Книга 3
Гараж был размером с хороший вагон: бетонный пол в масляных пятнах, верстак вдоль стены, ряды стамесок на гвоздях, слесарные тиски, облезлый «Штиль» под верстаком и запах — единственное, что осталось у Марка от прежней жизни. Запах стружки, олифы и старого дерева. Он навсегда пропитал эти бетонные стены, и Марк держал двери закрытыми даже летом, чтобы он не выветрился.
Под простынёй у дальней стены стоял секретер. Орех, инкрустация, фигурные ножки — работа на свадебный подарок, начатая четыре года назад и брошенная на середине. Правая створка была доведена до глянца, левая стояла зашкуренная, серая, с открытыми порами дерева, как раненая кожа. В потайном ящике под откидной доской лежало то, что Марк доставал раз в год, четырнадцатого октября: кинобилет, её заколка-бабочка и фотография, где Елена сидит на его верстаке в его фартуке, в руке у неё кисть для шеллака, а на лице — смех, от которого у реставраторов, говорят, ровнее ложится лак.
Он не переворачивал календарь. Лист «сентябрь» висел на стене уже четвёртый год, тронутый только его взглядом.
— Подъё-о-ом, — сказал он вслух сухим, прокуренным сигаретами, которые не курил, голосом, и встал.
Умыться было негде — вода в бочке, зубы над каской. Он натянул ватник, закурил у порога — ватник впитал дым и вернул ему запах жизни, — открыл ящик верстака за ветошью и посмотрел, как всегда, на стамеску. Дедову. Клинок, сломанный под самый черенок, лежал в тряпице рядом со второй половинкой, как сломанный корешок книги. Лобзик, рашпили, фуганок — всё было живо, всё служило, только стамеска лежала убитая, и убил её он сам.
Это случилось четырнадцатого октября, после кладбища. Он вернулся в мастерскую — тогда ещё мастерскую, настоящую, на Кирпичном переулке, с огромным южным окном, — и взял дедову стамеску снять фаску с ореховой доски секретера. Руки дрожали так, что дерево рябило в глазах. Стамеска сорвалась, он перехватил, сорвалась снова, и клинок хрустнул — чисто, по-костяному, как хрустит ветка под ногой. Он тогда сел на пол, обнял колени и просидел так до темноты, среди запаха олифы, и ни разу не заплакал. Слёзы пришли позже, во сне, в чужие ночи, и всегда беззвучные.
Он закрыл ящик.
— Здравствуй, Лена, — сказал он шторе. Штора не ответила.
Три года назад, четырнадцатого октября, в 19:07, он стоял над комодом для клиентки Никифоровны, переклеивая последнюю полоску шпона, и телефон лежал экраном вниз на полке с шеллаком. Елена позвонила дважды. Он увидел пропущенные в 21:40 — уже из больничного коридора, где горел свет, как в морге.
Последний разговор был за обедом. Они договаривались вечером ехать к фотографу на Театральную — выбрать снимки для приглашений, свадьба была назначена на двадцать второе ноября. Он задерживался: комод, шпон, «мне надо довести до ума, Лен, это последний у Никифоровны, я не могу оставить на ночь».
— Марк, фотограф ждёт нас в семь, это же наш последний выбор до свадьбы. Потом — только загс и море. — Дождётся. Он живёт с фотоаппаратом, у него вечность. — Ты как всегда. — Делай как знаешь. Езжай на такси, я подъеду к девяти.
Она помолчала. Он слышал её дыхание, город за её спиной, трамвай.
— Хорошо, — сказала она ровно. — Делай как знаю.
Клик.
В 19:44 на перекрёстке Пушкинской и Театральной у бетоновоза, шедшего порожняком и, как выяснилось потом, уже восемь лет не проходившего техосмотр, отказали тормоза. Он прошёл красный, столкнул легковушку и таксистскую «Ладу», в которой Елена ехала с заднего сиденья, думая, наверное, о снимках для приглашений. Таксист погиб сразу. Елена умерла до скорой. Водитель бетоновоза выжил — он писал ей кое-что из СИЗО, Марк сжигал письма не читая.
Лёва примчался за ним в больницу на своём корыте с «шишкой» на крыше, не спросил ничего, только в коридоре сжал его затылок ладонью, как делают с детьми, и сказал:
— Держись на мне, Столяр. Всю дорогу — держись на мне.
Три года он держался. Мастерская на Кирпичном ушла первой: после похорон он сорвал два заказа, вернул три аванса, два месяца не платил за аренду, и Аркадий Петрович — не злой, седой, сам в прошлом столяр — позвал его на кухню, налил чаю и сказал: «Марк, я не могу. Пойми правильно. Свет поставь на путь истинный». В мастерскую въехала пекарня, и теперь по переулку пахло корицей — сладко, нагло, неуместно. Марк снял гараж в ДСК за стадионом, с окном, закуренным на половину кирпича, и завесил его байковым одеялом: дневной свет бил по глазам, как по нерву.
Люди ушли вторыми. Клиенты спрашивали: «Вы тот самый, у которого…?» — и он кивал, и они уходили к молодым. Остались старики, которым было всё равно, лишь бы фурнитура не скрипела. Лёва остался. Лёва приезжал по субботам с запечённой скумбрией, чинил ему замок гаража, вытаскивал на рыбалку на Лебяжье, где мотор у лодки Марка работал, по Лёвиной формулировке, «как бабушкин пылесос, но с амбициями».
— Ты кого-нибудь ждёшь? — спросил Лёва однажды на воде, когда клёв стоял такой, что рыба брала на голый крюк, если бы она умела. — Кого? — Ну. Ждёшь. Чего-то, что должно случиться, а не случается. — Нет, — сказал Марк и подсёк пустоту.
Посылку он получил двадцать восьмого сентября. Извещение лежало в ящике под квитанциями за электричество, синий бланк, на обороте чужим ровным почерком: «личные вещи». На почте — очередь, керосинка у окна, женщина за стойкой с пугающе добрыми глазами.
— Отправитель? — Марк вертел коробку. Крафт-бумага, обвязана бечёвкой, скреплена сургучом — не сургучом даже, каплей чего-то чёрного. — Не указан. Штемпель размыт, — сказала женщина и добавила неожиданно: — Осторожнее. Тяжёлая для книжной.
— Откуда вы знаете, что книжная? — По весу, — сказала она и посмотрела на него так, что он нёс коробку до гаража двумя руками.
Дома, на верстаке, он разрезал бечёвку. Внутри на серых стружках лежал блокнот. Серо-коричневая коленкоровая обложка, потёртая по углам до голого картона, по центру выдавлено тиснением, без чернил, без краски, просто вдавлено в картон:
КНИГА 3
Он открыл. Страницы кремовые, плотные, с водяными знаками — в просвет на каждом листе проступал кружок с тройкой внутри. Запах — дым и герань. Герань стояла на подоконнике Елены всю их совместную жизнь; он пересаживал её, потому что у него была привычка ко всему живому прикасаться.
На первой странице тем же ровным почерком, что и на извещении, чернилами цвета запёкшейся крови:
«Ошибки прошлого можно исправить. Опиши то, чего не должно было случиться, в прошедшем времени, — и этого не будет. Цена — треть того, что ты имеешь. Книга принимает всё: монеты, людей, годы, память. Не пиши будущего — будущее не читается. Пиши суть, без жалости. Пиши в прошедшем времени — будущее не читается, настоящее не удерживается. Только прошедшее. Треть — честная цена. Больше книга не берёт. Меньше — не отдаёт».
Внизу, мелко, будто уже не автору, а самому себе: «Не исправляй людей».
— Дешёвый розыгрыш, — сказал Марк пустому гаражу и вдруг услышал, как в стене за трубами глухо, подробно стукнуло сердце дома, будто дом вздохнул сквозь вентиляцию. Он не смеялся.
Он пролистал дальше. Тридцать пронумерованных страниц — карандашные цифры в углах — и обрез: дальше блок был склеен намертво, между листами не просунуть даже лезвие. Между страницами семнадцатой и восемнадцатой что-то шуршало. Он вытряхнул на верстак обгоревший клочок — фрагмент листа, такой же кремовый, с обугленным краем. Женский почерк, торопливый:
«…вернула его — он жив, он снова чинит наш забор, а меня не узнал. Сына не узнал. Книга взяла меня вместо них, я теперь просто пишу в ней. Не исправляй людей. К.2».
Марк читал это три раза. Потом закрыл блокнот, положил под верстак, под ящик со стамеской, накрыл ветошью и две ночи не подходил. Днём он работал: переклеивал шпон на старом бюро из наследства, вдалбливал гвоздь, слушал дождь. Ночью не спал и считал капли до сорока, и сбивался.
На третий день он достал блокнот, поставил на верстак под лампу и открыл на странице один. Карандаш «Конструктор» лежал рядом с погибшей стамеской — он сознательно положил их вместе, как подкладывают фотографию умершего, чтобы решился.
— Ты хочешь, чтобы я поверил, — сказал он книге. — Хорошо. Дешёвую проверку я тоже умею.
Он подумал, что просить для стамески — самое трусливое и самое безопасное. Стамеску никто не убивал, кроме него; к её смерти никто не приедет комиссия, никто не перестанет спать. Он положил карандаш на кремовую бумагу. Перо шло туго, как по воску, и продавливало лист насквозь — он чувствовал пальцами, как хрустят волокна на обратной стороне.
«Стамеска деда не сломалась».
Он поставил точку — и точка потемнела. Буквы повлажнели, сползли, слились в чёрное пятно, и пятно побежало по странице, заливая строку за строкой, потом переползло на вторую, третью, четвёртую, пятую — страницы один, два, три, четыре, пять ушли в черноту, как будто в них впитались целые чернильницы. Марк отдёрнул руку. Потом чернота начала сохнуть — и на месте пятен проступили строки, мелкие, безукоризненные, как библиотечный каталог:
«Принято: сломанный инструмент. Взыскано: треть из имеющегося. Выбор за книгой. Страница 5. Исполнение — до света».
— До света, — повторил Марк. — То есть до утра.
Он не спал. Он сидел на топчане, глядя на простой лист под простынёй — секретер молчал, орех был орехом, — и ждал, что рассвет окажется обманом, что стамеска останется обломком, что «Книга 3» отправится в мусорное ведро к остальным письмам из СИЗО.
В 6:53 серый свет поднялся по стене гаража — раньше, чем всегда, будто солнце спешило. Марк подошёл к верстаку. Ящик. Ветошь. Стамеска лежала целая. Клинок с синеватой закалкой, нетронутый, с дедовой иней-гравировкой «Т. С.» на пятке, рукоять из граба тёплая, будто её держали до него. Он поднял её, взвесил — рука вспомнила вес безошибочно, — и присел на корточки, и зарычал сквозь зубы, потому что плакать он разучился вслух.
Радость продержалась до кошелька. Кошелёк лежал в ящике верстака — старый, из тех, что раньше выдавали с зарплатой. Пятнадцать тысяч четыреста он положил туда в прошлый четверг, сняв с книжки: платить было нечем, но порядок — порядок. Он пересчитал трижды. Десять тысяч двести семьдесят. Пять тысяч сто тридцать — треть, с точностью до рубля, с умыслом, с честностью мясника.
Он швырнул кошелёк на верстак, схватил блокнот:
— Треть?! За железяку?! — За исправление, — не ответила книга, но по комнате прошло сквозняком, хотя окна были закрыты.
В тот день он работал как три года не работал. Стамеска легла в фаску с первого касания; орех раскрылся под лаком так, что он задержал дыхание. К вечеру он почти верил, что заплатил за чудо несчастными пятью тысячами — малая цена, смешная цена. Ночью, перед сном, он открыл блокнот и пересчитал оставшиеся страницы: двадцать пять. Числа в углах горели бледным огоньком, если смотреть из темноты.
Он был не дурак. Он был реставратор — а реставратор понимает структуру вещи раньше, чем её красоту. «Треть того, что ты имеешь» — записано одинаково для всего. Книга выбрала монеты, потому что у него монеты были. Значит, следующий выбор она возьмёт из другого — из того, что осталось.
Он неделю не писал. Он ходил по гаражу, как ходят по комнате с тикающей бомбой. Он вынул клочок «К.2», разгладил его на верстаке, приложил к лампе: «Не исправляй людей». Люди у него уже были исправлены — без всякой книги, навсегда, бетоновозом. Что оставалось у Марка Соболева, тридцати пяти лет, кроме монет? Мастерская. Та, настоящая, на Кирпичном, которую пекарня съела вместе с южным окном, с запахом шеллака, с тем, что он был в ней живым.
Пятое октября было дождливым. Он написал — медленно, с продавливанием, соблюдая грамматику, как больной соблюдает диету:
«Мастерская на Кирпичном не закрылась».
Чернота заняла страницы с шестой по шестнадцатую — одиннадцать листов ушли под пятно, пятно подсохло, и каталог набёл:
«Принято: закрытая мастерская. Взыскано: треть из имеющегося. Выбор за книгой. Страница 16. Исполнение — до света».
Он спал, потому что не выдержало тело, не голова — тело, взрослое, обмороженное бессонницей, и приснилось ему, что он в гараже, и брезентовая штора — не штора, а свадебная фата, и кто-то смеётся под ней её смехом.
Он проснулся от запаха. Пахло не бетоном и не олифой — пахло старой сосной, воском, скипидаром, жизнью. Он открыл глаза: потолок был высоченный, деревянный, с летящими стропилами. Окно — то самое, южное, во всю стену, в переплётах, мокрое от дождя, светлое от утра. Верстак стоял у окна. Радиола на полке. Дедов фуганок на гвозде. Ключ — тяжёлый, латунный, с брелоком-трамвайчиком, который Елена подарила ему на первый год, — висел на гвозде у двери, где он всегда и висел.
На столе лежал договор аренды, подписанный, продлённый, с печатью Аркадия Петровича, и записка его убористым почерком: «Марк! Свет мигал — автомат поменял. Заходи к чаю. А. П.»
Марк стоял посреди своей мастерской — живой, тёплой, пахнущей сосной — и держал в руке прошлогодний заказ, начатый и не брошенный. Он смеялся. Он впервые за три года смеялся вслух, в полный голос, и от этого смеха с полки упала и разбилась глиняная свистулька — по примете, которую Елена завела сама: «бей посуду к радости».
К обеду пришло взыскание.
Первым телефона. Он достал его — записать Аркадию очередь на фуганок — и открыл контакты: сорок один. Было шестьдесят один. Пропали так тихо, что он не сразу понял, кого именно нет: нет брата Паши, который в другом городе ставит ему лайки раз в полгода; нет чата «Мастерская»; нет Никифоровны; нет парикмахера с десятилетним стажем его висков; нет трети людей, из которых у него, если честно, и состояла жизнь. Телефонная книга стала тощей, как осенний воробей.
Вторым пришёл Лёва.
— Ты чего телефон сменил? — спросил он вечером от дверей, и Марк обернулся сгорая от радости — Лёва, живой, в своём вечно мокром пуховике. — Я не менял. Я тебе звонил вчера — и ты не в контактах. Позвонил наугад с чужого… — Слушай, — Лёва прищурился, — а мы точно знакомы? Ты из-за пекарни? Они цену дерут, да, я тоже так думаю, зайдите туда, там круассаны…
Он говорил «зайдите». Он говорил «круассаны». Лёва, который таскал его на спине от больницы до кладбища, который звал его «Столяр» с девятого класса, смотрел на него, как на заказчика.
— Лёва. Лебяжье. Мотор, как бабушкин пылесос. Ты давал мне по рогам этим же пуховиком, когда я на кромке прыгнул за блесной, дурак. — Ну?.. — Лёва моргнул, и в моргании не было ни искры. — Не помню, слышал от кого-то. Слышал, там мужик тонул в позапрошлом году. Не ты же?
У Марка упало сердце — точнее, оно не падало, оно просто перестало биться на четыре секунды, и он это засёк, как засекают люфт в петле.
— У тебя в офисе фото на стене. Мы с тобой, рыба-голавль, дождь. — Фото? — Лёва улыбнулся вежливо, как улыбаются клиенту с бредом. — Зайди, посмотри.
Магазин «Столяр» пах сосной — Лёвиной сосной. На стене за кассой, между ценниками на шканты, висела рамка. То же Лебяжье, тот же дождь, та же голавль-бестия на ладони — но второй мужчина в рамке был не он. Высокий, стриженый, с бородкой — Стас, Лёвин шурин. Одежда на Стасе была его, Маркова, ватник с фуфайкой. Лицо Лёвы в рамке было тем же — радостным, хохочущим от дождя, — но хохотал он не с ним.
— Похож, да? — горделиво сказал Лёва. — Все говорят: вы с Стасом как братья. А он, зараза, мотор чинить не умеет. — Лёва, — сказал Марк очень тихо, очень ровно, как говорят с покойником или с собой в зеркале. — Фотограф снимал меня. Я стоял справа. — Тогда почему справа Стас? — Лёва хохотнул. — Мужчина, вы меня пугаете. Вам чего надо-то? Наличник? У нас на наличники скидка до конца недели.
Марк купил шканты, которые не был должен, вышел под дождь и постоял, задрав лицо, пока капли не начали лить за воротник. «Треть социальных связей», — аккуратно произнёс он вслух, пробуя слова на зуб, как пробуют гнилую доску. — Треть. Книга посчитала. Лёва — самая глубокая связь, значит, Лёва выпал целиком. Остальные — по обрезу.
Он вернулся в мастерскую, к южному окну, — и окно, победившее пекарню, показалось ему теперь могильной плитой. Он сидел в лучшем в мире месте и был в нём один, как последний гвоздь в пустой стене.
Он разложил на верстаке блокнот, клочок «К.2» и фотографию Елены — ту, с верстака, с кистью и смехом. Каталожные строки в глубине чёрных страниц терпеливо ждали. Он перечитал инструкцию: «Треть — честная цена. Больше книга не берёт». И понял конструкцию до конца, до ореха под лаком: монеты были первой третью его имущества. Люди — второй третью. Третьей третью оставался он сам.
— Ясно, — сказал он книге. — Касса закрывается.
Но он был мужчина, три года живший на могиле, и в ночь на тринадцатое октября он всё-таки открыл блокнот на семнадцатой странице.
Он не спал до трёх. Он выходил на улицу, курил, глядел на чужие окна. Он достал заколку-бабочку, билет в «Аврору», где они познакомились семь лет назад на старом итальянском фильме, о котором оба ничего не поняли, а потом сорок минут спорили на остановке, и она сказала: «Вы вообще кто — столяр? Столяры так не спорят про Феллини». Он рассмеялся, и она рассмеялась, и семь лет прошло, как один троллейбус.
Он примерял фразы, как примеряют фрезы. «Елена жива» — слишком широко, книга исказит. «Елена не погибла в автокатастрофе» — а выжила ли? Книга же читает суть, без жалости. Он перебирал варианты, как перебирают ключи к старому замку, и наконец взял карандаш и вывел то, что было сутью, голой и страшной:
«Елена не села в ту машину».
Он поставил точку. Чернота поднялась со страниц семнадцатой по двадцать девятую — тринадцать листов, целый пожар под поверхностью, — и высохла в каталог:
«Принято: несостоявшаяся поездка. Взыскано: треть оставшегося. Выбор за книгой. Страница 29. Последняя — тридцатая. Исполнение — до света».
Внизу, мельче, отдельной строкой, как сапожник, ставящий клеймо на подошву:
«Жизнь за жизнь — это не любовь. Это бухгалтерия».
Марк прочёл клеймо, не понял его и уснул над блокнотом, щекой на кремовой бумаге, как на снегу.
Он проснулся от тяжести. Это было первое, что он понял: тело весило как мокрое бревно. Он открыл глаза — потолок гаража был на месте, низкий, бетонный, с проводом на крюке. Брезентовая штора. Капли по козырьку. Значит, ничего. Значит, обман. Значит…
Он сел — и ахнул от хруста в коленях. Руки, которые он поднял к глазам, были чужие: узловатые, в старческих пятнах, ногти в желобах, кожа как вощёная бумага. Он дотянулся до металлической полки, где стояла когда-то баночка с шурупами, — там теперь лежало зеркало, круглое, в трещине. Он посмотрел.
Из зеркала на него глядел старик. Лет пятидесяти семи. Белые виски, седая щетина, носогубные складки резаны резцом, веко правого глаза чуть заплывшее, как после сна, который длился двадцать лет. Он поднял руку — старик в зеркале поднял руку. Он сказал «нет» — старик сказал «нет».
— Двадцать лет, — прошептал Марк чужим глухим голосом. — Ты взяла двадцать лет.
Книга лежала под ящиком со стамеской, как и была оставлена. Он вытащил её дрожащими, узловатыми пальцами. На календарном листе на стене всё ещё висел «сентябрь», но за брезентовой шторой, когда он отдёрнул её, стояло четырнадцатое октября — он понял это по свету, по особому, звонкому, низкому свету этого дня, который теперь умел узнавать кожей.
Гараж был его. Мастерская на Кирпичном — судя по ключу с брелоком-трамвайчиком, всё ещё висевшему у двери, — тоже его. Лёва — нет. И…
Он одевался долго, как одеваются после операции. На улице было мокро и звонко. Трамвай шёл по кольцу — шестой маршрут, — и в его окне мелькнула афиша: «Художественная ковка. Постоянная экспозиция». Он шёл к Театральной пешком, потому что на подъёме к мосту начал задыхаться и сел на парапет, и пожилая женщина спросила: «Дедушка, вам скорую?» — «Я не дедушка», — ответил он и сам не поверил себе.
Цветочный салон «Хризантема» открылся на Театральной два года назад — он узнал вывеску издалека: белый шрифт, нарисованный цветок, у которого он сам однажды, шутки ради, подправил карандашом эскиз, и Елена сказала: «Так оставим». Салон был её мечтой, вдолблённой в неё отцом-фронтовиком: «Хризантемы — единственные, кто цветёт в октябре».
Он стоял у витрины под дождём, старик в промокшем ватнике, и смотрел, как внутри, среди вёдер с осенними цветами, ходит Елена. Живая. Тридцати трёх лет, тёмные волосы собрали в небрежный узел, фартук поверх свитера, она что-то говорила высокому парню с бородкой, который подвешивал к потолку гирлянду из эвкалипта, и парень спустился, чмокнул её в макушку, и она отмахнулась, смеясь, — тем смехом, от которого ровнее ложится лак.
Он толкнул дверь. Колокольчик. Тепло, стебли, вода.
— Здравствуйте, — она вышла из-за прилавка, с ворохом белых хризантем в руках, и улыбнулась дежурную улыбку продавщицы. — Осень, да? Белые брать? — Белые, — сказал он. Голос сел, как доска на косой грани. — Белые.
Он считал мелочь — мелочь выпадала из узловатых пальцев, он собирал её с прилавка, краснея, как мальчишка, а она терпеливо ждала, поправляя стебли.
— Елена, — сказал он.
Она подняла глаза. За прилавком стояли ножницы, лента, касса, и все они слышали его голос.
— Мы знакомы? — спросила она не сразу и не резко — так спрашивают, когда человеку надо дать время уйти. — Имя на бейдже, — сказал он, показывая глазами на её грудь. — Я прочитал. — А, — она тронула бейдж, как трогают рану. — Да. Что-нибудь ещё? — Белых. Больше белых.
Она заворачивала букет — быстро, красиво, без свидетелей этого умения, — и он смотрел на её руки. На мизинце её правой руки лежало кольцо, простое, гранёное.
— Скоро свадьба? — спросил он, не удержавшись, как не удерживаются от нажатия на флюс. — В ноябре, — она строго посмотрела на него поверх букета, и в этой строгости было что-то знакомое ему до тошноты, до самой смерти. — Почему «скоро», дядя? Все спрашивают «когда». — Простите. — Двадцать второго, — добавила она вдруг, сама не зная зачем, потому что покупателю-старику это было ни к чему. — Дима хочет октябрь, а я говорю: октябрь — месяц хризантем, кто ж женится в месяц своих же цветов.
Дима. Фотограф. Она смеялась над ним из глубины салона, и гирлянда эвкалипта качалась над ней, и в просвете между вёдрами Марк увидел её мать — Тамару Львовну, постаревшую на три нормальных года, а не на двадцать аномальных, — которая внесла пакет с пирожками и сказала: «Ленка, солнце, нам это к чаю?» — и ничего, ничего в этом салоне не знало про мастеров, про шеллак, про «Сиреневый туман», который он напевал ей на остановке в первый вечер.
— Возьмите, — она протянула букет, и он взял, и стебли хрустнули бумагой. — С вас сорок. — Сорок, — он полез в карман. — Лена. Я напою тебе одну песню, ты скажешь, где мы её слушали. — Мы? — она замерла. — Мы не знакомы. Скажи, где.
Он запел — тихо, ватниковым, дряхлым голосом, старую хриплую балладу про сиреневый туман, который отгородил берега, — и она побледнела так, что показалось: гирлянда над ней дрогнула от холода. Ножницы в её руке звякнули о прилавок.
— Что вы напеваете, — прошептала она. — Откуда. Я эту песню… я её не знаю, я её откуда знаю? — Из кино, — сказал Марк. — Старого, итальянского, которое мы оба не поняли. — Какого кино? — её голос поднялся, задребезжал. — Дядя, я не знаю, о чём вы. Дима! — Не надо, — он уже пятился к двери, прижимая к груди белые хризантемы, как рану. — Извини. Сорок. Вот. Сдачи не надо.
Он вышел под дождь. Сквозь стекло салона было видно, как Дима обнял её за плечи, как она смотрела ему вслед — долго, не мигая, как смотрят на ушедший трамвай, — и он шёл к мосту, и дождь лил за воротник, и в кармане у сердца, в ватнике, лежала «Книга 3», и он носил её теперь всегда, как носят туберкулёз.
Он сел на парапет над рекой и разложил на коленях то, что имел: букет, блокнот, фотографию Елены с верстака, которую нёс с собой три года. Тридцатая страница открылась сама. На кремовом листе проявились строки — не чернотой, как раньше, а бледно, водяным знаком, как будто книга экономила краску:
«Последняя треть. Можешь заплатить разумом — и жить, не помня боли. Можешь жизнью — и она отойдёт книге, когда догорит. Или напиши ещё одно исправление — и книга заберёт всё сразу: монеты, людей, годы, имя. Выбирай. Треть — честная цена».
Ниже, мельче всех, клеймо:
«Книга 1 принимала голос. Книга 2 принимала лицо. Книга 3 принимает всё».
Марк сидел над рекой, старику шло под пятьдесят семь, у него болели колени и свет в правом глазу стоял пеленой, а впереди — если верить бухгалтерии книги — были деньги чужой жизни, затертые до нуля, дом без запаха и невеста воскового цвета.
Он попробовал. Честно, до конца, как примеряют последний фрез. Он написал на воздухе, карандашом, которого не было в руке: «Елена вышла за меня замуж, и мы прожили сорок лет». И книга показала ему, как показывает бухгалтерия приход. Дом. Кухня. Она в халате у окна — и улыбка у неё заводная, как у свистульки, смех без звука, глаза как у кукол с фарфоровыми ресницами, и когда он входит, она говорит: «Ты чё, солнце, мокрый?» — и эти три слова она повторяет каждый вечер сорок лет, и в потайном ящике секретера лежит не заколка и не билет, а квитанция: «Принято: любовь. Взыскано: всё».
Он выдохнул. Видение ушло, как уходит лоск, когда его смывают.
— Ты не возишь свет за деньги, — сказал он книге. — Ты его вымениваешь. У того, кто в тебе пишет, ты забираешь всё, чем свет держится. Дедова стамеска — за монеты. Мастерская — за людей. Она — за меня. Так у тебя всё сходится? — Сходится, — терпеливо отвечали водяные знаки. — Тогда слушай мою контркассацию. — Он выровнял дыхание, сморщенное от осеннего ветра. — Ты исправляешь смерть, забирая жизнь. Ты возвращаешь человека, забирая человека. Ты даёшь рассвет, забирая у рассвета солнце. Ты не реставратор, ты. Ты жук-точильщик. Ты дырку в дубе заливаешь парафином и зовёшь это дубом.
Книга молчала. Над рекой поднимался туман — не сиреневый, серый, октябрьский.
— Двадцать второго ноября она выходит за фотографа, — сказал Марк медленно, пробуя каждое слово, как пробуют несущую балку. — В салоне пахнет эвкалиптом, а не шеллаком, и это правильно. У неё белые хризантемы цветут в октябре, и я купил их, и я их донёс. Он не узнал, кто я, и это тоже правильно. А я — я сидел у неё на свадьбе через дорогу, за забором кладбища, три года, и ждал, что кто-то вернёт мне её без ценника. Никто не вернул. Ты — вернула. Ценой меня. Ценой её памяти обо мне. Ценой того, что она смотрела мне вслед, как на ушедший трамвай, и в сердце у неё на секунду стало холодно, и она сама не поняла почему. Вот это, книжка, ты и сделала. Ты не вернула ей жизнь. Ты вернула ей жизнь без человека, которому она отдавала её бесплатно.
Он открыл блокнот на тридцатой странице. Карандаш «Конструктор» лег в узловатые пальцы, как ложится в дерево фаска, — с первого касания.
— Ты берёшь треть. А я отдаю всё, и по своей воле, — и это тебе в приход не записать, потому что приход у тебя — это долг, а у меня долга нет.
Он начал писать — крупно, с продавливанием, сквозь кремовую бумагу, насквозь, и хрустели волокна под его пальцами, и это был единственный лист в книге, где буквы не расползались, не чернели, не уходили в каталог, а лежали на поверхности, как лежит на дереве честный воск:
«Я принимаю свою потерю и отпускаю Елену».
Он поставил точку — и точка осталась точкой.
Обложка стала тёплой. Потом горячей. Потом по коленкоровому корешку пробежала трещина, из трещины поднялось пламя — синее, ровное, бездымное, как горит чистый спирт, — и пошло по книге вниз, съедая страницы с чернотой, с каталогом, с клеймом, с «К.2», съедая тиснение «КНИГА 3» так аккуратно, что от букв остались только светло-серые тени на огне. Марк не бросил её. Он держал её в руках — обожгло ладонь, крест-накрест, по контуру раскрытых страниц, — пока не осталось пепла. Пепел был лёгкий, чёрный с белым, и пах — геранью.
Он рассыпал его над рекой с парапета. Туман принял.
Он не помнил, как дошёл до гаража, и не помнил сна. Помнил только, что где-то в темноте, далеко, щёлкнул выключатель — раз, другой, — и свет мигнул, и устоял.
Марк проснулся в 6:41 от звука капель. Бетонный потолок. Провод на крюке. Топчан. Тело — лёгкое, своё, тридцатипятилетнее: он резко сел, вскинул руки к глазам — руки были его, с обветренными костяшками, без пятен. Он метнулся к полке: зеркало стояло на месте, и из него на него глядел он сам — усталый, серый, живой.
На ладони правой руки, поперёк, тянулся бледный узкий шрам — тонкий, как угол страницы.
Стамеска лежала в ящике сломанная. Кошелёк — полный: пятнадцать тысяч четыреста, он пересчитал трижды, и руки у него тряслись, и он смеялся, и в пустом гараже смех был страшный и счастливый. Брезентовая штора. Секретер под простынёй — недоделанный, серый, с открытыми порами. Телефон на верстаке трясся:
— Столяр! — рявкнул Лёва, не дав сказать «алло». — Ты живой? Ты вчера пропал, у тебя телефон выключенный, я уж думал, ты в реку — рыбалка в субботу в силе? Скумбрию запёк. Мотор, кстати, чинить не буду, пылесос он и есть пылесос.
— В силе, — сказал Марк. Голос сорвался на середине слова, и он сел на табурет, потому что колени стали мягкими. — Лёва. — Чего? — Ничего. Привет. Просто привет.
— Экзотика, — сказал Лёва и повесил трубку первым, как всегда, потому что за него всегда платил МТС.
Марк сидел на табурете посреди гаража, среди запаха олифы, и плакал — вслух, в голос, впервые за три года, — и это было похоже не на горе. Горе у него было — оно никуда не делось, оно лежало в груди тяжёлым, просмолённым бревном, которое теперь нужно будет вделать в стену, вделать честно, с нагелем, а не замазать парафином. Но поверх горя текло что-то ещё, тонкое и чистое, как первая фаска по свежему ореху: прошлое вернулось на место. Не Елены — её вернуть было нельзя, он это теперь знал телом, шрамом, пеплом над рекой. Вернулось место, где это случилось. Вернулись люди, среди которых это случилось. Вернулся он сам — тот, кто это пережил.
Он жил дальше. Это заняло месяц, и месяц был как год, и год был как месяц. Он работал — переклеил шпон на бюро из наследства, довёл его до глянца, отдал, и старая хозяйка прижала ладони к щекам: «Как же он теперь дышит!» Лёва приезжал по субботам. На Лебяжье мотор глох на середине озера, и они гребли веслом от трещины в борт, и Лёва хохотал: «Пылесос! Бабушкин!» — и Марк хохотал с ним, и голос у него был новый, тёплый.
Секретер он заканчивал двадцать шесть дней. Правая створка давно была готова; левую он прошлифовал за три вечера, вывел фаску дедовой стамеской — та стамеска так и осталась сломанной, и он решил, что так и будет: некоторые вещи должны остаться сломанными, они тогда честные, — а резал новой, купленной на те самые пять тысяч, которых в этом мире он не терял. Он собрал откидную доску, отрегулировал потайной ящик — он открывался на щелчок пружины, тугой, как пульс, — вощил орех до тёплого медового глянца, и когда в гараж под вечер приходил Лёва и спрашивал: «Ты чё там, ради бога, до полуночи шуршишь?» — Марк отвечал: «Готовлюсь», — и Лёва, пожав плечами, заворачивался в пуховик и шёл домой.
Четырнадцатого октября он поехал на кладбище с двумя белыми хризантемами — большими, с оборванными нижними листьями, как она учила: «Им внизу тесно, солнце, они же не трава, они же городские». Могила стояла аккуратная, ухоженная: Тамара Львовна приезжала на день раньше, он видел по венку.
Он положил цветы. Постоял. Слова, которые он репетировал месяц, не пошли — он сказал другое, простое, в голос:
— Лена. Это я. Я тут три года сидел через дорогу и ждал, что кто-то вернёт тебя без ценника. Вернули, ценник был — я. Я платил, но не за то. Я теперь понял: исправить нельзя, можно принять. Я принимаю свою потерю и отпускаю тебя. Ты слышишь? Отпускаю. Не потому что забыл. Потому что тебя нельзя удержать тем, чем я держал, — вином меня держал, а вином держат только покойников.
Ветер прошёл по кладбищу низом, шелестя по кронам, и воробьи скатились с берёзы за оградой и сели — трое, треть — на верхний бортик могилы, и побыли, и улетели.
— Двадцать второго у неё свадьба, — сказал он, усмехаясь, — я прочитал у неё на бейдже. Шучу. У неё на бейдже только «Лена». Я не был. Я был в мастерской. Я доделал тебе секретер. Ты бы такое увидела — ты бы уронила кисть.
Он поднялся, отряхнул колени, посмотрел на серый низкий свет, в котором стоял этот город, этот день, эта вся несправедливая живая осень.
— Прощай, — сказал он. — До встречи — где-нибудь, где не надо посылок.
Секретер он занёс в мастерскую в тот же вечер, вдвоём с Лёвой, и Лёва ворчал: «Куда ты его в гараж? Тут сырость, Столяр, дерево — оно, знаешь ли, тоже умирает», — а потом увидел орех под воском при лампе и замолчал на целых десять секунд, что для Лёвы было рекордом горя.
— Это кому же ты его сделал? — спросил он тихо. — Мне, — сказал Марк. — И ещё кое-кому.
Он отодвинул брезентовую штору — впервые за три года, она слетела с гвоздей легко, будто ждала, — и поставил секретер к окну, под низкое октябрьское солнце, которое как раз выкатилось из-за крыши ДСК. Свет ударило в комнату столбом, до дна, до трещины в бетоне, и в столбе закрутилась пыль — золотая, тёплая, честная, как стружка. Марк открыл потайной ящик и положил туда всё, что имел из её: заколку-бабочку, билет в «Аврору», фотографию, где она сидит на верстаке в его фартуке с кистью и смеётся. Крышка легла на щелчок. Он провёл по ореху ладонью — по шраму, тёплому, как рукоять граба.
С дома напротив, через двор, пахло геранью — у соседки по второму этажу цвела герань на всех окнах, вся осень подряд.
Стук в дверь — Лёва вернулся за забытым пуховиком, он всегда что-нибудь забывал:
— Ты чего там замер? Свет смотри? — Лёва сунул голову в столб солнечной пыли, зажмурился, чихнул. — Ослепнешь, Столяр. Пирожки с дороги, бери, заездом брал у бабы Зины. Ставь чай. — Ставлю, — сказал Марк.
Он стоял в столбе света — старого, равного, живого, — и смотрел, как пыль идёт вверх, как орех секретера горит медом, как на дальней стене лежат тени стамесок, длинные, как годы. Боль была. Она стояла в груди — бревно в стене, вделанное честно, с нагелем, — и он дышал вокруг неё, полной грудью, как дышат в первый день после того, как сняли гипс.
— Ну? — сказал Лёва от плитки. — Чего молчишь? Живой? — Живой, — сказал Марк.
КОНЕЦ
Свидетельство о публикации №226111402091