Враг народа. Глава 8

Глава 8. Время жить!

ПостГУЛАГовский синдром каждый из освобожденных
переживал по-своему.
Писатель Варлам Шаламов, автор “Колымских рассказов”
и земляк Василия, после 17 лет каторги вернулся домой в 1954
году морально истощенным. Он крайне бедствовал, тяжело
болел, а последние годы жизни провел в доме-интернате для
инвалидов, где и умер в 1982 году.
Так вот, Шаламов утверждал, что лагерь разрушает человека
до биологической основы, уничтожает мораль и стирает
личность.
Он считал ГУЛАГ абсолютным злом и “отрицательной школой”,
из которой никто не выносит ничего полезного.
Варлам Шаламов отверг предложение Александра
Солженицына стать соавтором “Архипелага ГУЛАГ”, назвав того
“дельцом от литературы” и обвинив в конъюнктурности и игре
на руку Западу.
Сам же Солженицын рассматривал ГУЛАГ не как физическое
испытание или кару, а как главный поворотный пункт своей жизни
и духовного созревания.
Он писал:
“Благослови тебя, тюрьма, благослови тебя за то, что ты есть
в моей жизни. Ибо там, лежа на гниющей тюремной соломе,
я понял, что цель жизни не в процветании, как нас заставляют
верить, а в зрелости человеческой души.”
Пройдя лагеря и победив рак, он прославился в 1962 году
после публикации повести “Один день Ивана Денисовича”.
В 1970 году стал Нобелевским лауреатом по литературе.
В 1974 году был арестован, лишен советского гражданства
и выслан из СССР.
А в изгнании стал мировым авторитетом, пророком своего
времени и активным борцом с советским режимом.
Василий Крутов после ГУЛАГА просто молчал о пережитом.
Молчал, как и миллионы других узников, из-за страха перед
Системой и возможными новыми репрессиями, ведь ГУЛАГ
продолжал жить, он зорко наблюдал за своими потенциальными
кадрами.
Как писала одна из первых жертв сталинского террора
поэтесса Татьяна Ходкевич:
”Молиться можешь ты,
Но… так, чтоб слышал Бог один.”
Мне же, своему внуку, дед Василий передал свои принципы
выживания и безопасности: “Не болтай, не верь, не бойся,
не проси.“ И они не раз пригодились мне в жизни.

Вернувшись домой после 10 лет ударного труда на ГУЛАГских
стройках Василий узнал, что все мужчины, кто был с ним за
столом на той злосчастной “вечере”, умерли: пенсионер
Полосухини стал жертвой эпидемии “азиатского гриппа”,
у инвалида Кондрашкина от старых ран отказали почки,
родственника Василия Щелокова настиг инсульт прямо на
рабочем месте, активист Виктор Кимреев скончался на улице от
инфаркта, возвращаясь с очередного профсоюзного собрания,
а интенданта Ивана Додина незадолго до освобождения
Василия сбил грузовик, управляемый пьяным стройбатовцем.
Прасковья и Ниночка рассказали ему, что капитан Додин стал
майором и успешно заведовал местным военторгом.
На протяжении всех десяти лет, пока Василий был в ГУЛАГе,
он помогал его семье, не переходя грань дружеских отношений,
и, если это он донес на Василия, то своей заботой о Прасковье
и Ниночке, заслужил его прощение.
Кто бы ни был тот злосчастный доносчик, Василий не держал
на него зла.
Зачем переживать о том, что уже произошло,
вместо того чтобы жить в настоящем?

И в том настоящем Василий прожил девять наисчастливейших
лет своей жизни.
Рядом с ним была любящая, преданная и заботливая жена
Прасковья.
Красивая и счастливая, удачно вышедшая замуж дочь Нина.
Замечательный зять Валентин - талантливый инженер, не
побоявшийся жениться на дочери врага народа, в последствии
ценный специалист, выполнявший важные задания Советского
правительства в Гвинее, Индонезии, Цейлоне и Иране.
А 1957 году в его жизни появился я - белокурый ангел Женя,
ставший для него лучшим другом и ненадежным конфидентом,
но об этом чуть позже.
Я помню деда лет с треx, когда начал связно говорить.
Более ранние воспоминания не сохранились в моей памяти,
ведь человеческая память уникальна именно тем, что она вербальна.
Слово - это не просто маркер для воспоминания, это каркас,
на котором держится наше прошлое.
Без слов нет словесного описания событий, поэтому
пережитые события и не откладываются в памяти ребенка.

Помню, как отмечали мне пять лет Череповце.
Дед тогда командовал парадом за столом: произносил тосты,
называл меня “друг мой” и подливал мне в маленький граненый
стаканчик шипучий клюквенный напиток.
Он заменял мне отца, который в то время работал за
рубежом.
В  мае 1961 года папа успешно и в кратчайшие сроки возвел
радиовышки в гвинейском аэропорту Конакри, ставшим через
год важной промежуточной базой для переброски на Кубу
необходимых грузов во времена Карибского кризиса.
А в марте 1962 года он установил знаменитую кольцевую
крышу на одном из крупнейших стадионов мира «Гелора Бунг
Карно» в индонезийской Джакарте, где позже прошли летние
Азиатские игры.
И пока отец помогал новым независимым государствам
в развитии их экономики и укреплении независимости, дед стал
для меня наставником и гидом по жизни, а также, как сейчас
говорят, аниматором.
И развлекались мы с ним от всей души!
Зимой строили в сугробах крепости, которые я потом брал
яростным штурмом, представляя себя Суворовым при взятии
Измаила. А когда воображаемый враг был разгромлен, дед откапывал
меня из снежных завалов и на руках нес домой, где сначала
веником сметал с меня снег и лед, а потом прикладывал
к горячей стенке голландской печки.
После того как я “оттаивал”, дед переодевал меня в сухую
одежду и поил горячим чаем с малиновым вареньем.
И ни разу я не простужался после тех снежных игрищ и забав!

По субботам мы с дедом ходили в общественную баню #3
на улице Энгельса. Это было капитальное кирпичное здание
с известным на весь город буфетом.
Отстояв час в очереди, дед покупал себе билет за 20 копеек,
а я, как дошкольник, проходил бесплатно.
При входе, за отдельную плату, можно было прибрести
“Банное” или “Земляничное” мыло, а также березовый веник.
Мы с дедом раздевались в просторном мужском отделении
с длинными деревянными скамьями, а вещи складывали
в специальные деревянные шкафчики без замков,
за сохранностью которых следил банщик.
Там же, в раздевалке, стояли напольные весы, и дед взвешивал
меня до и после помывки.
Главным инструментом в бане были тяжелые оцинкованные
тазы “шайки”. Их не всегда хватало, и тогда за ними приходилось
охотиться.
Огромный банный зал был уставлен длинными мраморными
скамьями, на которые и ставили эти шайки с водой.
Вдоль стен тянулись трубы с кранами горячей и холодной воды.
Смесителей не было - воду нужной температуры смешивали
вручную прямо в “шайке” с помощью ковшика.
Сердцем бани была парилка - помещение со ступенчатыми
деревянными полками (чем выше, тем жарче) и огромной
печью-каменкой.
Там действовали свои жесткие правила: всегда находился
“главный по пару” - знаток, который поливал водой, квасом,
пивом или настоем трав раскаленные камни.
Для меня тогда парилка была сущим адом и я старался
не задерживаться в ней, а мужики нещадно лупили друг друга
березовыми вениками “для разгона крови”. Выходя из парилки,
распаренные, красные, как раки, они обливались ледяной
водой из шаек.
После бани дед брился опасной бритвой, умывался насвежо,
а потом подходил к “автомату-парфюмеру”, бросал в прорезь
15-копеечную монету и подставлял лицо под выбрасываемое
облако одеколона “Шипр”.
В завершении мы с ним шли в банный буфет. Дед покупал
себе кружку разливного Жигулевского пива, а мне - стакан
клюквенного морса.
Утоляя послебанную жажду, мы с ним разжигали в себе
жажду жизни - желании наслаждаться каждым мгновением этой
прекрасной сиюминутной данности…

Как-то летом я попросил деда пойти на рыбалку.
Он смастерил мне удочку из растущей у дома ольхи, привязал
к ней леску, пристроил на нее грузик из небольшого болта,
поплавок из птичьего пера и крючок из английской булавки.
Мы накопали червей в ржавую консервную банку и пошли
на Шексну.
Забросив удочку, долго сидели молча и смотрели на
зеркальную гладь реки, вслушиваясь в звенящую тишину.
Через какое время леска натянулась, как струна, а рука
почувствовала сильное натяжение.
Я дернул удило, но ничего не случилось.
- Зацеп? - спросил я у деда.
- Наверно поймали бревно, - предположил он.
И тут “бревно” внезапно ожило и мощно потянуло леску в
глубину. Мы с дедом вдвоем схватились за самодельную удочку,
но та, зверски изогнувшись, с хрустом переломилась пополам.
Одна часть осталась у нас в руках, а другая исчезла в сине-
серой воде Шексны.
- Что это было? - испуганно спросил я.
- Язь. Килограмм на пять, не меньше, - ответил дед.
- Не расстраивайся, друг мой, таких речных крокодилов и
взрослому-то не вытащить! - утешил меня мой верный Санчо
Пансо.

По весне дед повел меня в свою мастерскую, где было тепло и
уютно и пахло древесной стружкой. Там я узнал от него новые
слова: ножовка, рубанок, долото, стамеска и опробовал эти
инструменты в деле.
Больше всего мне нравилось распиливать с дедом бревна
двуручной пилой. Он кричал мне: “Тяни!”, я отвечал ему:
“Толкай!”, а пила издавала мистически-певучий звук,
напоминающий плачущую скрипку.

Дед сочинял сказки и любил рассказывать иx, при этом
потягивая из граненого стакана свой фирменный “пунш” -
чай с водкой.
Тогда мне особенно нравилась вот эта.

Сказка “Охота на медведя”.
“Один охотник, по имени Макар, придумал замечательный
способ охоты на медведей.
Он обвязывал высокую и толстую ель прочной цепью и
намазывал оба ее конца медом.
Медведь шел на запах меда, начинал лизать цепь, проглатывая
ее до тех пор пока она не выходила наружу под медвежьим
хвостом.
А когда, насытившись, зверь засыпал, Макар тихо
подкрадывался к нему, соединял концы цепи и застегивал их на
замок. Так косолапый оказывался в капкане!”

И еще одно детское воспоминание о деде - о ранее уже
упоминавшимися “пунше” и “ненадежном конфиденте”.
После ГУЛАГа дед стал выпивать (тогда еще не запойно), что
расстраивало бабушку Прасковью, поэтому он стал делать это
тайком.
Однажды, после нашей очередной прогулки по
заснеженному городу, он купил чекушку (250 мл) водки для
своего “пунша”, принес домой и спрятал за диван, попросив
меня никому не раскрывать нашу с ним “военную тайну”.
Я дал клятву, но, когда с работы пришла бабушка Прасковья
Андреевна, незамедлительно выпалил:
- Бабуля, а я не скажу, что дедушка спрятал бутылочку водки за
диван.
Дед, конечно же, простил мне это предательство, как и все
последующие.
Ведь когда любишь беззаветно - прощаешь все.

Девять лет счастливой жизни деда Василия промелькнули как
один день. Счастье ведь скоротечно, а несчастье приходит
внезапно и потом долго терзает душу.
В начале 1964 года у бабушки Прасковьи диагностировали рак
желудка.
Мы с отцом и мамой были тогда на Цейлоне, где отец строил
металлургический завод, и узнали об этом печальном известии
из письма деда.
Бабуля в последнее время жаловалась на боли в верхней
части живота, на тяжесть в желудке, тошноту и рвоту.
Сначала все думали, что она чем-то отравилась или
подхватила желудочную инфекцию. Но когда бабушка потеряла
аппетит, похудела и слегла от слабости и головокружения,
дед отвел ее в больницу.
После тщательного обследования врачи диагностировали рак
желудка 3-й стадии. Ей же сказали, что это язва желудка.
В те годы в советской медицинской этике господствовал
принцип “доброжелательного обмана”.
Рак воспринимался как неизбежная и быстрая смерть.
Считалось, что знание диагноза может сломить человека
морально, а сокрытие правды поможет ему дольше бороться
с болезнью.
Об истинном положение дел знали только дед, мама и отец,
но скрывали эту горькую правду и от бабули, и от меня.
Прасковья Андреевна Крутова умерла 3 марта 1965 года.
После похорон дед Василий нашел в одном из ящиков комода
письмо от жены.
Прощальное письмо Прасковьи.
“Любимый мой Вася!
Пишу тебе эти строки, зная, что дни мои сочтены.
Перед лицом смерти хочу уйти с чистой душой перед Богом и перед тобой.
Прежде всего, спасибо тебе за твою безграничную, чистую
любовь, за твою верность, которую я чувствовала даже при
расставании.
Те годы, что мы успели прожить вместе до войны, были самым
прекрасным временем в моей жизни. Ты подарил мне истинное
счастье быть любимой женой.
Прости меня, Васенька. Прости за все, что сделала и чего
сделать не успела, за каждое неосторожное слово, за
недосказанную нежность.
Но самый тяжелый крест - это моя измена, пусть и
вынужденная.
Когда пришла на тебя похоронка, мой мир рухнул. А потом в
наш дом пришел страшный голод и дифтерит. Один за другим
на моих руках угасли трое наших деток.
Я выла от бессилия, предавая их холодной земле, и видела,
как на глазах тает единственная оставшаяся в живых доченька
Ниночка.
В тот самый черный час судьба свела меня с Иваном
Додиным. У него была возможность спасти Ниночку и меня.
Я ушла к Ивану, но никогда не любила его. Мое сердце
всегда принадлежало и принадлежит только тебе.
Я покидаю тебя, но моя любовь к тебе остается жить в Нине
и Женечке.
Прости меня, любимый, и не поминай лихом.
Твоя навеки Прасковья.”

После смерти жены дед два раза сходился с женщинами
помладше его, и обеих избранниц звали Прасковьями.
Как утопающий за соломинку, он отчаянно хватался за это имя
- Прасковья, означающее “пятница - ожидание праздника”.
Но праздник с новыми подругами не случился,
и дед, потеряв свою Пятницу, стал Робинзоном на необитаемом
острове по имени Одиночество.

Дед был Мастером. Все спорилось в его руках. В те времена
появился спрос на рихтовщиков машин и дед в совершенстве
овладел этим искусством.
Он возвращал к жизни битые машины, вытягивая и выравнивая
их деформированные кузова. В очередь к нему записывались на
месяц вперед. За его талант благодарные клиенты платили
Василию не только деньгами, но и водкой. Иногда водки было
больше, чем таланта…
Предоставленный самому себе, он стал пить. А напиваясь,
растягивал меха своей гармони и пел песню “Враги сожгли
родную хату”:
“Не осуждай меня, Прасковья,
Что я пришел к тебе такой:
Хотел я выпить за здоровье,
А должен пить за упокой.”

Спустя 50 лет эту его тоску по любимой женщине я попытался
передать в своих стихах:
“Ты поила меня из ладоней своих,
ты поила меня дождевою водой...
Ненасытно я пил и хмелел за двоих,
и был счастлив и очарован тобой...
Отражалась в глазах твоих неба синь,
неба русского бесконечная лень...
И мечтал я с тобою гнездо наше свить,
душа в душу жить, умереть в один день...
За тобою на крыльях по воздуху!
За тобою c сумою и с посохом!
На край света за тобой!
В черный омут с головой!
Заколдован, обречен
и не жалею ни о чем...
Но прилетела беда черной птицею,
одинокой завыла волчицею…
Забрала у меня в ночь холодную
всю любовь твою приворотную...
Я отдал бы все злато и серебро,
лишь бы только принес ветер северный
весточку от тебя дуновением
или нежным прикосновением...
Как дремучий лес, призадумался,
грустью темною затуманился…
Не осилили меня ни враги, ни суета,
но зарезала тоска по тебе чёрная…”

В Православии пьянство - это грех, порождаемый гордыней,
а гордецы считаются своевольными людьми, которые не выносят
над собой контроля людей и Бога и полагают себя “хозяином
своей судьбы”.
Дед не был своевольным. Он пил с горя, что тоже есть грех
маловерия и уныния. Дед боролся с этой свой зависимостью,
но время от времени терпел поражение в духовной брани
сo своим пороком.
Наша семья не упрекала и не осуждала его за эти срывы,
наоборот, мы всегда поддерживали деда и помогали вставать
после каждого падения: мама срочно выезжала в Череповец
и привозила его к нам в Харьков, а отец загружал работой
на своих “шабашках”.

Слово “шабашка” происходит от еврейского “шаббат” (суббота).
Так как ортодоксальным иудеям по субботам работать запрещено,
для выполнения необходимых работ в этот день они нанимают “гоев” -
людей, не принадлежащих к иудейской вере.
В советскую эпоху “шабашниками” называли сезонные
строительные бригады, работавшие в советских колхозах и совхозах ,
где возводили школы, зернохранилища, коровники и т.д.
За время своих отпусков они успевали сдать работу “под
ключ” и получали на руки сумму, равную их зарплате за
несколько месяцев на основной.
В один из летних приездов деда (после его очередного залета)
мы с ним и сварщиком Вовкой Дрембачем шабашили в
совхозе “Красная волна” Харьковской области, куда нас
пристроил мой отец, подпольный советский бизнесмен.
Наша бригада возводила каркас ангарной фермы.
Дед стоял на самой верхушке хлипкой деревянной лестницы и
пытался наживить строптивую гайку на огромный болт,
соединяющий основную балку фермы со вспомогательным
швеллером, но та никак не поддавалась
Мы с Дрембачем были внизу. Вовка делал монтажную сварку
на опорной стойке, а я был у него на подхвате - подавал электроды.
В какой-то момент он резко дернул на себя кабель сварочного
аппарата и, отведя руку немного в сторону, вонзил раскаленный
кончик электрода мне в бедро.
Я издал звук раненого индейца и, отпрыгнув назад, врезался
в лестницу, на которой стоял дед.
- Полундра! - успел выкрикнуть дед Василий и тут же полетел
вниз, растопырив руки, словно белка-летяга.
Падая, он инстинктивно схватился за ту самую незакрепленную балку.
Крепежный болт выскользнул из фланцевого соединения,
опорные колонны, лишь слегка прихваченные сваркой к основанию фундамента,
стали медленно крениться набок, и вся ферма сложилась как домино.
Мы с Вовкой застыли в тупом недоумении, из которого нас
вывел дед Василий.
Отделавшись легким испугом от внезапного десантирования,
он подошел к нам, посмотрел на мои еще дымящиеся штаны
и утешил:
- До свадьбы заживет, друг мой.
Осмотрев мою рану, он дал четкие указания:
- Промой рану холодной водой, наложи на нее лист
подорожника и закрепи пластырем. Аптечка - у меня в рюкзаке.
Потом обследовал сложившиеся и, к счастью,
неповрежденные секции фермы, и объявил нам:
- Так, соколики, Валентину - ни слова. Он нам этого не простит.
Исправляем свой промах сами и быстро.
- Согласен, - сиплo отозвался Вовка Дрембач, судорожно
пытаясь прикурить сигарету с неправильной стороны.
Я молча кивнул, рассматривая через дырку в брезентовых
штанах кровоточащую рану на бедре.
Ведомые исключительно инстинктом самосохранения, мы
совершили невозможное: за три часа вручную, звено за звеном,
подняли и заново собрали злополучную конструкцию.
На этот раз Вовка варил намертво, я держался от него на
почтительном расстоянии и помогал деду Василию прикручивать
болты.
Когда на объект приехал отец, ферма стояла незыблемо, как
Эйфелева башня. Шабашка была спасена!
Шрам от электрода остался на моем теле, как напоминание
о том, что несчастный случай на производстве внезапен и
непредсказуем, как и вся наша жизнь.

А жизнь продолжалась.
Дед старел, я мужал и все больше отдалялся от него.
И сотни разнообразных людей, в большинстве своем,
как оказалось позже, случайные прохожие, становились мне
дороже его…
Но я, устремленный в будущее, спешил жить в настоящем,
а дед остался в прошлом…


Рецензии