Автобиографическая статья. Эмре Юнус

Автобиографическая статья Юнуса Эмре (ок. 1240 — ок. 1321), написанная от его имени
Прежде чем ты прочтёшь эти страницы, я должен честно сказать: почти ничего из того, что здесь написано, не сохранилось в документах. Я не оставил хроник о себе, не подписывал указов, не хранил писем. Сохранились только стихи — и даже они дошли до нас в списках, записанных через двести лет после моей смерти, куда вплетены чужие строки. Поэтому всё, что ты прочтёшь, — это голос, восстановленный по его эху. Пусть так и будет.

Откуда я родом
Меня зовут Юнус Эмре. Я родился около 1240 года, говорят — в селении Сарыкёй возле Эскишехира, в Анатолии. Земля эта тогда называлась султанатом Рум: по ней ещё гуляло эхо тюрков-кочевников, а в городах пели по-персидски и писали по-арабски. Я родился в тревожный век: монголы шли по мирозданию, как вода по размытой дороге, и империи рушились быстрее, чем люди успевали привыкнуть к ним.

Я был простого происхождения. Не придворный, не учёный медресе. Это важно: я не боюсь этого слова — «простой». Вся моя жизнь — это спор о том, что истина не живёт в высоких словах.

Сорок лет у Тапдука Эмре
Самая известная история моей жизни — легенда, и я расскажу её как легенду. Говорят, я, молодой человек, искал не богатства, а чего-то иного — и пришёл к дервишу по имени Тапдук Эмре, в деревне, которая теперь носит его имя. Я служил ему сорок лет: носил воду, колол дрова, чистил хлев.

Один раз, говорят, я, уставший от воды и дров, спросил: «Дай мне талисман — то, от чего мне не будет больше нужды служить». Учитель вздохнул и сказал: «У нас есть талисман. Но он требует того же, что и служба». Я не понял его тогда. Понял позже: талисман — это само терпение. То, что ты ищешь взамен пути, и есть путь.

Это легенда — но она говорит обо мне больше правды, чем любая дата: я был учеником. Всю жизнь. Кем бы я ни был потом, я оставался тем, кто носит воду.

Учение: любовь как язык
Моё учение было суфийским — путём любви (по-персидски «ишк»). Я не строил трактатов. Я говорил стихами — потому что стихи могут быть услышаны теми, кто не умеет читать. Это и была моя миссия, если у меня была миссия: говорить о самом высоком на самом простом языке.

Что я говорил:

Бог не вдали. Он не на небе за семью стенами и не в книгах, которые нужно разбирать слово за словом. Он в тебе. Пока ты ищешь Его снаружи — ты ищешь в чужом доме.
Любовь — не чувство, а состояние. Она не спрашивает «заслужил ли я». Она есть — или её нет.
Знание без любви пусто. Я говорил: «Знание — это знать науку и смысл; суть — это предать себя». Учёность, которая не согрета сердцем, — это фонарь без огня.
Смирение выше победы. Не побеждай других — победи себя.
Я не называл это учением. Я называл это «песней».

Стихи: почему на народном языке
В те века высокая поэзия писалась на персидском и арабском. Муллы и учёные ценили чужие слова — они были, как принято говорить, «высокой культурой». Я выбрал иное: я писал на тюркском — на том языке, которым говорили в поле, на базаре, в деревне, у очага.

Меня не понимали одни; другие говорили, что я «опускаюсь» до простонародья. А я не «опускался» — я просто считал, что голос человека, который пашет землю, не должен быть чужим языком для его собственной души. Это и был мой главный мятеж — не в делах и не в мечах, а в языке.

Мои стихи — это не строфы с выверенной архитектурой, а то, что поётся: простой размер, простые рифмы, слова из земли и неба. Я не записывал их — я пел, и их запоминали, и они шли от деревни к деревне. В этом их судьба и в этом их сила.

Что обо мне говорят
Говорят, что я встречался с великими людьми моего времени. Что видел Мевляну — Джалаладдина Руми, — и что наш разговор был не спором, а песней, в которой каждый пел своё. Не буду ни подтверждать, ни отрицать: легенда и должна оставаться легендой. Если наш разговор и был, то он был не о том, «кто прав», а о том, что любовь может быть разной — и всё равно одинаковой.

Говорят, что во мне было немного «безумия дервиша» — того, что я не ценил богатство, не держал дома, не копил ни денег, ни славы. Если я и жил в какой-то обители, то недолго: моё место было в дороге.

Смерть и то, что осталось
Я умер около 1321 года, уже старым человеком. Могилу мою называют в нескольких местах: у Эскишехира, в Бурсе, в Карамане, в Анкаре. Не удивляйся: тот, кто не имел дома при жизни, не имеет единого места и после смерти. Я и при жизни был везде, где меня пели.

Что осталось от меня? Диван — сборник стихов, который собран позже моего времени и, честно, включает и чужие строки. Рифма, которая запомнилась народам на века: «Давайте любить и быть любимыми — миру не нужен этот груз». Правило, которое я бы оставил каждому, кто будет жить после меня.

О методе
Если бы меня попросили объяснить, как я писал и как жил, я бы сказал так:

Пиши на языке, который понимает сердце. Не ради славы, а ради того, чтобы тебя услышали.
Ищи не знаний, а их света. Учёный без любви — это слепой, который ведёт слепых.
Смиряйся, но не уничижайся. Смирение — это не о том, чтобы быть ниже других; это о том, чтобы быть выше своей гордыни.
Не продавай свою песню. Что бы ни предлагали — не отдавай то, что делает тебя собой.
Что обо мне помнят
Меня вспоминают как одного из первых поэтов, писавших на тюркском — как основателя народной поэтической традиции Анатолии, как учителя, который сделал религию доступной простым людям. Меня вспоминают и как символ: в XX веке в Турции вспоминали обо мне, когда хотели напомнить, что культура не должна быть достоянием избранных. ЮНЕСКО называло годы в честь моего юбилея; мои стихи поют и сегодня, спустя семь веков.

Если бы я мог оставить после себя один завет, я бы сказал так: не ищи истину в чужих словах — ищи её в себе, а потом говори о ней так, чтобы услышали те, кто рядом. И помни: любовь — это не награда, которую дают за заслуги, а состояние, в котором человек становится собой.

Эту статью я написал как реконструкцию — то, что я мог бы сказать о себе, если бы говорил. Она не проверяется архивами: её проверяют стихи. Если какое-то место покажется тебе неправдоподобным — тем лучше: легенда всегда должна чуть-чуть не сходиться с документами.