Политические мысли современного терминатора
философия политического насилия в период международного хаоса.
Онтология народа и иллюзия государственного суверенитета.
Любая серьёзная попытка осмыслить природу вооружённых конфликтов современности неизбежно упирается в вопрос, который политическая философия не решила со времён Вестфальского мира: каково соотношение ролей народа, как органической общности и государства - как институциональной надстройки? Господствующая парадигма международных отношений, восходящая к трактатам Жана Бодена и юридическим фикциям 1648 года, исходит из того, что суверенитет принадлежит государственному аппарату, а народ есть лишь население, приписанное к определённой территории. Однако история безжалостно опровергает эту концепцию.
Польша, исчезнувшая с политической карты Европы в результате трёх разделов — 1772, 1793 и 1795 годов на протяжении ста двадцати трёх лет не обладала ни границами, ни армией, ни бюрократическим аппаратом, ни местом в ансамбле европейских держав. И тем не менее польский народ не растворился в империях Габсбургов, Гогенцоллернов и Романовых. Он сохранял себя через язык, через католическую литургию, через литературу Мицкевича и Словацкого, через память о Конституции 3 мая, через восстания 1830 и 1863 годов. Государство было уничтожено, но нация продолжала существовать как исторический субъект, как воля к самоопределению, не нуждающаяся в формальном признании со стороны соседей.
Этот пример не единичен. Армянский народ пережил более полутора тысяч лет без собственной государственности, сохранив идентичность через церковь, диаспорные сети и коллективную память. Еврейская нация существовала порядка двух тысячелетий в условиях полного отсутствия территориального суверенитета. Чешское национальное возрождение девятнадцатого века строилось на реконструкции языка и культуры в условиях, когда никакие политические институты чешской государственности не функционировали. Курды по сей день представляют собой этнос, разделённый между четырьмя государствами, но не утративший самосознания.
Эрнест Ренан в знаменитой лекции 1882 года «Что такое нация?» определил нацию как «ежедневный плебисцит», как духовный принцип, состоящий из общего обладания богатым наследием воспоминаний, из согласия и желания жить вместе. Бенедикт Андерсон позднее дополнит эту формулу концепцией «воображаемых сообществ», подчёркивая, что нация существует не столько в объективных этнографических признаках, сколько в коллективном менталитете, актах памяти и повествованиях. Но при всех различиях подходов ключевой вывод остаётся неизменным: народ есть реальность, онтологически предшествующая государству и переживающая его. Государство может быть разрушено, оккупировано, расчленено. Народ, если он обладает достаточной плотностью культурной ткани, способен существовать в латентном состоянии весьма долго, ожидая момента политической кристаллизации.
Именно этот фактор систематически выпадает из расчётов тех, кто принимает решения о начале военных действий. Стратегическое планирование, ориентированное на уничтожение или подчинение государственного аппарата, исходит из молчаливого допущения, что вместе с институциями исчезнет и субъект сопротивления. Опыт Польши, Афганистана, Вьетнама, Алжира свидетельствует об обратном: уничтожение формальных структур управления не ликвидирует нацию как политическую волю, а лишь переводит её в партизанское, подпольное, диссидентское состояние. Война против государства может быть выиграна за недели. Война против народа не выигрывается никогда, потому что у народа нет столицы, взятие которой означает капитуляцию. Народ рассеян в языке, в семейных преданиях, в ландшафте, в религиозных практиках.
Психология власти и механика волюнтаристского решения.
Если природа народа как исторического субъекта остаётся непонятой теми, кто развязывает конфликты, то не менее серьёзной проблемой является когнитивная деформация самих лиц, принимающих решения. Дэвид Оуэн, британский невролог и дипломат, ввёл понятие «синдром хаубриса» — специфического расстройства, порождаемого длительным пребыванием у власти. Среди его проявлений: тенденция отождествлять собственные интересы с интересами нации, мессианская риторика, утрата способности к самокритике, презрение к советам, не совпадающим с принятой идеологией (в более современной трактовке - не соответствующей линии партии), и прогрессирующая изоляция от альтернативных источников информации.
Важно подчеркнуть: речь не идёт о клинической нейропатологии в узком смысле. Лидер, страдающий синдромом хаубриса, может быть полностью дееспособен с точки зрения психиатрической экспертизы. Его решения формально рациональны в рамках той системы координат, которую он сам для себя выстроил. Проблема заключается в том, что эта система координат всё более отрывается от эмпирической реальности. Обратная связь разрушается: подчинённые докладывают то, что должно соответствовать ожиданиям, разведывательные службы подбирают данные, подтверждающие заранее принятую гипотезу, СМИ создают эхо-камеру. В результате лицо, принимающее решение, оказывается в герметичном информационном контуре, где война представляется быстрой, сопротивление противника — незначительным, а международная реакция — управляемой (если что - есть красная кнопка в чемоданчике).
Карл фон Клаузевиц писал, что война есть продолжение политической дипломатии иными средствами. Но в условиях когнитивной изоляции лидера эта формула инвертируется: политика становится продолжением войны, потому что иные инструменты — дипломатия, торговля, культурный обмен — уже исключены из арсенала. Решение о применении силы принимается не на основе трезвого расчёта, а на основе мифологического нарратива, в котором противник лишён субъектности, а собственная стратегическая миссия сакрализована.
Ханна Арендт, анализируя тоталитарные режимы, показала, что наиболее разрушительные решения принимаются не безумцами, а бюрократами, утратившими способность к самостоятельному мышлению и критической рефлексии. «Банальность зла» состоит не в том, что зло совершают чудовища, а в том, что его совершают люди, переставшие думать. В контексте принятия решений о войне это означает, что ключевая проблема не в индивидуальной психопатологии лидера, а в институциональной среде, которая не предусматривает механизмов принудительной верификации его суждений.
Ловушка безопасности и спираль эскалации.
Геополитический конфликт редко бывает односторонним актом воли. Чаще всего он разворачивается по логике «дилеммы безопасности», описанной ещё Фукидидом в диалоге афинян и мелосцев и формализованной в теории игр двадцатого века. Одна сторона предпринимает шаги по укреплению собственной безопасности — расширяет альянсы, наращивает вооружения, создаёт буферные зоны. Другая сторона воспринимает эти шаги как подготовку к нападению и отвечает зеркально. Возникает спираль, в которой оборонительные действия каждой из сторон выглядят для противоположной как наступательные.
В условиях, когда между сторонами отсутствует доверие, а институты арбитража ослаблены или делегитимированы, рациональная стратегия каждой из сторон сводится к превентивному удару. Логика здесь безупречна с формальной точки зрения: если я считаю, что противник нападёт на меня через год, а через год его потенциал будет вдвое выше моего, то мне выгодно напасть сегодня. Но противник рассуждает симметрично. В результате война начинается не потому, что кто-то её хочет, а потому, что никто не может позволить себе не начать её первым.
Эта логика не требует ни безумия, ни злой воли. Она воспроизводится автоматически в любой системе, где отсутствуют надёжные механизмы принуждения к миру. Томас Гоббс описал состояние природы как войну всех против всех не потому, что люди от природы жестоки, а потому, что в отсутствие общего арбитра страх и рациональный расчёт толкают их к упреждающему насилию. Современная система международных отношений после эрозии Организации Объединённых Наций, разрушения договоров о контроле над вооружениями и подрыва норм территориальной целостности всё более напоминает гоббсовское состояние природы, перенесённое на уровень государств.
Критика существующих институтов и философские основания реформы.
Кант в трактате «К вечному миру» (1795) предложил проект федерации свободных государств, связанных республиканским устройством и космополитическим правом. Его ключевая интуиция состояла в том, что решение о войне должно быть отделено от исполнительной власти и передано народу, поскольку именно народ несёт тяготы войны. В республике, где граждане голосуют за войну, они будут крайне осторожны, потому что им самим придётся сражаться, платить налоги и восстанавливать разрушенное. В деспотии, где решение принимает один человек, война есть «самая приятная вещь на свете», поскольку монарх не страдает от её последствий, а в случае победы становится неподсудным.
Современные демократии формально реализуют кантовский принцип: парламент объявляет войну, исполнительная власть ведёт боевые действия. Но на практике эта процедура девальвирована. Военные конфликты всё чаще ведутся под видом «операций», «специальных действий», «гуманитарных интервенций», не требующих формального объявления войны и парламентского одобрения. Исполнительная власть монополизировала право на насилие, прикрываясь соображениями оперативной секретности и национальной безопасности. Граждане узнают о начале боевых действий постфактум, из официальных коммюнике, когда решение уже необратимо.
В недемократических системах ситуация ещё более радикальна: решение о войне может быть принято узким кругом лиц, не несущих никакой ответственности перед населением и не подверженных процедуре импичмента или электоральной замены. В таких условиях волюнтаризм не является аномалией — он есть системное свойство власти, не ограниченной ни свободной прессой, ни независимым судом.
О возможных преобразованиях.
Любая попытка предложить альтернативное устройство должна исходить из трезвого понимания того, что идеальная система недостижима. Ни один механизм не способен полностью исключить возможность войны, поскольку война коренится в самой природе исторически сложившегося политического пространства, где сталкиваются несовместимые интересы и ценности. Однако можно говорить о снижении вероятности волюнтаристского решения и о повышении цены, которую лидер должен будет заплатить за развязывание конфликта.
Если следовать логике Канта, то ни одно государство не должно вступать в вооружённый конфликт без прямого референдума, проведённого не менее чем за шестьдесят дней до начала операций, с обязательным публичным обоснованием целей, средств и ожидаемых потерь. Референдум должен сопровождаться свободной дискуссией, в которой оппозиция имеет равный доступ к медиаресурсам. Это не устраняет войну, но делает невозможным начало войны в режиме внезапности и информационной изоляции. Гражданин, которому предстоит отправить сына на фронт, получает право сказать «нет» до того, как первый снаряд упадёт на чужую территорию. Полагаю это логика немножко устарела, поскольку электронное голосование и гиперзвуковые средства доставки радикально поменяли ситуацию в современном мире.
Второе направление предполагает создание наднационального судебного органа, обладающего реальной принудительной юрисдикцией в вопросах агрессии. Существующий Международный уголовный суд в Гааге ограничен юрисдикцией лишь над государствами-участниками Римского статута и не обладает механизмами исполнения решений. Необходима реформа, при которой решение о начале военных действий без санкции Совета Безопасности ООН или без исчерпания всех процедур арбитража автоматически квалифицируется как акт агрессии, влекущий персональную уголовную ответственность лиц, отдавших приказ, независимо от их должности и иммунитета. Это требует не только юридической, но и военной инфраструктуры — международных сил быстрого реагирования, способных обеспечить исполнение приговора.
Третье направление касается эпистемической прозрачности принятия решений. Когнитивная изоляция лидера, о которой говорилось выше, есть следствие монополии на информацию. В системе, где разведывательные данные, военные планы и прогнозы последствий доступны не только узкому кругу советников, но и независимому экспертному совету, парламентскому комитету и, в определённой степени, публичному дискурсу, вероятность катастрофической ошибки снижается. Речь не о раскрытии государственных тайн в реальном времени, а о создании институтов «адвоката дьявола» — структур, чья единственная функция состоит в том, чтобы оспаривать решения исполнительной власти, моделировать наихудшие сценарии и требовать обоснования каждого допущения.
Четвёртое направление, возможно наиболее трудное, связано с признанием того факта, что народ не тождественен государству. Современное международное право оперирует категорией территориальной целостности государств, но практически не имеет инструментов защиты прав народов, оказавшихся в составе чужого государственного образования против их воли или лишённых возможности культурного и политического самоопределения. Конфликты, подобные тем, что сотрясают Восточную Европу, Ближний Восток, Кавказ, во многом порождены именно этим разрывом: граница государства не совпадает с границей народа, а попытки разрешить это несовпадение силовым путём приводит к катастрофе. Необходимы процедуры мирного пересмотра границ, культурной автономии, федеративного устройства, которые позволяли бы народу реализовывать свою идентичность без разрушения существующих государств. Это не значит, что каждая этническая группа должна получить собственное государство. Это значит, что право народа на существование, на язык, на память, на самоопределение в той или иной форме должно быть защищено наднациональными гарантиями, не зависящими от доброй воли соседа (или "дружеского" заокеанского правительства).
Пятое направление — технологическое. В эпоху, когда решения о применении ядерного оружия могут быть приняты за минуты, а кибернетические атаки способны парализовать инфраструктуру целого государства без единого выстрела, традиционные механизмы сдерживания теряют адекватность. Необходимы протоколы обязательной паузы — временных задержек между принятием решения и его исполнением, в течение которых решение может быть оспорено, проверено, отменено. Автономные системы вооружений, способные применять летальную силу без подтверждения человека, должны быть запрещены международным договором с той же категоричностью, с какой было запрещено химическое и биологическое оружие.
Заключительные замечания.
Ни одна из предложенных мер не является панацеей. Референдумами можно манипулировать, суды могут игнорировать заявления, правительство может игнорировать судебные решения. Экспертные советы можно коррумпировать, а технологические протоколы можно обойти. Политическое, по выражению Карла Шмитта, всегда содержит в себе возможность конфликта, никакая институциональная инженерия не способна полностью устранить эту возможность, не устранив саму свободу.
Но между признанием неустранимости конфликта и фатальным принятием войны как неизбежности существует огромное пространство для политического манёвра. История Польши, Армении, Ирландии, Южно-Африканской Республики показывает, что народы способны переживать самые глубокие катастрофы и восстанавливать себя из пепла. Но цена этого восстановления измеряется поколениями страдания, которых можно было бы избежать, если бы решения о насилии принимались не в герметичных кабинетах, а в пространстве публичного разума. Необходимо, чтобы волюнтаристское решение о нападении стало не героическим актом исторической воли, а банальным уголовным преступлением, за которым следует скамья подсудимых.
Свидетельство о публикации №226111402326
Это как самовоспроизводящаяся петля.
С уважением,
Анна Филимонова 15.11.2026 01:14 Заявить о нарушении
Владимир Гаврук 15.11.2026 02:01 Заявить о нарушении
Причём неподьёмных и инерционных из-за своей неоднородности и предрасположенности к энтропии.
Анна Филимонова 15.11.2026 02:11 Заявить о нарушении
Владимир Гаврук 15.11.2026 20:16 Заявить о нарушении
И - нет, на полигоне я его не видела.)
Анна Филимонова 16.11.2026 00:45 Заявить о нарушении