Наш великий непревзойденный буфет. Глава 6

НАШ ВЕЛИКИЙ НЕПРЕВЗОЙДЕННЫЙ БУФЕТ
Глава VI.
 Всё дальше и дальше

    Как я не раз уже говорил, странная эта жизнь. Вернее, странны в ней люди. Иной человек, отчаянный, путешествующий по горам, видевший диких зверей и огромные обрывы — не боится ни Бога ни чёрта, но трясётся и потеет, когда нужно сказать пару слов какой-нибудь Габриэлле.

       До ужаса трясутся у него коленки, когда он читает (по бумажке!!!)  какую-то праздничную речь.
   
      Иной же человек наоборот, настолько деловит и болтлив, что его стараниями можно было бы Советский Союз переименовать в Союз Лягушек, если бы он только зашёл в кабинет генерального секретаря и принёс бы ему тортик. "Союз Лягушек" бы непременно появился.  По телевизору моментально объяснили бы, что это важно и нужно, что Лягушка — это гораздо более важный символ, чем медведь,  вспомнили бы сказку про царевну Лягушку — и весь народ принял бы это с благодарностью. Да и что спорить, всё равно наше мнение никто не спрашивал.

      Союз Лягушек был бы, я клянусь вам своей головой. Но просто такая глупость никому в голову не приходила.
    
       Самое странное, что такому человеку верят. Он может нести глупейшую чушь, он может уверять вас, что партия решила что в этом месяце постановлением правительства дважды два будет не четыре, а пять.
     И глядя как он с достоинством объясняет вам важность события, вам захочется ему поверить...

      — Но ведь дважды два — ЧЕТЫРЕ!!!! — кричит ваш разум.

       А, какая разница... Хоть десять. Лишь бы слушать его обещания и верить в них. Вернее, даже не верить. А чувствовать в душе, что всё спокойно и хорошо. Что есть такой человек, который всё решит. Которого просто приятно слушать, потому что он не орёт, не матерится, не говорит тебе:
   
      — Ну ты! Дветыщивторогодов! А ну давай, пошёл, хватит "пердоучать"! (поучать)

       Послушаешь такого болтуна и елей по душе растекается. Да уж лучше я поверю, что 2;2=5! Да бох да с ним!
      Лишь бы нормальный человек был, а не эти хамы и гопники.
      Как же хитры эти политики!

      Но эта странность касается и простых людей тоже.

       После удачного выступления в Доме Культуры и в "Доме Лягушек", Лягушкин совершенно перестал беспокоиться. Он плыл на лодке, ловил рыбу на самодельный крючок, жарил её на костре и двигался дальше.

      Поскольку он блестяще разбирался в технике, то в деревнях его приветствовали с большим восторгом. Починит какой-нибудь лодочный мотор, или проводку в доме поправит — и плывёт себе дальше с целым ворохом подарков.

      А местные жители только уши развешивали от его рассуждений про квензисы и квакензисы.

      Уже две недели он шёл вниз по течению. Речка из маленького ручейка, превращалась в огромную, полноводную реку,  коровы на берегах уверенно мычали, приветствуя бесстрашного Лягушкина.

      Странная эта жизнь. Порой что-то вчера маячило перед глазами так часто, что никто и значения этому не придавал, а сегодня... Пойди найди!!!

      Ни в телефонных справочниках, ни в каких данных о переписи, никакого Лягушкина, естественно не было.

     Был Иннокентий Лягушонков, но ему было уже 86 лет. Был Иван Лягушкин, но он в Бобровинске никогда не появлялся.

        Но самое странное и непонятное произошло внезапно с Будапешкиным.
      Его вызвал один человек, вернее сказать одно официальное лицо. Будапешкин говорил, что с удовольствием бы сказал, что это за лицо, да только опасался, что ему это не понравится, а потому умолчал об этом. Всё что касается важных персон и высоких кабинетов — а ну их! Лучше ничего про них не говорить. А то неизвестно, что они вздумают, когда случайно узнают. Правда, когда-то вроде, он случайно сказал, что его фамилия была Коричневенко...

          Ранним утром, истерично, как кошка с отдавленным хвостом, заверещал телефон.

       В трубке раздалось:

      — Скажите, а у вас не ночует ли часом товарищ Будапешкин?

      Любовь Михайловна, едва слышно промолвила:
   
      — Да, это так...
 
      — У меня к вам очень серьёзный разговор, товарищ Будапешкин.

     Будапешкин, насмерть перепуганный, натянул брюки, и поехал, оставив на тумбочке свои золотые часы, которые, как он всегда говорил, подарил ему лидер КНДР.

     Больше Будапешкин никогда в этой квартире не появился. Часы остались лежать на тумбочке, покрываясь пылью.

      Пока наконец, когда грянули 90-е, Любовь Михайловна не отнесла их на барахолку за сущие копейки. Именно с них, тем самым квензисным методом, удалось считать эту историю. Кое что ещё удалось услышать от него самого, если конечно, можно ему верить.

       По словам Лягушкина, которые он тоже неизвестно где услышал, Будапешкина вызвал некий Константин Коричневенко, и приказал ему забрать заявление на Лягушкина.

     — Видите ли, это я сделал Ыаышкина великим поэтом. Да, он пишет чушь, но как вам сказать. Он пишет правильную чушь. Позитив, унитаз....Уж лучше так. А то появится слишком умный поэт... Начнёт задавать вопросы...

     Будапешкин выпучил глаза:

     — Я не смею с вами спорить. Ни в коем случае. Но — Вы сделали великим поэтом Ыаышкина??? Этого идиота?
   
    — Да. Так надо. Даже сам с ним ездил поначалу...Уж лучше пусть будет позитив и унитаз. А то представляете... Поднимет какую-нибудь остросоциальную тему... А кто виноват? Почему эта тема до сих пор такая остросоциальная? Что никакого перца не надо? Будапешкин? Или может быть Коричневенко? Сами-то подумайте.

    —  А может его... того... этого Лягушкина?

     — Того, — презрительно передразнил Коричневенко, — ты совсем дурак что ли? Сразу пойдут толки, а почему, а кто, а вот был такой великий и весёлый поэт, а власти тупые и гнусные его убрали... Эх ты! Пешкин-Будапешкин...

    — Ну а может просто запугать его?
    — Не думаю. Если он не боится нести такую ерунду, что прибыл из будущего, то вряд ли он чего-то испугается. А вот растрещать на весь мир, что кто-то пытался его запугать, это сколько угодно.

     — Ну и что ж, позволить ему дальше взрывать буфеты?

    — А почему Вы в такой поздний час были в фуфете? Хвастались перед Любовь Михайловной?

    — Это здесь вообще не при чём!

   — В любом случае, был дым, темнота, кто-то пробежал. Точно ли это был Лягушкин? Могли и ошибиться...
 
     — Я знаю!!! Это точно был Лягушкин!!! — закричал Будапешкин во весь голос.

      — Да здоровы ли вы? Я же Вам объясняю уже полчаса: Ыаышкин это символ нашего времени. А тут его друг взрывает буфеты.... Нет. А Лягушкин сам от него отстанет. Слишком уж они разные. Но пока он с Ыаышкиным читает стихи, нельзя его трогать... Да и вообще... Затем ли вас поставили на такую должность, чтобы вы хвастались своими невероятными идеями? А потом — бубух!!! И буфета нет. А ведь там и раньше был буфет. С вазами у входа. В гораздо более красивом стиле, чем этот стеклянный прямоугольник. Летом в нём хорошо, а зимой? Задубеете. И вообще, кто всё это придумал? Благоустройство в Ломтикове? Это старинная усадьба, а вы лезете со своим благоустройством...

     Будапешкин вышел на улицу потный и опустошённый. Это был уже не Будапешкин, а какой-то мешок, наполненный не то навозом, не то манной кашей..
    
      Говорят, что больше его никто не видел ни в Ломтикове, ни где-то поблизости. Также были слухи, что после этого он стал заведовать как раз тем самым "клубом лягушек" в Бобровинске, но сами понимаете. Слухи это всего лишь слухи.

    
......

      Лягушкин шёл себе и шёл на самодельных вёслах... Он думал уже, что доплывет до моря. А если уж ему и удастся вернуться в своё время, то что, собственно спешить?

      Наконец, река стала настолько настолько огромной, что не видно было уже другого берега.

      Не всякая птица долетела бы до её середины, а которая долетит, та и шлёпнется...

     До чего всё-таки прекрасны речные пейзажи!  Зелёные холмы, маленькие домики, теснящиеся испуганным стадом; коровы ходят по берегу и мычат, всю искренность, всю душу  свою вкладывая в своё мычание.

      Среди этих бескрайних лугов, у небольшой рощи, решил он причалить к берегу, развести костёр и пообедать. Вдалеке, на возвышенности, словно видение, в дрожащем горячем воздухе стоял какой-то город.

       Внимание Лягушкина, однако привлекала какая-то деревянная конструкция, по виду совсем новая. Уж очень она была непохожа на покосившиеся заборы и туалеты...

         Чуть дальше толклась небольшая толпа, по-видимому, приехавшая на экскурсию, слегка полная женщина указывала руками куда-то в сторону леса, произнося фразы, смысл которых невозможно было уловить, лишь отдельные слова иногда приносил ветер.

     Но откуда такой знакомый голос?

    Однако, надо было раздобыть дров. Иннокентий Лягушкин отправился под деревья, смотря под ноги, чтобы не дай бог не наступить в лепёшки, столь щедро раскиданные коровами...
    Когда он уже поджёг костёр, у него неожиданно над ухом раздалось:

     — Вы с ума сошли!!!

    — Эвелина! Вы всегда будете меня так приветствовать?

     — Я вообще не хотела вас приветствовать. Но общественность заставляет. Это просто свинство!!! Мы с Ыаышкиным весь Бобровинск обыскали, а он тут плавает на лодках.

    — Ну так вот и объясните своему Ыаышкину... Что это он послал меня к чёртовой бабушке.

    — Что я должна объяснять? Он же идиот, этот Ыаышкин. Он ни одного слова слышать не хочет. Но Вы! Вы-то как можете так делать? Я просто взбешена. До глубины души. Я думала, что вы действительно поэт, а вы...

     — Простите, я не предпогал, что это вас так обидит...  Я ведь всего один раз прочитал своё стихотворение...

     — Да причём тут я?  Вы же не понимаете! Вы действительно можете поднять нашу культуру!  Вы же действительно можете! А этот Ыаышкин? Ну он же дурачок! Что он пишет? Унитаз, как много в этом звуке!!! Вы действительно можете нас спасти! Не меня, не Ыаышкина! А всех нас!  Ведь мы же тухнем и дохнем, с такими деятелями как Ыаышкин! Они же такую чушь несут. А потом кто-то обязательно возьмёт и скажет: ну вот он, ваш социализм, вот оно ваше светлое будущее! Бред собачий! Ведь они так и говорят: в гробу мы это видели! В гробу! Для того я трясусь в этих автобусах чёрт знает в каких углах, встаю порой в шесть часов, для того еду ни свет ни заря в какой-то Захрюканск, чтобы слышать ЭТО! В гробу они видали! Эх Вы! Лягушкин, Квакушкин...
 
     Голос её дрогнул, и она вынуждена была замолчать.

     Лягушкин грустно опустил голову.

     — Ну а это правда? — как ни в чём не бывало, спросила Эвелина.
     — Что правда?
     — Что вы буфет взорвали?

      На Эвелину был устремлен пронзительный взгляд.  Это был уже не тот Иннокентий Лягушкин, что трясущимися руками ладил прибор для того, чтобы из праздного любопытства посмотреть фильм про буфет из старых времен. Это был взгляд человека, познавшего мрак и свет. Человека, прошедшего через очень многое.  Но не озлобившегося, не считающего всех свиньями, а напротив, воспринявшего истинно  буддийское спокойствие. Не злой, но крайне удивлённый. Он посмотрел как учитель на маленькую отличницу, которую неожиданно застал за подкидыванием петард в унитаз.

      — Я???... Взрываю буфеты???....

      Эвелина даже покраснела от такого вопроса.
     Секунду они смотрели друг на друга безмолвно, а потом дикий, безудержный хохот разнесся по окрестным лугам. Долгий, истошный хохот, заставивший даже коров испуганно и недоуменно озираясь, отходить подальше от реки.

     Я!!!! ВЗРЫВАЮ БУФЕТЫ!!! ВОТ ЭТО НОМЕР!!! Нет, ну это просто что-то фантастическое....... ХАХАХАХАХАХАААААААА БУФЕЕЕЕЕТЫ.....

    
       Но всякой идилии приходит конец. По тропинке сверху пришёл Григорий Ыаышкин и сразу же загнусавил:

      — О! Явился, не запылился! Что вы тут ржёте как лошади? Ну что, путешественник наш...

     — Эх, Григорий Михайлович... — впервые произнес Лягушкин свою известную фразу, — не успели прийти, уже нахамили. Вы как Жириновский. Ни о чём ни спросили, а он уже начинает орать.

    — Какой ещё Жириновский?

     — Ах да... Да был такой, — отмахнулся Лягушкин, в одной партии...
     Сам он даже не мог сообразить, родился ли Жириновский к тому времени, как он попал в прошлое через квензисный считыватель.

     — У нас и есть одна партия!

    — Да нет... В шахматы мы играли одну партию, — тут же соврал Лягушкин.

      — Так вы ещё и в шахматы играете, — взгляд Эвелины начал приобретать характерный охотничий блеск.

    — Играю, но плохо, — тут же сказал Лягушкин. Играл он очень хорошо, но не хватало ещё, чтобы его назначили в шахматный клуб от города Бобровинска.

    — А почему он собственно, начал орать? — любопытство Ыаышкина всегда было его самой раздражающей чертой.

    — Да он поставил ладью под удар пешки, — тут же придумал Ыаышкин, — ну а я ему и говорю: может не сто-оит?

    — А он что?

    — Ну а он... Разволновался видимо. Ставит уже ферзя под ладью. Ну я ему опять говорю: может не сто-о-оит? Ну и тут он как начнёт орать: Это же ненормальный человек! Шизоид! Ему что ни скажи, а он может не стоит, может не стоит!!!

    — Ну и что?
   — Да ничего. Опрокинул шахматы и ушёл. Через год правда опять встретились,  — ещё увереннее продолжал врать Лягушкин, — спрашивает: ну как дела? А я говорю, да так! Так как-то всё! Он сказал что хочет сыграть со мной в шахматы
    — Ну а вы?
    — Ну а я и говорю: может не сто-о-оит? На том всё и кончилось.

      — Ну вы интере-есный челове-ек, — передразнила Эвелина.

      Странное чувство испытал Лягушкин в тот момент. С одной стороны он понимал, что нужно срочно искать квензисные устройства и заканчивать эту идиотскую экспедицию.
    
     Но с другой стороны, ему жаль было расставаться с Эвелиной.

       Поэтому, изобразив на своём лице некую снисходительность, он промолвил:

    — Так уж и быть, прочитаю вам что-нибудь, на ваших "днях лягушек"!!

     — Ураааа! — закричала Эвелина, а Ыаышкин, странно подпрыгивая, выкрикивал:

    — Ыаы! Ыаы!

    Уже вечером, в сияющем лампами зале он торжественно произносил;

      Стихотворение о заброшенном буфете в одном  парке на окраине города... А впрочем, это неважно. Не хочу позорить этот город. Итак:

      О мой буфет! Заброшенный, суровый...
Стоит в молчаньи навсегда ушедших лет!
Под солнцем и дождем всегда и снова
Стоит навек заброшенный буфет!

Как Парфенон, величествен и светел,
И также бесполезен и уныл...
Скажи, буфет, о, кто бы мне ответил,
Кто веселился здесь, смеялся, ел и пил?

Захаживала ль милая толстушка,
Чтоб скушать здесь румяный пирожок?
Но время рушит стены, словно пушка,
И наш буфет то вынести не смог...

Крошится на куски и и год от года
Все больше трещин, больше страшных дыр!
Лютует нестерпимая погода
Крошит и ест, как мыши гложут сыр.

А некогда, столь радостен и весел
Буфет стоял и радость приносил!
И от народу даже был он тесен!
Служил источником для пополненья сил!

Здесь шутки сыпались, любовь своим сияньем
Здесь озаряла личики девиц!
И где же вы, прелестные созданья?
Нет никого, кроме унылых птиц.

Нахохлясь, удивленно смотрят птицы,
Сидят и смотрят, и ответа нет,
Кто допустил, и как могло случиться,
Чтобы погиб великий наш буфет?