Редкие гости

  (Выписка из дневника Марии Тучковой)

  11 сентября 2025
  Павлик объявился, и от него пахло так, будто все последние четыре месяца, с самого мая, он спал внутри запечатанной банки из-под мятных леденцов. С весны ни звонка, ни строчки – совсем. И вдруг, на тебе, он здесь, занимает место напротив. 
  Эта его голова. Эта его вечно тяжёлая голова. Из-за неё он недавно получил инвалидность, и теперь его существование вращается вокруг этой невидимой опухоли без формы и цвета. Паша любит повторять, что его череп изнутри словно постоянно надувают насосом, а временами черепная коробка раздувается до таких масштабов, что внутри неё физически не помещается ни одна мысль. И меня, видит бог, это всегда выводило из себя. Сидишь с ним, он говорит с огромной, почти пугающей радостью, и раз! – ни с того ни с сего замолкает на полуслове. Занавес опускается, лицо сереет, и Павел улиткой уползает в свой недуг. Сидишь и гадаешь, как дура: хочет он вообще общаться или я для него обуза? Пожалуй, из-за этого тумана мы и перестали видеться четыре месяца назад. В его мире ведь не осталось ничего, кроме футбола. Полное безразличие ко всему живому, кроме очередного футбольного матча.
  Но сегодня я поддалась. Мне всегда нравилось слушать его фанатские бредни, чёрт возьми, действительно нравилось. Я ведь и сама преданная болельщица, я знаю вкус этой лихорадки. И вот сегодня она втиснулась в стены моей прокуренной кухни, где Павлик резко рубил ладонью воздух, вынашивая главную мысль – до тех пор, пока она не сорвалась с губ: сейчас в футболе главное – не дать вере в собственный стиль превратиться из оружия в слепую религию.
  Tactical naivety – так говорят в Англии.
  Я молча внимала ему, стена между нами почти растаяла, но тут Павлуша внезапно притих... Да нет, всё ожидаемо.
  Говорю вам – век автоматики грядёт!
  В этот самый момент из сеней на кухню выползла мама. На неё было страшно смотреть – тяжёлое, чугунное похмелье высосало из лица жизнь, оставив безжизненный сероватый каркас. Мама, бесконечно далёкая от стадионных страстей, даже не повернула головы в нашу сторону. Она просто бросила на ходу, хрипло и лениво:
  – Не можешь прикончить игру – держи мяч.
  И тут комната качнулась. Сразу, за маминой спиной, из угла, где отставали обои, раздался голос.
  Голос моей умершей сестры.
  Она не явилась, не дохнула холодом, она просто выдохнула, отчётливо и веско:
  – Да!
  Одно - единственное слово в поддержку маминого манифеста. Я не слышала её вечность, но самое жуткое – в этом коротком, нездешнем «да» было столько потустороннего, леденящего триумфа, будто она наконец-то дождалась идеального повода высказаться.
  P.S. Я совершенно не помню, как ушёл Паша. Был ли переходный момент, застёгивал ли куртку...