Двадцать метров

Сорок лет Геннадий Матвеевич засыпал под шахту. До неё было двадцать с небольшим метров, если считать от пола вниз. В первом часу под домом шёл порожняк, и на плите отзывалась крышка эмалированной кастрюли. Когда забои шли под их улицей, ближе к двум палили: толчок в пятки, стакан в серванте. Жена, пока была жива, по отпалке переворачивалась на другой бок и не просыпалась.

Сам он тридцать один год отъездил там же на машине, возил сланец от лав к подъёму и знал, под чьим огородом какая стрелка.

Крайняя смена на Десятой вышла на-гора в конце октября. До конца года внизу ещё работали: резали железо, грузили на платформы и увозили на Глубокую. Путь под их улицей сосед Валера снимал сам, в ноябре. Последние ушли перед самым Новым годом. Остались насосы. Их обещали заглушить в феврале, а вход после этого залить бетоном.

В январе он перестал спать. Лежал и слушал, как щёлкает, остывая, печь. Он вставал, пил воду, трогал зачем-то крышку кастрюли. Кастрюля стояла на плите с девяносто шестого года, он в ней ничего не варил. По ночам на Десятой и раньше ничего не было слышно, кроме шахты, а теперь не стало слышно и её.

На пятый день он сходил к шахте. Дорогу до самых ворот разбили грузовики, которые возили железо. Снег на ней был светло-рыжий, почти ржавый, а по обочинам лежал белый. Дверь конторы была на цепи, и через окно он разглядел доску: одни гвозди, ни одного жетона. У насосной курил дежурный, Эльмар Кютт, из слесарей. За двадцать лет Геннадий Матвеевич выучил у него слов десять.

— Tere, Матвеич.

— Тере. Внизу есть кто?

— Кто там будет, — сказал Эльмар. — Там и света нет.

На девятую ночь снизу свистнули.

Один длинный. Он сел в кровати и взял с табуретки будильник. Стрелки светились: четверть первого. Он так и сидел с будильником в руке. Без десяти час свистнули два длинных. Он ждал толчка в пятки и смотрел на сервант. Стакан не звякнул, и до утра больше ничего не было.

Утром он сообразил, что ни разу не слышал сигналов дома. Отпалку слышал, состав слышал, а свисток сквозь двадцать метров известняка не проходит. И между сигналами вышло тридцать пять минут, как раз зарядить забой. Обдумал это и решил, что почудилось.

На следующую ночь повторилось минута в минуту: в четверть первого один длинный, без десяти час два длинных, потом тишина.

Днём пришёл Димка, соседский, двенадцати лет. Он носил ему воду от колонки, пока родители паковались: Валера с Любой уезжали в Таллинн. Валера был на демонтаже до последнего дня и теперь продавал дом, который никто не покупал.

— Дядь Гена, а вы ночью слышите? — спросил Димка. — Свистит кто-то. Папа говорит, ветер в трубе.

— Это сигналы. Взрывник подаёт. Один длинный — уходи из зоны, заряжаем. Два длинных — взрываю. Три коротких — отбой.

Димка подумал.

— А зона — это где?

Геннадий Матвеевич открыл рот и не ответил. Зону считают от заряда. Где заряд, он не знал.

Ночью он спустился в подпол с табуреткой и сидел там в ватнике среди банок. Внизу свисток был не громче и не ближе. Шёл он сразу отовсюду, одинаково, будто свистели под всей улицей. По выработке звук так не ходит.

Зато через неделю он понял, почему нет отбоя, и успокоился: отказ. Заряд не сработал, сидит в шпуре. При отказе отбой не дают и в забой никого не пускают, пока взрывник сам не сходит и не посмотрит; бывало, ждали до полсмены.

Так и шло до февраля. В среду Геннадий Матвеевич сам пошёл за водой. У колонки Люба ждала очереди, а Сальме, вдова маркшейдера, из дома через дорогу, набирала ведро. Он спросил, слышат ли они по ночам.

— Это Шубин, — сказала Люба. Она была из Макеевки. — У нас говорили, он по пустой шахте хозяином ходит.

— Это у вас так, — сказала Сальме. — Мой муж всю жизнь чертил эту шахту. Там всё есть на плане. Там только… Не знаю, как это по-русски. Pohjavesi.

Из этого слова он знал половину: vesi, вода.

— Какая вода? Насосы-то ещё работают.

Сальме взяла ведро и перешла дорогу.

Валера зашёл проститься одиннадцатого февраля, в пятницу. Сказал, что насосы глушат сегодня в ночь, он говорил с Эльмаром. Механик думает, что зальёт за считаные дни, под самую кровлю. Пять насосов так и оставляют внизу, вытаскивать дороже. И лаву оставили нарезанную, готовую, бери и руби.

— Жалко лаву, — сказал Геннадий Матвеевич.

— Ты бы тоже ехал, Матвеич. К дочке, в Нарву.

— Съезжу. Отбой дадут — и съезжу.

Валера посмотрел на него и ушёл грузить.

К вечеру улица стояла тёмная. У Валеры окна голые, дальше два дома пустые с осени. Свет горел только у Сальме. В семь он вышел к калитке. Над шахтой светил один фонарь, у насосной. В девять он увидел через окно, как фонарь погас. Он протопил печь, проверил, ровно ли стоит кастрюля, и лёг одетым.

Один длинный пришёл в четверть первого. Он взял с табуретки будильник. Без десяти час пришли два длинных.

Потом толчок: в пятки, как раньше, только дольше и глуше, словно ударили в воду. В серванте звякнул стакан. На плите коротко отозвалась крышка.

Он лежал с будильником на груди. Раньше чем через полчаса после отпалки в забой не ходили: пока взрывник выйдет из укрытия, пока проветрится. В двадцать минут второго свистнули три раза, коротко.

Он улыбнулся в потолок: отбой. Сходил, значит, взрывник, посмотрел. Можно заходить.

Крышка задребезжала снова. Мелко и ритмично, с тем перестуком на стыках, который он до пенсии слушал из кабины. Шёл состав. По чему шёл, он даже думать не стал.

Порожняк проходил под домом за полторы минуты. Этот шёл уже четвёртую. Дребезжание делалось крупнее, кастрюля поехала по плите к краю.

В подполе зазвенели банки, одна о другую. Потом звякнуло кольцо на крышке подпола.

Он встал и придержал кастрюлю рукой.


Рецензии