, когда папа запер телефоны в сейфе, — это было мамино боевое полотенце). Мама посмотрела на башню. Деревня смотрела на маму. Рупоры смотрели на маму. Тридцать два рупора.
— Жители деревни! — вдруг сказала мама в общий воздух, потому что голос её шёл из радиоточки на кухне, но она была уже на крыльце, и радиоточка слышала её из коридора. — Простите меня! Это была шутка! Шутка! Тесто у бабушки Гали лучше моего! Соль в тесто — святое! Дед Степаныч не врёт, он приукрашивает! Прекрасно приукрашивает! Все мы любим друг друга!
Деревня взревела от смеха и аплодисментов. Петровна кричала «Ура!». Шурочка кричала «Лена, ты наша!». Михалыч кричал «Работает радио!». Дети деревни выбежали на улицу и кричали просто так, потому что когда все кричат — дети тоже кричат.
Макс, вися на башне, смотрел вниз на это и медленно осознавал: его мама только что выступила на всю деревню через радиосеть восемьдесят седьмого года. Его мама — семейный дипломат — стала звездой Липовки за полторы минуты. И — вот что было важнее всего — Соня снизу, задрав голову, кричала:
— Мама, ты звезда! Это был лучший клип! Жаль, что некому снять!
— Мне не нужен клип, — сказала мама с крыльца, на которую доносился смех тридцати двух рупоров. — У меня зрители есть. Живые. Тридцать два рупора и одна деревня.
Папа аккуратно выключил тумблер. Рупоры замолчали. Наступила тишина, и в этой тишине Михалыч крикнул снизу:
— Молодцы, городские! Двадцать лет радио не работало! Завтра Михалыч посмотрит, что там ещё можно включить!
— НИЧЕГО БОЛЬШЕ НЕ ВКЛЮЧАТЬ, — крикнула мама с крыльца.
— НИЧЕГО НЕ ВКЛЮЧАТЬ, — пообещал Михалыч. — Ну, может, сирену.
— НЕТ СИРЕНЫ!
— Может, звон колокольный...
— НЕТ КОЛОКОЛЬНОГО!
— Ладно, ладно, — Михалыч уплыл в сарай, улыбаясь в кепку-восьмиклинку.
Экспедиция спускалась с башни. Папа шёл первым, приговаривая: «Это же история, Лен, это народное достояние». Мама шла навстречу от крыльца, приговаривая: «Народное достояние услышало мои шутки про тесто». Встретились они на середине дороги, обнялись в сугробе, засмеялись, упали, лежали в снегу и хохотали так, что гусь Лютый, наблюдавший с забора, впервые за три дня проявил эмоцию: приоткрыл клюв. По деревенским меркам это было «хохотал до слёз».
— Ну ты даёшь, выживальщик, — сказала мама, отряхиваясь.
— Народный артист, — поправил папа.
Вечером в деревне на всех закрытых собраниях бабушек обсуждали два вопроса: первый — тесто (соль — святое), второй — правда ли, что «городская Лена» в детстве хотела быть диктором. Бабушка Галя принесла пироги соседям «за понимание». Дед Степаныч сменил чаек и продолжил истории, уже с добавлением нового персонажа: «А теперь у нас и радиостудия есть, своя. На башне. Городские открыли».
— Мы не открыли, мы случайно включили, — уточнила мама.
— Открыли, — стоял на своём дед Степаныч. — Открыли случайно. Это в деревне лучший способ открытия.

6. Противостояние с гусем

Соня решила слепить снеговика на четвёртый день, утром, пока взрослые пили чай и обсуждали радиоузел (папа — с гордостью, мама — с усталостью, дед Степаныч — с удовольствием от обеих позиций).
Соня вышла на улицу в тёплом пуховике (три кофты под ним, мамины распоряжения соблюдены), в шарфе, закрывающем лицо наполовину, и в варежках, которые мама связала так, что в них было удобно и лепить, и защищаться. Место для снеговика Соня выбрала стратегически: палисадник за забором, ровный снег, вид с окна (мама сможет смотреть), солнце (эстетика).
Первый ком был скатан за две минуты. Соня катила его, подгребала, окатывала — ком рос, как её уверенность. Второй ком — за три минуты. Третий ком был самый большой, Соня толкала его с одышкой, дышала паром, и в момент, когда ком встал на ком и снеговик обрёл тело, — с забора слетел гусь.
Гусь слетел не как птица слетает с забора. Гусь слетел, как десантник: с разворотом, с расправленными крыльями, с посадкой в снег в трёх метрах от Сони. Приземлился. Расправился. Посмотрел.
Это был Лютый.
Гусь Лютый весил, по деревенским данным, шесть килограммов, из которых, по тем же данным, четыре были характер. Он стоял в снегу перед снеговиком, вытянув шею, и смотрел на Соню взглядом охранника, у которого есть должность, полномочия и личная неприязнь.
— Здравствуй, гусь, — сказала Соня дипломатично. Мамин пример действовал. — Я Соня. Я не рыжая, я каштановая. Я леплю снеговика. Он декоративный. Он не посягает.
Гусь сделал шаг вперёд.
— Он декоративный! — повторила Соня.
Гусь сделал второй шаг. Потом открыл клюв и произнёс звук, который в деревнях Уфимского района известен каждому ребёнку с трёх лет и который описывается в городских словарях как «шипение гуся», а в деревенских — как «предупреждение».
— Хорошо, — сказала Соня, отступая. — Хорошо-хорошо. Я не посягаю. Я леплю. Лепка не посягает.
Гусь подступил. Соня отступила. Гусь подступил ещё. Соня отступила ещё. Данный манёвр длился минуту и закончился тем, что Соня оказалась на крыльце бабушкиного дома, а гусь — в конце дорожки, у забора, с видом хозяина, перекрывшего дорогу.
Соня посмотрела на крыльцо. С крыльца — на снеговика. Снеговик стоял в палисаднике без головы, одна голова (третий ком) лежала рядом, недостроенная. Между Соней и снеговиком стоял гусь и занимал позицию.
— Мама! — крикнула Соня. — Мама, гусь не пускает к снеговику!
— Соня, не трогай гуся! — отозвалась мама из дома. — Он обидчивый!
— Я не трогаю! Он трогает! Он мне не даёт достроить!
— Он охраняет территорию!
— Какую территорию?! Это бабушкин палисадник!
— Он считает, что весь двор — его! У него должность!
— Какая должность?! У гуся нет должностей!
— У нашего есть! — крикнула бабушка Галя из кухни. — Он у нас за старшего по двору!
— За старшего?! Гусь за старшего?! Я не могу слепить снеговика, потому что у гуся должность?!
— Он щедрый, но требовательный, — добавил дед Степаныч с прихожей. — Он не подпускает чужих. Своих подпускает. Как стать своим — это отдельная наука. Меня, паря, он признал через год.
— Год?! Я тут три дня!
— Ну так у тебя и плана нет, — резюмировал дед Степаныч и ушёл с чайником.
Соня сидела на крыльце и думала. Думала она как тактический младший брат тактика: с блокнотом в голове. Противник: гусь. Сильные стороны: вес, клюв, крылья, характер (шесть килограммов, четыре из них характер), должность, поддержка старшего поколения деревни. Слабые стороны: не установлены. Ресурсы Сони: крыльцо, варежки, недостроенный снеговик, доброта (мамины воспитания) и хватка бульдога (врождённая).
— Он охраняет, — сказала Соня вслух. — Значит, он думает, что я чужая. Чужие — это враги. А чтобы стать своим... надо что-то дать. Дед сказал — наука. Наука — это обмен.
Соня сняла варежку, достала из кармана пуховика кусок хлеба (Соня всегда носила в кармане пуховика кусок хлеба — «на случай, если встречу собаку или кота» — привычка, начатая в четыре года, признанная мамой «не гигиеничной, но душевной»). Хлеб был свежий, корочка — румяная. Соня отломила краюху.
— Гусь, — сказала она. — Гусь. Смотри.
Гусь посмотрел. Взгляд его был глубокий. Взгляд говорил: «Это попытка подкупа должностного лица».
— Это не подкуп. Это... знак уважения. Я бросаю. Ты берёшь. Мы квиты.
Соня бросила краюху. Краюха упала в снег между ними. Гусь посмотрел на краюху. Гусь посмотрел на Соню. Гусь подошёл к краюхе, взял её клювом, проглотил, отряхнулся и...
...не ушёл. Гусь остался. Гусь остался и сделал шаг вперёд.
— Ты... — Соня прищурилась. — Ты хочешь ещё? Гусь, у меня хлеб был на одну... — Соня нашарила в кармане. Карман был пуст. — Хлеб закончился. Это был весь хлеб.
Гусь сделал шаг. Соня сделала шаг назад. Гусь сделал шаг. Соня коснулась спиной двери. Гусь остановился на границе крыльца — и не сошёл. Он остановился, как человек, который дошёл до границы своей территории, и стоял на ней, глядя вверх, на Соню, с выражением, которое можно было перевести как: «Хлеб засчитан. Недостаточно».
— Недостаточно?! — Соня была возмущена. — Я дала тебе хлеб! Настоящий хлеб! Бабушкин!
Гусь помолчал. Потом посмотрел в сторону палисадника. Потом — на Соню. Потом снова в сторону палисадника. Соня проследила за его взглядом. Он смотрел на снеговика. На снеговика без головы. На третий ком, лежащий рядом.
И Соня поняла.
— Ты... — сказала она медленно. — Ты хочешь... в снеговики?
Гусь посмотрел на неё. Взгляд был утвердительным. Взгляд был выражением лица человека, который два дня наблюдал за чужаками и ждал, пока они догадаются.
— Ты хочешь быть... снеговиком?!
Гусь моргнул. По гусиным меркам это было «да».
— Гусь, — Соня села на корточки на верхней ступеньке крыльца, чтобы быть на уровне. — Я не могу тебя в снеговики поставить. Ты живой. Ты... ты красивый. Ты лучше снеговика. Ты тёплый... в смысле, ты живой... В смысле, ты уникальный!
Гусь наклонил голову. Соня продолжила, потому что в её речах всегда было много слов, и часть из них складывалась в смысл:
— Слушай. А давай не снеговик, а... командир снеговиков? Будешь командовать. Будешь стоять рядом. Будешь... охранять снеговика. Ты же охранник. Дай ему охранять. Снеговику нужна охрана, он без рук, без ног... В смысле, без носа, нос будет из морковки... Гусь, ты будешь его телохранитель!
Гусь наклонил голову другой стороной. Соня увидела в этом знаке согласие на переговоры. Она медленно, не вставая с корточек, стала спускаться. Гусь отступил на шаг — не убежал, а именно отступил, открывая проход, но оставаясь в зоне видимости.
Соня спустилась. Прошла мимо гуся на расстоянии вытянутой руки (гусь провожал её взглядом). Подошла к снеговику. Осторожно, не поворачиваясь спиной к гусю (Соня читала книжку про динозавров, там было сказано «не поворачивайся спиной»), подняла голову-ком и поставила на тело.
Снеговик встал. Снеговик был готов: два кома, голова, шапка (детская, с помпоном, одолжена у папы, папа отдал «на ответственное задание»), нос — морковка, глаза — два уголька, улыбка — изогнутая палочка. Соня отступила и посмотрела. Снеговик был красивый. Снеговик был лучший в этой деревне. И рядом со снеговиком, справа, на посту, стоял гусь.
— Телохранитель, — сказала Соня. — Ты — телохранитель. Позиция — правый фланг.
Гусь встал правее. Гусь встал в позу «стойка охраны», шея вытянута, грудь вперёд, взгляд по периметру. Он выглядел как профессионал. Он выглядел так, будто всю жизнь ждал, когда его поставят на пост.
Из окна дома смотрели: мама (прижимая ладони к стеклу, как человек, который боится дышать), бабушка Галя (с пирогом), дед Степаныч (с чайником), папа (с лицом, в котором гордость боролась с желанием выйти и заснять, но нечего заснимать, нет телефона, как же нет телефона...).
— Она приручила гуся, — прошептала мама.
— Она назначила его телохранителем, — прошептал папа.
— Она у нас и с огнём, и с водными процедурами договорится, — сказала бабушка Галя. — Рыжая она у нас, что ли... — и осеклась, вспомнив про «каштановую».
Вечером Соня построила гусю «пост» — лежанку из сена рядом со снеговиком (сено взяла в сарае с разрешения деда, дед разрешил с формулировкой «берите, гусю надо»). Гусь на лежанке сидел. Снеговик рядом стоял. Было тихо и по-деревенски красиво.
— А ты, оказывается, нормальный, — сказала Соня, сидя рядом на корточках. — Просто у тебя должность. Просто все боятся, а надо было просто поговорить.
Гусь Лютый повернул голову. Он посмотрел на Соню долгим взглядом. В взгляде было что-то новое. Соня (девять лет, хватка бульдога, старший по переговорам) опознала это новое как уважение.
— Завтра снежная битва, — сказала она. — Городские против деревенских. Папа говорит, будет война. Ты с нами?
Гусь открыл клюв. Из него вылетел звук. По деревенской классификации этот звук означал «да», «я в деле» и «я ждал этого весь сезон».

7. Подлёдная рыбалка на выживание

На пятый день папа Олег объявил «мужское мероприятие»: подлёдная рыбалка. Состав: папа, Макс, дед Степаныч (консультант), Михалыч (технический директор и владелец ледобура). Соня осталась дома «помогать бабушке с пирогами» (что на языке девятилеток означало «есть пироги»), мама осталась «помогать бабушке с пирогами» в том же смысле.
— Рыбалка — это не про рыбу, — сказал папа на выходе, надевая валенки. — Рыбалка — это философия.
— Рыбалка — это холод, — сказал Макс.
— Это тоже философия.
Озеро было за деревней, в получасе ходу. Озеро было маленькое, кругленькое, спящее подо льдом, как хороший кот. Лёд был крепкий — Михалыч проверил, постучав, простучав и не провалившись, что и было проверкой.
— Лёд! — объявил Михалыч. — Лёд как кость. Не боится.
Место для лунок выбрали по науке деда Степаныча: «тут я в прошлую зиму вытащил карася на полкило» — значит, тут рыба. Лунки были пробурены две: одна для папы, одна для Макса. Рядом, на льду, стояло: ведро, термос (огромный, деревенский, бабушкин), сумка с пирогами («на случай, если рыба не идёт» — стратегия деда) и ключи от машины.
Ключи от машины лежали на льду, потому что у папы в кармане куртки была дырка. Папа не знал про дырку. Ключи лежали на льду и ждали.
Рыбалка началась. Папа сидел над лункой с удочкой (удочка была деревянная, дедовская, из пробки). Макс сидел над второй лункой с удочкой (младше, но тоже деревянная). Дед Степаныч сидел между ними на ведре и рассказывал истории. Михалыч стоял в стороне, как технический надзор, и курил... нет, Михалыч грел руки о бур и смотрел вдаль, как человек, который видел в этой жизни всё и которому теперь было интересно смотреть на городских.
— Папа, а клёв будет?
— Клёв, — сказал дед Степаныч, — это когда рыба хочет. Рыба хочет когда она хочет. Тут философия.
— Рыбалка — это философия, — согласился папа.
— Тише, — сказал Михалыч. — Рыбалка — это тишина.
Пятнадцать минут была тишина. Потом папа потянулся — потянулся, как айтишник после восьми часов в кресле, — и в этот момент его локоть задел термос. Термос поехал. Термос поехал по льду, как шайба, поидеально, до лунки, и в лунку. Термос был большой, деревенский, стальной, тяжёлый. Вода в лунке булькнула. Термос утонул.
— Термос! — крикнул Макс.
— Термос?! — крикнул дед Степаныч.
— Термос с чаем! — крикнул Михалыч.
— Чай! — крикнул папа с выражением лица человека, у которого внутри упало всё.
Термос был в лунке. Лунка была глубиной полтора метра, и под ней было озеро. Озеро зимой было тёмное, холодное, с рыбой, с илом и с термосом. Термос должен был лежать на дне с тысячей термосов, которые когда-то тонули в озёрах, — вечное чаепитие на дне.
— Термос... — папа посмотрел на лунку, как смотрят на пропасть. — Термос был бабушкин.
— Термос был бабушкин, — подтвердил дед Степаныч с той скоростью, с которой подтверждают плохие новости.
— Бабушка... я...
— Бабушка узнает, — сказала рыба где-то внизу, наверное, — ты будешь стирать носки до весны.
— Мы достанем, — сказал папа. — Мы достанем. У меня есть план.
— План? — спросил Михалыч.
— Магнит. Магнит на верёвке. Я его вез. Я всегда вожу магнит, я выживальщик.
— Ты не выживальщик, ты ныряльщик за термосами, — сказал Макс. — Папа, а где магнит?
— Магнит... — папа полез в рюкзак. В рюкзаке были: верёвка, перчатки, фонарик, свисток (папа возил свисток на случай «подать сигнал»), нож-мультитул, аптечка, термос... нет, термос уже был внизу. Магнита в рюкзаке не было.
— Магнита нет, — сказал папа.
— Магнит у Михалыча, — сказал Михалыч. — У меня в сарае магнит есть. На тросе. Я им гайки со дна достаю. Завтра привезу.
— Завтра? — папа посмотрел на лунку. — Термос туда-сюда до завтра полежит?
— Термос железный. Ему полезно, — резюмировал Михалыч. — Закалка.
— Как и нам, — дед Степаныч отхлебнул чая из своей кружки (термос, который не упал, был у деда). — Закаляйтесь, городские.
— Папа, — сказал Макс тихо, — у меня вопрос. Где ключи от машины?
Пауза была такой, что стало слышно, как трещит лёд.
— Ключи... — папа посмотрел на карман куртки. В кармане куртки была дырка. Дырка была прямо на том месте, где ключи должны были быть. Папа посмотрел на лунку. На лунке, где был термос, ключей не было. Папа посмотрел на лёд вокруг. На льду ключей не было. Папа посмотрел на лунку, где был не термос — его лунку, свою, где он сидел. В лунке было темно.
— Ключи, — сказал папа голосом человека, читающего приговор, — в озере.
— В озере, — подтвердил Макс.
— Вместе с термосом, — сказал папа.
— Вместе с термосом, — подтвердил дед Степаныч. — А машина без ключей не заведётся. И телефон без ключей не позвонит. И выживальщик без ключей...
— Папа, у нас же есть кнопочный, — сказал Макс. — Бабушкин.
— Бабушкин остался... — папа перебрал в голове. — Бабушкин у Сони. Соня взяла бабушкин кнопочный. Я взял... я взял... у меня в сейфе. В Уфе. В сейфе. Который на столе. Который никто не открывает.
— И? — спросил дед Степаныч с интересом человека, который слушает не новости, а комедию.
— И мы на озере без связи, без ключей, с термосом на дне озера, — сказал Макс, резюмируя для протокола.
— Ну, значит, — дед Степаныч отхлебнул, — поживём на озере. Тут хорошо. Рыба, пироги, тишина. Михалыч утром за магнитом сходит. А про ключи не переживайте. Ключи в озере не убегут. Ключи — это не рыба. Ключи ждать умеют.
Рыбалка продолжилась, потому что в деревне после плохих новостей продолжается всё. Папа сидел над лункой с лицом человека, который потерял ключи и термос и теперь рыбачит, потому что деваться некуда. Макс сидел над лункой. Дед Степаныч рассказывал историю про то, как в девяносто третьем его племянник уронил в эту же лунку гитару и как потом гитару нашли, «правда, струны заржавели, но корпус был как новый».
— Папа, — Макс вдруг дёрнулся. — Папа, поклёвка!
— Где?! — папа вскочил так, что чуть не скинул бы второй термос, если бы он не был уже на дне.
— У меня! Мой поплавок! Он дёргается!
— Тяни! — крикнул дед Степаныч. — Тяни плавно! Плавно!
Макс тянул. Леска дрожала. На льду показалось... не рыба. На льду показался сапог. Сапог был резиновый, старый, с оторванной подошвой, зелёный, с водой внутри и с чем-то, торчащим из-под голенища.
— Сапог! — крикнул Михалыч. — Первый сапог!
— Это не сапог, — сказал дед Степаныч. — Это... это чьё-то имущество.
Макс вытащил сапог на лёд. Из сапога выплеснулась вода, лёд хрустнул, сапог встал. В сапоге было: иловая жижа, две гальки и телефон. Телефон был кнопочный, старый, с клавиатурой, с крошечным экраном, обмотанный скотчем (скотч держал заднюю крышку). Телефон был мокрый, но узнаваемый.
— Телефон, — сказал Макс.
— Телефон, — сказал папа.
— Телефон, — сказал дед Степаныч и вдруг сел прямо. — Погодите. Погодите-ка. У кого телефон в озере?.. А... А! — он ударил ладонью по колену. — Петрович! Петрович его в прошлую осень уронил, когда за рыбу тянул! Вся деревня искала! Он кричал: «Телефон с камерой! Там всё, что я снимал, там фотки, там кадры!» Он там месяц ходил, искал! Каждую лунку смотрел! А телефон, видать, ушёл глубже, где Петрович крючок не доставал!
— Петрович? — спросил Макс.
— Петрович, — подтвердил дед Степаныч. — Наш сосед. У которого гусь Лютый на цепи стоял... нет, у которого гусь Лютый с недоверием. Петрович — это сосед. Петрович — это тот, кто снимал. Он у нас деревенский оператор. У него телефон с камерой был, и он всё снимал. Всё. Как Михалыч трактор заводит. Как кот на печке храпит. Как гусь Лютый за курами бежит. Всё.
— Телефон с камерой, — повторил Макс, глядя на сапог. — И он в озере.
— Телефон с камерой в сапоге, — уточнил дед Степаныч. — Сапог его спас. Сапог был как подводная лодка.
Телефон высушили на батарее (на печке деда Степаныча, батарея деревенская — это печка). К вечеру телефон ожил: экран загорелся, и на экране, в крошечном разрешении, в смазанных кадрах, были деревенские кадры. Много кадров. Кадры были с датами за два года.
— Туда-сюда листай, — командовал дед Степаныч, наклонившись. — Вон, смотри, это Михалыч в короне из мишуры. Это на Новый год, когда мы на ёлке корону нашли. Михалыч её примерил. Он в ней два часа ходил, пока Шурочка не заметила.
— Михалыч в короне, — Макс листал. — Он тут... он тут танцует. Папа, он танцует!
— Пусть листает, — доносилось от Михалыча из-за стены, где он грел чай. — Один раз я танцевал. Один!
— В короне, — уточнил дед Степаныч.
— В короне, — согласился Михалыч из-за стены. — Корона обязывает.
— Вот, это гусь Лютый в прыжке. Это когда он за курами бежал. Он тут... он тут летит, чуть не взлетел. Крылья расправлены, шея вперёд. Гордый.
— Лютый летит, — прошептала Соня, подошедшая к печке по запаху историй. — Он так красиво летит!
— Вот, это я, — дед Степаныч тыкал пальцем. — Это я рассказываю историю. Кадров тридцать, все смазанные. Петрович снимал и смеялся, оттого и смазаны. Вот, тут меня видно наполовину, я на середине слова «тогда-то».
— Смазанные, — сказала Соня. — Красиво смазанные. Как живые.
Кадры были старые, мокрые, с «шумами», с пальцем Петровича в кадре (Петрович не умел, Петрович снимал, как умел), с датами прошлых лет. Но они были смешные. Они были смешные так, как смешное бывает только в деревне: не по сценарию, а по жизни.
— А это, — дед Степаныч вдруг тыкнул в кадр, — это Петрович. Он тут снимает меня. Смотри, он снял, а потом перевернул телефон. Это я вверх ногами. Я рассказываю, как правильно солить, а я вверх ногами. Петрович смеялся неделю.
— Петрович, — сказал Макс, листая. — А Петрович знает, что его телефон нашёлся?
— Петрович знает, когда ему скажут. Петрович сейчас в районной больнице, у него коленка. Он там лежит, по коленке скучает. Мы ему скажем. Он будет... — дед Степаныч задумался. — Он будет плакать и смеяться одновременно. Он будет так: плакать и смеяться. У Петровича так бывает.
Вечером деревня собралась у деда Степаныча смотреть кадры. Собрание было стихийное, потому что в деревне все собрания стихийные. Пришли: бабушка Галя (с пирогами), Петровна (в тулупе), Шурочка (уже в одежде, она учится), Михалыч (с чаем), двое деревенских детей (Вадик и Дуся, чтобы смотреть), и даже гусь Лютый заглянул в окно (он не вошёл, он заглянул, как наблюдатель).
Кадры смотрели час. Кадры были смазанные, мокрые, с шумами, с пальцем, с перевернутыми. Кадры были лучшие.
— А это, — Петровна указала на кадр, — это я в тулупе на босу ногу. Это прошлой зимой, когда я за котом бежала. Я тут бегу. Я тут не знаю, что меня снимают. Я тут молодая.
— Вы тут молодая, — согласилась Шурочка.
— Я всегда молодая, но тут особенно, — уточнила Петровна.
Папа сидел в углу и тихо листал кадры с телефона Макса. Папа не смотрел на кадры. Папа думал о ключах и термосе. Макс смотрел на папу и думал, что у папы лицо человека, который придумывает план.
— Папа, — сказал он тихо. — Ты думаешь про магнит.
— Я думаю про магнит, — признался папа.
— Магнит у Михалыча.
— Магнит у Михалыча.
— А Михалыч у нас должник за радиоузел, — подсказала Соня. — Он сказал «завтра посмотрю, что ещё включить». Ты можешь предложить: «я тебе доставлю телефон Петровича, ты мне достанешь термос и ключи». Обмен. Как с гусем.
— Соня, — папа посмотрел на дочь с уважением переговорщика. — Ты переговорщик.
— Я же старший по переговорам в семье. Вы сами сказали. Не вы? Мама сказала? Кто-то сказал.
— Михалыч, — позвал папа. — Михалыч, у меня предложение.
— У тебя термос и ключи на дне, — сказал Михалыч, не оборачиваясь.
— Как ты...
— Я видел, как ты за термосом следил глазами. Глаза у тебя как у человека, который уронил термос. И ключи у тебя в дырявом кармане. Дырку я видел ещё на озере. Я думал, ты знаешь. Не знал, — Михалыч повернулся. — Магнит завтра будет. Трос будет. Термос и ключи будут. А телефон Петровича отнеси ему сам. Он старик, он один живёт, ему гости в радость. Скажи: «Ваш телефон из озера, Петрович, там кадры целехонькие». Он тебе чай нальёт. Он тебе три часа будет про кадры рассказывать. Ты не перебивай. Он это любит.
— Я не перебиваю, — сказал папа, который перебивал.
— Не перебивай, — повторил Михалыч.
— Я не перебиваю!
— Все перебивают, — резюмировал дед Степаныч. — Перебивать — это городское. Деревенские слушают. Слушать — это тоже философия.
— Рыбалка, — сказал Макс в темноту, в печь, в озеро, — это философия, тишина, сапог и телефон соседа.
— И термос, — напомнил дед Степаныч.
— И термос, — согласился Макс.

8. Снежный штурм

День снежного штурма начался с военного совета. Совет был на кухне бабушки Гали, участники — семья из Уфы (четыре человека), деревенские дети (Юрка и близнецы Гриша и Гоша, которых было разглядеть только по свитерам: один в красном, другой в таком же красном), Аля (наблюдатель на подоконнике, доступ получен после переговоров Сони) и гусь Лютый (наблюдатель на подоконнике, доступ получен после переговоров Сони).
— Итак, — папа встал в позу стратега. — Деревенские вызвали нас на снежную битву. Условия: крепость на горке за околицей. Войско: их восемь, нас четыре. Оружие: снежки. Цель: взять флаг. Флаг у них на вышке.
— Вышка — это сарай? — спросил Макс.
— Вышка — это сарай, — подтвердил Юрка. — На сарае флаг. Флаг — это бабушкин платок.
— Платок на сарае, — записал Макс. — Обороняющиеся: восемь человек. Строения: сарай, три сугроба, ледяная горка. Уязвимости: сарай скрипит на третьей доске, за сугробом слева есть проход, ледяная горка обледенела и люди на ней скользят, значит, спуск с неё — это скорость, а скорость — это контрудар.
— Ты всё это увидел по одному фото? — спросил Гриша (красный свитер).
— Я тактик, — сказал Макс. — Я вижу поле.
— Он тактик, — подтвердил Гоша (тоже красный свитер, но у него свитер связан матерью близнецов, которая связала «чтобы не перепутали», и все путают).
— Нас четыре, — сказала мама. — А их восемь.
— Нас шесть, — сказал Михалыч с порога. Он пришёл с магнитом на тросе, но услышал про штурм и остался. — Я в штурме не участвую, я на тракторе. Трактор — это техника. Техника — это ковш. Ковш — это подъёмный механизм. В ковш можно закинуть снежков сорок, и они полетят.
— Папа, ты говорил, что техника в штурме не участвует, — заметила мама.
— Техника в штурме не участвует, — согласился папа. — Техника участвует в логистике. Логистика — это доставка боеприпасов. Доставка снежков — это...
— Это ковш, — сказал Михалыч.
— Это ковш, — согласился папа.
Мама, слушая это, подняла руки и объявила:
— А я не участвую. Я в эстетичном пуховике. Я буду пить чай на базе.
— Мама, у нас четыре человека и два ребёнка, — сказала Соня. — Ты обязана. У тебя есть преимущество: у тебя сковородки.
— У меня сковородки, — согласилась мама, не поняв.
— У тебя в сумке сковородки. Ты привезла две сковородки в деревню. Ты сказала «вдруг понадобится готовить». Ты привезла две сковородки в деревню, где есть три сковородки. У нас четыре сковородки. У тебя — две. Сковородки — это щиты.
Мама посмотрела на сумку. В сумке, действительно, лежали две сковородки — чугунная и алюминиевая, привезённые «на всякий случай» (мама возила их из Уфы в деревню третий год; каждый год они не пригодились; каждый год мама привозила их снова).
— Мама, чугунная — это главный щит. Алюминиевая — это запасной. В чугунной можно носить и щит, и запасы снежков. Сковородка — это танк.
Мама взяла чугунную сковородку. Мама посмотрела на себя в зеркало прихожей с чугунной сковородкой в руке. Мама вздохнула, повязала платок и сказала:
— Ладно. Ладно! Я в штурме! Но если кто-то мне разобьёт эстетичный пуховик, я его...
— Мама, тут снежки.
— Я его об этом спрошу.
— Мама, снежки не говорят.
— Я спрошу.
Штурм начался в два часа. Деревня вышла смотреть. Бабушки стояли у окон. Дед Степаныч встал на крыльцо с чайником (командный пункт наблюдения). Петровна встала у забора. Шурочка — у своей избы. Гусь Лютый — на своём сугробе (позиция наблюдателя, доступ после переговоров, продлённых на утро).
Городское войско (папа, Макс, Соня, мама со сковородками, Михалыч на тракторе в резерве) построилось у подножия горки. Деревенское войско (Вадик, Дуся, Юрка, Гриша, Гоша и трое соседских — Слава, Тимоша и маленькая Аля, которая была с двумя снежками и не попадала, но кричала громче всех) стояло на горе, у сарая, где на крыше развевался бабушкин платок.
— Городские! — крикнул Вадик. — Готовы?
— Готовы! — крикнул папа. — Готовы, паря, как никогда!
— Тогда — за флаг!
Первая волна деревенских снежков накрыла городских, как снегопад. Соня спряталась за сугроб. Макс открыл свой блокнот (мысленный) и начал вести статистику: «Противник бросает по дуге, в среднем высота два метра, скорость средняя, цель — голова. Ответ: бросать в ноги». Макс крикнул:
— В ноги! Не в головы! В ноги! Тактика: ноги!
— Почему в ноги?! — крикнул папа.
— Потому что по ногам попадать легче! — крикнул Макс. — И это не больно!
Деревенские, услышав «не больно», обиделись: «У нас больно должно быть! Мы в головы бросаем по традиции! Традиция с восемьдесят четвёртого!» Но традиции традициями, а Макс был тактик: городские перешли на «ноги», деревенские, привыкшие к головам, перестроились, в перестройке путались, в путанице теряли снежки, а городские в это время строили.
Крепость строилась по Максину плану. План был такой: «Крепость из снега. Стена — в два кома высотой. Бойницы — три. Внутри — арсенал: снежки, заготовленные в чугунной сковородке. На крыше — наблюдатель. Наблюдатель — Соня, потому что она самая внимательная и у неё хватка бульдога: она видит всё, что движется».
Мама со сковородкой держала центр крепости. Чугунная сковородка работала как щит: мама в неё складывала снежки («у меня арсенал»), мама в ней отражала броски («клац!» — звук был слышен на всю горку), мама использовала ручку сковородки как рукоять для метания («я бросаю из сковородки, как из ладони, только дальше!»).
— Мама, ты воин! — крикнула Соня с крыши.
— Я воин с эстетикой! — крикнула мама, отражая пятый подряд бросок в чугун.
Михалыч на тракторе заезжал с тыла. В ковше трактора сидел папа (папа в ковше — это была картинка, которую потом вспоминали весь год: папа в тулупе в ковше трактора, с войлочной шапкой, с лицом воина). Михалыч подъезжал к сараю, ковш поднимался, и из ковша на деревенских летел залп.
— Михалыч! — кричал папа из ковша. — Левее! Ещё левее! Огонь!
— Ковш — не пушка! — кричал Михалыч. — Ковш — это подъёмный механизм!
— Я знаю! Но снежки летят!
— Снежки летят! — соглашался Михалыч и поднимал ковш выше.
Деревенские отступали. Отступали за сарай. Сарай был их крепостью-резервом. Флаг — платок — был на крыше. Городские наступали. Соня с крыши крепости координировала:
— Юрка за сугробом! Гриша лезет на горку! Аля... Аля держит два снежка и кричит! Аля не бросает, Аля кричит! Но Аля громче всех, Аля — это моральная поддержка противника, это... это интересно, папа, у них есть моральная поддержка!
— У нас тоже есть моральная поддержка! — крикнул папа.
— У нас моральная поддержка — это мама со сковородкой, — крикнул Макс. — Это не поддержка, это оружие.
— Я оружие, — с достоинством сказала мама.
Переломный момент случился, когда Гриша (красный свитер) с горки скатился на ледяной дорожке и въехал прямо в крепость городских, снося стену. Стена была построена два часа. Стена пала за четыре секунды. Макс открыл блокнот: «Ошибка: не учли траекторию ледяной дорожки. Ледяная дорожка — это ракета».
— Перестраиваемся! — крикнул он. — Крепость пала! Флаг! На флаг! Все на флаг!
Остатки городского войска рванули к сараю. Папа бежал первым, с криком «За бабушкин платок!». Соня бежала вторым. Макс бежал третьим. Мама бежала с чугунной сковородкой наперевес. Деревенские бежали с другой стороны. Две волны столкнулись у сарая. Снежки летели во все стороны. Аля кричала громче всех. Гусь Лютый с сугроба смотрел, как разворачивается битва, и что-то решал.
И тут гусь спустился.
Гусь Лютый спустился с сугроба, прошёл через поле битвы (все расступались, потому что Лютый — это Лютый), подошёл к сараю, посмотрел на флаг, посмотрел на детей обеих сторон, которые застыли в нерешительности у стен сарая, — и открыл клюв. Звук был тот самый, «предупреждение», но на этот раз — не на одного человека, а на всех.
— Он не пускает к флагу! — крикнула Соня. — Он охраняет! Он же старший по двору! Он старший по всей деревне!
— Он не наш! — крикнул Вадик. — Он старший по всему, что видит!
— Он у нейтралов! — крикнул Гриша. — Лютый — это нейтральная сторона! Как ООН!
— У нас нет ООН! У нас есть гусь!
— Тогда гусь — это ООН!
Гусь Лютый, услышав про ООН, счёл это признанием своих полномочий и встал перед сараем в позу «граница закрыта». Ни та, ни другая сторона не могла пройти. Битва зашла в тупик. И тогда Соня сделала то, что умела: она вышла из-за укрытия, подняла руки и пошла к гусю открытым ходом, через поле, под всеми взглядами (бабушки у окон прижались к стеклу, дед Степаныч с чайником замер, Михалыч из ковша смотрел, затаив дыхание).
— Лютый! — крикнула Соня на подходе. — Лютый, я старший по переговорам! Давай условия!
Гусь посмотрел на неё. Соня остановилась в трёх метрах. Она вытащила из кармана... карман был пуст. Она вытащила из-под шапки... шапка была пуста. Она посмотрела на крепость. На чугунную сковородку. В чугунной сковородке, кроме снежков, лежал... в чугунной сковородке лежал завтрак: бабушкин пирог, недоеденный, привезённый «на случай голода». Пирог был с капустой. Пирог был с капустой, и был в сковородке с самых утра, и был тёплый, потому что сковородка была чугунная и грела, как печка.
— Лютый, — сказала Соня. — У меня есть пирог. Капуста. Настоящая. Бабушкина. Это моя последняя карта. Это всё, что у меня есть. Я даю тебе пирог. Ты открываешь проход. Проход — для всех. Договор?
Гусь посмотрел на сковородку. Соня положила сковородку (с пирогом) на снег, отступила на три шага, подняла руки (пустые). Гусь подошёл к сковородке. Гусь взял пирог. Гусь отошёл с пирогом на два метра, сел, стал есть — не спеша, как едят должностные лица, — и при этом смотрел на детей обеих сторон.
Проход был открыт. Обе волны рванули к сараю. Соня полезла первой (она и положила пирог — ей и флаг). Она вскарабкалась на крышу, сняла платок и вскинула его над головой.
— Флаг наш! — крикнула она.
— Флаг не ваш! — крикнул Вадик с земли. — Флаг был наш!
— Флаг был наш! — крикнул папа из ковша трактора.
— Флаг был бабушкин! — крикнул снизу дед Степаныч, который спустился с крыльца и встал в снег в тулупе, с чайником. — Флаг — бабушкин. А бабушка у нас одна на всех. Значит, флаг у всех. Значит, все победили. Значит, идите пить чай, воины.
— Как это — все победили?! — крикнула Соня с крыши.
— Так всегда в деревне, — сказал дед Степаныч. — У нас все победили. Проигравших нет. Есть выпивший чая.
— А гусь? — спросила Соня.
— Гусь, — дед Степаныч посмотрел на гуся. Гусь доел пирог и сидел, облизываясь (насколько это возможно гусю). — Гусь победил первый. Гусь всегда победил первый. Гусь был старший по двору до того, как мы придумали штурм. Гусь — это должность вне власти.
— Лютый — это должность вне власти, — повторил Макс в блокнот. — Записал.
Штурм закончился чаепитием у бабушки Гали. Деревенские дети и городские дети сидели за одним столом. Близнецы Гриша и Гоша перепутались окончательно и были рассажены по свитерам (не помогло). Аля рассказывала, как она кричала. Мама рассказывала, как она отражала броски чугунной сковородкой (ей не верили, пока она не показала вмятину... вмятины не было, была красивая история). Папа рассказывал про ковш. Михалыч рассказывал про ковш точнее. Дед Степаныч рассказывал про все штурмы с восемьдесят четвёртого.
А после чая Михалыч сказал:
— Так. Магнит. Пойду к озеру. Кто со мной за термосом и ключами?
Встали все. Дети стояли. Взрослые стояли. Гусь Лютый встал тоже — его не звали, он встал сам, потому что гусь — это старший по всему, что видит, и если всё идёт к озеру, гусь идёт к озеру.
Экспедиция к озеру (восемь человек, один гусь, один трактор) шла как процессия. Михалыч вёз магнит в ковше. Магнит был большой, чёрный, тяжёлый, на тросе в три метра. На озере была пробурена лунка — та самая, папина. Магнит опустили в лунку. Магнит ушёл в темноту. Трос ходил из стороны в сторону. Деревня (та часть, что пришла смотреть, а пришла вся деревня) стояла на берегу и ждала.
— Тянем! — командовал Михалыч.
Тянули. Трос дрожал. Из лунки показался... ключ. Ключ был на магните. Ключ был с брелком «КАМА». Ключ был мокрый, но живой. Второй ключ тоже был на магните, связка держалась, как держала.
— Ключи! — крикнул папа.
— Ключи! — крикнула вся деревня.
— А термос?! — крикнула Соня.
Термос был не металлический снаружи... термос был стальной. Магнит прошёлся ещё два раза. На третьем разе из лунки показался термос. Термос был вмятый, но целехонький. Термос был мокрый, но готовый. Термос был бабушкин.
— Термос! — крикнул папа.
— Термос! — крикнула вся деревня.
— Бабушка узнает, что термос был в озере? — тихо спросила Соня.
— Бабушка узнает, что термос был найден, — сказал папа. — Остальное — это детали. Детали для взрослой жизни.
Термос высушили, чай заварили заново (на печке, в чугунке, потому что в деревне чай — это чугунок), и пили. Пили все. Гусь Лютый тоже пил — точнее, гусь пил воду из миски, которую ему поставила Соня, но сидел рядом с чашками, как член экспедиции.
— Папа, — сказала Соня, грея руки о чугунок, — а завтра мы уезжаем?
— Завтра, — сказал папа.
— А я не хочу. Тут хорошо. Тут у меня должность. У меня тут переговоры с гусем. У меня тут крепость. У меня тут...
— Тут у нас все, — сказала мама тихо. — А дома — сейф. И сейф мы откроем... — мама посмотрела на папу.
— Сейф мы откроем, — сказал папа. — А потом решим, что в него положить. Может, тоже что-нибудь положим. Для детокса.
— В сейф можно положить, — сказал Макс, — телефон папы. Папа у нас самый уязвимый к телефону. У него два созвона в день и одно «проверяю тумблер».
— Я не проверял тумблер! — сказал папа. — Я проверил тумблер один раз! Один раз!
— Один раз — это вся деревня услышала, — сказал Макс.
— Один раз — это вся деревня смеялась, — поправила мама с умилением.
— Один раз — это вся деревня запомнила, — резюмировал дед Степаныч. — Запомнили — это и значит — хорошее.

9. Возвращение блудных блогеров

Уезжали утром. Утро было морозное, солнечное, с тем самым деревенским светом, который фотографы называют «золотым часом», а деревенские называют «утро». Бабушка Галя стояла у крыльца с пакетами (в пакетах были: пироги с капустой, пироги с картошкой, пироги с «фирменное», банка варенья, сало, мёд, мешок картошки и пакет, в котором, как выяснилось потом на полпути, лежал живой... нет, не живой, лежал свёрток со старым кнопочным телефоном Петровича — «возьмите, паря, вам же нужен был телефон, а мой новый, я купил с фонариком, а этот пусть у вас будет, он счастливый, он из озера»).
— Бабушка, у нас багажник не влезет, — сказала мама.
— Багажник — это вопрос веры, — сказала бабушка Галя. — Вера вмещает всё.
Багажник вмещал всё. Багажник вмещал всё, потому что вера была сильная. Кот Байт сидел в переноске и смотрел на деревню с выражением «я тут неплохо провёл каникулы, но я городской, у меня обязательства».
— Петрович, — папа протянул кнопку старому соседу у калитки (Петрович выписался из больницы, пришёл, хромал, но пришёл). — Ваш телефон. Из озера. Сапог спас.
Петрович взял телефон. Петрович открыл заднюю крышку (скотч отдался). Петрович нажал на кнопку. Экранчик зажёгся. Петрович листал кадры. Листал долго. Потом Петрович заплакал и засмеялся одновременно — так, как обещал дед Степаныч: «плакать и смеяться». Петрович обнял папу. Петрович обнял Макса. Петрович обнял Соню. Петрович обнял всех, включая гуся Лютого (гусь допустил объятие с условием «быстро»).
— Забирайте, — Петрович вложил телефон в папины руки. — Он счастливый. Он был в озере и вернулся. Такой телефон — на счастье. У вас дети, вам на счастье. Кадры там мои, но кадры — общее. Кадры — это деревня. Кадры — не частная.
— Спасибо, Петрович.
— Пейте чай у Михалыча, когда поедете. Михалыч вас проводит до трассы. Трасса — это чисто. Трасса — это где дорога.
Михалыч проводил до трассы на тракторе (трактор шёл сзади, как эскорт, три километра, до поворота на трассу, и потом Михалыч гудел, пока не потерялся за деревьями). Машина выехала на трассу. Трасса была чистая, чёрный асфальт, белый снег по бокам, небо высокое.
Первый час дороги все молчали — отъезд всегда молчаливый. Второй час Соня заговорила.
— Я поняла, — сказала она, глядя в окно. — Я поняла, что хочу рассказать подписчикам про каникулы. Я хочу рассказать, что не было ни одного клипа. И что это был лучший контент моей жизни. Только контент — не тот. Внутренний. — Соня искала слова. — Я хочу, чтобы люди знали, что можно десять дней жить без камеры и чтобы было... чтобы было как в деревне. С гусем и с пирогами. Это важно, чтобы они знали. Я не знала. Теперь знаю.
— Ты расскажешь, — сказала мама. — Когда включишь телефон. Расскажешь так, как сейчас: своими словами. Не как «Сонины будни». Как Соня.
— Как Соня, — согласилась Соня. — Хотя это одно и то же. Но не одно и то же.
— А я, — сказал Макс, — хочу сообщить клану, что я жив. Что я был в деревне. Что у меня был сапог в озере и гусь на посту. Что крепость я построил и она пала, и это нормально. Что флаг был бабушкин, и он у всех. — Макс посмотрел в окно. — Сорок два человека. Я им должен. Я не был в игре — я тут был. И тут было лучше. Но им я всё-таки скажу. Потому что они мои. Они без меня три недели играли, и я без них. Это тоже как деревня, только в игре.
— А что ты им скажешь первым? — спросил папа.
— «Я вернулся, командование принял, крепость будем строить заново, и в этот раз с учётом ледяной дорожки».
— Хорошее начало, — одобрил папа.
— Пап, а ты что скажешь своим? — спросила Соня.
— Я скажу своим... — папа задумался. — Я скажу, что открыл радиоузел восемьдесят седьмого года.
— Ты скажешь, что случайно открыл, — поправила мама.
— Я скажу, что открыл, — стоял папа. — А «случайно» — это только для семьи.
— А я скажу всем в подъезде, — сказала мама, — что эстетичный отдых возможен. Что в пуховике можно отражать снежки чугунной сковородкой. Что в овраг можно улететь с достоинством. И что радиоточка на кухне соединена со всеми рупорами деревни, и это надо знать до того, как что-то шутливо говорить на кухне.
— Это важное знание, — согласился папа.
— Важнейшее, — согласилась мама.
Машина шла по трассе. За окном пролетали поля, лесополосы, сёла с трубами. Кот Байт заснул. Соня задремала, привалившись к маме. Макс не задремал: он смотрел в окно и думал о чём-то своём, большом, неигровом.
— Пап, — сказал он вдруг тихо. — А почему тебе понравилось? Ты же айтишник. Ты же весь в экранах. Ты же...
— Я весь в экранах, — согласился папа. — Я в экранах с двадцати лет. И мне нравится в экранах. Мне нравится строить системы. Мне нравится, когда всё работает. Но... — папа потёр руль ладонями, как грел руки в валенках. — Но на башне, когда я включил тумблер, и вся деревня замерла, и потом вся деревня смеялась, — это была система, которая работает без экранов. Народная. Провода по столбам, рупоры на фасадах, восемьдесят седьмой год — и работает. Я такой системы не строил. Я в ней просто... побыл. И мне понравилось побыть.
— Ты стал звездой деревни, — сказала Соня сквозь полудрём.
— Я стал звездой деревни случайно, — сказал папа. — Случайно — это лучший способ.
— Лучший способ, — пробормотала Соня и уснула.
Мама вела машину последний час (папа устал, мама сказала «дай я», папа дал — семейная дипломатия работает и на трассе). Макс смотрел в окно и вдруг сказал:
— Я, кажется, понял, почему мне понравилось.
— Почему? — спросила мама, глядя на дорогу.
— Потому что тут была настоящая осада. Настоящая. Снежный штурм — это как в игре, только холодно и без рестарта. И проиграть нельзя. И пала крепость, и пала нормально. И мама со сковородкой. И Михалыч в ковше. И гусь — гусь — это лучший персонаж. Я в играх такого персонажа не встречал. У него нет анимации, а он всех переиграл. — Макс помолчал. — Я хочу ещё. Не сегодня. Но ещё. Летом? Летом у них что?
— Летом, — сказала мама, глядя на дорогу с улыбкой, — летом у них сено, река и гусь в пруду. Гусь летом мокрый.
— Мокрый гусь, — сказал Макс с интересом стратега. — Мокрый гусь — это как?
— Мокрый гусь, — сказала мама, — это когда ты думаешь, что знаешь гуся, а потом он мокрый, и ты не знаешь.
— Это сложно.
— Это деревня.
За поворотом показались городские огни. Уфа лежала под снегом, как деревня, только больше. Подъезд. Лифт (новый, свежий, не помнивший сосны). Квартира. Дверь открылась, и всё было как было: сейф на столе, тёмный, непоколебимый; ёлка в углу, пушистая, с веткой на двери туалета; кот Байт вышел из переноски, посмотрел на квартиру, посмотрел на ёлку, сел на подставку и стал вновь самим собой — главным по квартире.
— А ложка? — спросила Соня. — Древний Инструмент? Он же на месте?
— На месте, — мама взяла ложку со стола. — Обряд ложки продолжается.
Семья стояла в прихожей, уставшая, с пакетами, с пирогами, с банками, с мёдом, с кнопочным телефоном Петровича в папиных руках. Семья была домой. Семья была вместе.
— Знаете, — сказала мама тихо, — а ведь было здорово. Всё. Даже овраг. Даже башня. Даже радио.
— Даже радио, — согласился папа. — Особенно радио.
— Особенно гусь, — сказала Соня.
— Особенно термос, — сказал Макс.
— Особенно пироги, — сказала мама.
— Особенно вы, — сказал папа неожиданно серьёзно. И это была последняя фраза каникул, потому что дальше был вечер, ужин из привезённых пирогов, и семейное «а помните, как...» до полуночи.

10. Финал

Седьмое января. Утро. Квартира. Ёлка ещё стоит — мама объявила, что ёлка стоит до конца месяца, «потому что эстетика не подчиняется календарю». Кот Байт сидит на подставке. За окном падает снег — падает так, как падал все десять дней: без режиссуры, красиво.
Папа вышел к завтраку с ключом на шнурке на груди. Папа положил ключ на стол рядом с чаем.
— Ну что, — сказал он. — Сейф. Открываю?
Соня отложила пирог (бабушкин, последний, с «фирменное»). Макс отложил ложку. Мама отложила полотенце.
— Открывай, — сказала мама.
— Открывай, — сказала Соня.
— Открывай, — сказал Макс. И добавил: — А потом сразу?
— А потом сразу, — сказал папа и повёл ключом, как ключом от тайны.
Сейф открылся с тем же лязгом, что и десять дней назад. Внутри лежали: четыре телефона, зарядки (мамина забота: зарядки уложены ровно, потому что мама заботилась о телефонах даже в заточении), и, разумеется, одна отвёртка, три старых паспорта и клубок, которые никого не интересовали.
Семья стояла вокруг сейфа. Четыре человека и кот (кот пришёл посмотреть на вскрытие).
— Так, — сказал Макс.
— Так, — сказала Соня.
— Так, — сказала мама.
— Так, — сказал папа. — Телефоны. Ваши. Свободные. С семнадцатого дня цифровой свободы и одиннадцатого дня внутренней.
Макс взял свой телефон. Соня взяла свой. Мама взяла свой. Папа взял свой запасной. Телефоны включались: экраны загорались, уведомления посыпались (у Макса их было столько, что счётчик показывал число, похожее на телефонный номер; у Сони — примерно столько же, плюс три приглашения в новые «Сонины будни»; у мамы — двадцать сообщений «Ты куда пропала?! Ты жива?!»; у папы — два рабочих «Олег, ты на связи?» и одно от бабушки Гали «Внучек, слушай сюда», написанное мамой ещё до отъезда, потому что бабушка Галя печатает маминой рукой).
Соня посмотрела на счётчик уведомлений. Соня посмотрела на семью. Соня положила телефон на стол экраном вверх.
— Через час, — сказала она. — Сначала — кадры.
Макс посмотрел на счётчик уведомлений. Макс посмотрел на семью. Макс положил телефон на стол рядом с Сониным.
— Через час, — сказал он. — Сначала — кадры.
Мама посмотрела на свои двадцать «Ты жива?!». Мама положила телефон на стол.
— Через час, — сказала она. — Сначала — кадры. И чай. Кадры без чая — не кадры.
Папа посмотрел на два рабочих «Олег, ты на связи?». Папа положил телефон на стол с видом человека, который кладёт что-то очень тяжёлое и очень лёгкое одновременно.
— Через час, — сказал он. — Сначала — кадры. И чай. И бабушкин пирог. Кадры без пирога — это не наш формат.
Стол был собран: чай, пирог, кнопочный телефон Петровича (счастливый, из озера, с фонариком, который папа проверил — фонарик работал). Мама налила чай. Семья села. Кот Байт сел чуть поодаль, делая вид, что он тут случайно, но хвост выдавал.
— Итак, — сказал папа, включая телефон Петровича. — Кадры. Деревенские кадры. Смазанные кадры. Настоящие кадры.
На экранчике, крошечном, с пикселями размером с мамино кольцо, открылась галерея. Кадры шли один за другим.
— Вот, — папа показывал, — Михалыч в короне. Михалыч в короне на ёлке. Михалыч в короне и танцует.
— Он танцует! — завизжала Соня. — Папа, он же говорит, что он не танцевал!
— Один раз танцевал! — раздалось от соседей через стенку (соседи слышали через стенку всё, что происходило в этой квартире, уже двенадцать лет; Сонины крики о танцах Михалыча были им понятны).
— В короне, — уточнил папа.
— Один раз! — отозвались соседи.
— Вот, — папа листал. — Петровна бежит за котом в тулупе на босу ногу. Петровна, ты молодая.
— Я всегда молодая, — донеслось через стенку. — Но тут особенно.
— Вот, — папа листал. — Гусь Лютый в прыжке. Крылья расправлены. Летит. Чуть не взлетел.
— Он так красиво летит, — сказала Соня тихо.
— Он так красиво летит, — согласилась мама.
— Вот, — папа листал. — Дед Степаныч вверх ногами. Это я рассказываю, как правильно солить, а я вверх ногами. Петрович смеялся неделю.
— Петрович смеялся неделю, — отозвался Макс. — Он смеялся и плакал. Он так и сказал: плакать и смеяться. Это его формат.
— Вот, — папа листал дальше. — Смотрите. Это я на башне... нет, это не я на башне. Это... это скриншот... это кадр с башни, который снял Макс... Макс, ты снимал?!
— Я снимал на бабушкин кнопочный, — признался Макс. — У меня был один кадр. Я снимал папу на башне. Папа включал тумблер. Папа не знал, что он включает. Я не знал, что снимаю историю.
— Ты снимал историю, — сказала мама тихо.
— Я снимал историю, — сказал Макс. — Смазанно. Кнопкой. Без фокуса. Без ретуши. Без монтажа. Как было.
На экранчике, крошечном, с пикселями размером с мамино кольцо, был папа на башне. Папа был смазанный, у него не было лица (лицо было за пикселями), но было видно: тулуп, кепка-восьмиклинка, рука на тумблере, рот открыт («работает, что ли, ржавый?»). За папой — небо. Под папой — деревня. В деревне — тридцать два рупора, которые через секунду заговорят маминым голосом.
Семья смотрела на кадр. Семья молчала. Потом семья начала смеяться.
Смеялись все. Смеялась Соня — так, что упала со стула (встала, села, упала снова). Смеялся Макс — так, что поперхнулся чаем (выпил, поперхнулся, смеялся дальше). Смеялась мама — так, что плакала (плакала и смеялась, «плакать и смеяться» — это, как выяснилось, семейный формат). Смеялся папа — так, что соседи через стенку спрашивали: «Что там? Тоже смеяться?» — и смеялись через стенку тоже. Кот Байт вскочил с подставки, посмотрел на семью, не понял, сел обратно. Сейф стоял открытый. Телефоны лежали на столе. Телефоны были не нужны.
— Папа на башне, — сказала Соня сквозь смех. — Смазанный. Без фокуса. Как настоящий.
— Он настоящий, — сказала мама сквозь слёзы.
— Он ржавый, — уточнил папа. — Он включал тумблер. Он «проверял тумблер».
— Он проверял тумблер! — завизжала Соня.
— Он проверял тумблер, — подтвердила мама.
— Он проверял тумблер, — подтвердил Макс, и семья снова легла.
Потом был второй круг кадров: гусь в прыжке, Михалыч в короне, дед вверх ногами, Петровна в тулупе, кадр с пальцем Петровича в центре экрана («Петрович, рука!», «рука — это его подпись», «рука — это его стиль»). Потом был чай. Потом был пирог. Потом был час разговоров «а помните...» — и в этом часе телефон Сони дзынькнул двадцать раз (Соня не смотрела), телефон Макса дзынькнул сорок два раза (Макс не смотрел), телефон мамы дзынькнул двадцать раз (мама смотрела, но не читала).
— Через час, — сказала Соня. — Через час включаюсь. Расскажу про гуся. Про каникулы. Про то, что можно десять дней без камеры. Про то, что есть живая публика.
— Через час, — сказал Макс. — Через час включаюсь. Скажу клану: «Я вернулся, командование принял, крепость строим заново, с учётом ледяной дорожки». И скажу: «У нас теперь есть гусь. Он вне власти. Он старший по всему, что видит».
— Через час, — сказала мама. — Через час включаюсь. Отвечу всем: «Жива. Была в деревне. Улетела в овраг. Включила радиоузел. Отразила снежки чугунной сковородкой. Всё в порядке».
— Через час, — сказал папа. — Через час включаюсь. Скажу: «Был на башне. Открыл народный радиоузел. Проверял тумблер». И всем, кто спросит, что это значит, скажу: «Это значит — деревня. Это значит — каникулы. Это значит — семья».
Час прошёл. Час был самым тихим часом в этой квартире за последние годы. В этом часе семья не сидела в телефонах. Семья сидела за столом. Семья пила чай. Семья ела пирог. Семья смотрела на смазанный кадр папы на башне и смеялась.
А потом Соня взяла свой телефон. Соня открыла свою видеоплатформу. Соня сделала то, что сделала бы любая девятилетка с сорока тысячами просмотров и хваткой бульдога. Соня сняла видео. Видео было вертикальное. Видео было короткое. Видео было не про неё.
Видео было про семью. В видео была мама в эстетичном пуховике, отражающая снежки чугунной сковородкой. Был папа в ковше трактора, машущий рукой. Был Макс у крепости, падающей под напором ледяной дорожки. Был гусь Лютый в прыжке, с расправленными крыльями. Был снег, много снега, настоящий, деревенский, без фильтра.
Соня написала под видео: «Десять дней без телефона. Десять дней с семьёй. Лучший контент — это не контент. Это то, что помнишь без камеры. Спасибо, папа, за сейф. Спасибо, деревня, за гуся».
Видео набрало сорок тысяч просмотров за час. Под видео писали: «Как вы это снимали?!», «Гусь — это топ!», «Папа на башне — это легенда», «Мы тоже хотим в деревню», «Где такая деревня?», «Это рил или жизнь?».
Соня читала и отвечала: «Это жизнь. Это у нас в Уфе и в деревне под Уфой. Приезжайте. Только оставьте телефон в сейфе».
Макс в это время был в игре. Макс вошёл в голосовой чат клана. Сорок два человека закричали: «КОМАНДИР ЖИВ!». Макс сказал: «Жив. В деревне был. У гуся учился. Крепость строим заново. С учётом ледяной дорожки». И клан, сорок два человека, построил крепость заново — и она пала через час, и Макс записал в блокнот: «Крепости падают. Это нормально. Главное — строить с теми, с кем смешно».
Мама ответила двадцати «Ты жива?!» одним сообщением: «Жива. Была в овраге. Нашла термос. Всё в порядке». Мама открыла семейный чат с бабушкой Гали (бабушка Галя печатает — мамина рука, потому что мамина рука — это когда помогаешь). Мама написала: «Мама, термос нашёлся. В озере. Магнитом. Термос в идеале, вмятинка одна, но это закалка». Бабушка Галя ответила: «Знаю. Михалыч рассказал. Деревня всё знает. Деревня смеялась. Приезжайте летом. Гусь мокрый будет».
Папа ответил двум рабочим «Олег, ты на связи?»: «На связи. Был на башне. Открыл радиоузел восемьдесят седьмого года». Через десять минут ему позвонил начальник: «Олег, какой радиоузел?». Папа рассказал. Начальник смеялся десять минут. Начальник сказал: «А можно нам... в офисе... тоже тумблер... чтобы вся фирма...» Папа сказал: «Нельзя. Тумблер — это деревня. Тумблер — это святое».
Вечером седьмого января семья собралась в гостиной. Ёлка горела. Гирлянда мигала (пульт работал, пульт не был телефоном). Кот Байт лежал на мешке... нет, мешка не было, кот лежал на пледе, но поза была та же, как будто мешок был. За окном падал снег — тот самый, уфимский, красивый, без режиссуры.
— Ну что, — сказал папа. — Телефоны открыты. Интернет вернулся. Все включились. Что дальше?
— Дальше, — сказала Соня, откладывая телефон, — дальше мы смотрим кадры. Ещё раз. Все. От начала до конца. Михалыч в короне — три раза.
— Три раза, — согласился папа.
— Дальше, — сказал Макс, откладывая телефон, — дальше мы играем в лото. С котом. Кот ставит на сорок семь.
— Кот ставит на сорок семь, — согласилась мама.
— Дальше, — сказала мама, откладывая полотенце, — дальше мы обсуждаем лето. Гусь мокрый. Река. Сено. Михалыч. Дед Степаныч. Бабушкины пироги. Соседи. Радиоузел.
— Радиоузел, — сказал папа с ностальгией. — Я, может, летом включу...
— НЕТ РАДИОУЗЛА! — крикнула вся семья хором.
— Может, сирену...
— НЕТ СИРЕНЫ!
— Ладно, — сказал папа. — Ладно. Но кадры — да.
Семья смотрела кадры до полуночи. Кадры были смазанные, мокрые, старые, с пальцем, с шумами, с «сорока тысячами просмотров» в душе и без единой камеры. Кадры были деревенские. Кадры были семейные. Кадры были настоящие.
А когда часы пробили полночь и стало ясно, что каникулы — это не десять дней, а то, что остаётся после них, — Соня задала последний вопрос вечера:
— Папа, а сейф мы оставляем?
— Оставляем, — сказал папа. — Сейф — это должность. Сейф — это вне власти. Сейф — старший по дому.
— А в него что-нибудь положить?
— Положим, — сказал папа. — Ключи от машины. Все четыре ключа. Чтобы больше никто не падал в озеро за ними.
— А если мы поедем в деревню? — спросила Соня.
— Тогда, — сказал папа, — возьмём ключи из сейфа. И поедем. И положим их обратно. Таков обряд.
— Обряд ложки и обряд сейфа, — резюмировала Соня. — У нас семейный кодекс.
— У нас семейный кодекс, — согласилась мама.
— У нас семейный кодекс, — сказал Макс.
— У нас семейный кодекс, — сказал папа, глядя на ёлку, на семью, на открытый сейф, в котором лежали ключи, отвёртка, три старых паспорта, клубок и ни одного телефона.
Кот Байт спрыгнул с пледа, прошёл к сейфу, заглянул внутрь, посмотрел на клубок, взял клубок лапой, вытащил, утащил в соседнюю комнату. Сейф остался с ключами, отвёрткой, паспортами и пустотой, где был клубок. Пустота была уютная. Пустота — это место, где раньше лежало что-то важное. Теперь важное было другое. Важное было здесь: за столом, с чаем, с пирогом, с кадрами, со смехом, с семьёй.
За окном падал снег. В деревне под Уфой стоял гусь Лютый на своём посту, старший по всему, что видит. В парке Лесоводов лежал овраг, в который можно улететь с достоинством. На башне за околицей висел радиоузел восемьдесят седьмого года, закрытый, но живой, с микрофоном на витом проводе. В сейфе на столе лежали ключи. На плече папы лежала рука мамы. На коленях у мамы сидела Соня. Рядом с папой сидел Макс с блокнотом (в блокноте была запись: «Крепости падают. Главное — строить с теми, с кем смешно»).
И в этой квартире, в этом городе, в этой стране, в этой зиме, в этот самый момент, смеялись так, как смеются, когда всё хорошо и все дома: громко, взахлёб, до слёз, от смеха — и снова до смеха.

КОНЕЦ


Рецензии