Автобиографическая статья. Эфроимсон, Владимир П

Эфроимсон, Владимир Павлович (1908-1989) - советский генетик

Автобиографическая статья Владимира Павловича Эфроимсона (1908–1989), написанная от его имени
Откуда я родом
Меня зовут Владимир Павлович Эфроимсон. Я родился 21 ноября (8 ноября по старому стилю) 1908 года в Москве — и, что бы ни писали потом о символике судьбы, родился я в доме № 2 по Лубянке, в доходном доме страхового общества «Россия». Через некоторое время в этом доме разместилась ЧК, потом НКВД, потом КГБ. Человек, который дважды в жизни переступал порог следствия, родился в том же доме, где через несколько лет будут пытать людей. Ирония судьбы? Возможно. Но я предлагаю смотреть на это иначе: я всю жизнь жил по соседству со страхом и не научился его бояться.

Мой отец, Павел Рувимович, происходил из семьи духовного раввина, окончил юридический факультет Киевского университета и был крупным банковским специалистом-фондовиком. Мать, Елизавета Марковна Кроль, была сестрой милосердия. Впоследствии отца арестовали как «экономического контрреволюционера» — суд над ним оставил во мне след на всю жизнь: «Я чувствовал себя совершенно опозоренным, ото всех отошёл, чтобы никого не компрометировать». Это было раннее и горькое знакомство с тем, как государство обращается с людьми, которые просто живут и работают.

Я был одарён, как потом говорили обо мне, «редко»: феноменальная память, свободное чтение на всех европейских языках, немецкий — почти как русский (я окончил немецкую школу в пятнадцать лет). Эта способность спасла меня не раз — в том числе на войне, где я работал переводчиком.

Университет и первое изгнание
В 1925 году я поступил на биологическое отделение физико-математического факультета Московского университета — на кафедру экспериментальной зоологии Николая Константиновича Кольцова. Это была золотая пора советской генетики: рядом со мной были Кольцов, Четвериков, Завадовский, Садовникова-Кольцова, Роскин. Генетика увлекла меня на всю жизнь.

В 1929 году началась кампания травли «неугодных» профессоров-генетиков. На общем собрании университета, в присутствии ректора Вышинского, двадцатилетний студент Эфроимсон был единственным, кто выступил в защиту профессора С. С. Четверикова, которого «за сочувствие меньшевикам» выгоняли из университета. Четверикова защитить не удалось — его арестовали и выслали. А меня исключили из университета. Это было моё первое политическое поражение и, как я теперь понимаю, первое политическое достижение: я впервые выбрал человека и правду вместо благонадёжности — и выбрал, не колеблясь.

Наука: рентгеновские лучи, мутации и генетика человека
Кольцов не оставил меня: он устроил меня в Государственный рентгеновский институт, в лабораторию Завадовского. Потом я работал в Тбилиси, в Закавказском институте шелководства, где за короткие годы опубликовал около десяти статей — о действии рентгеновских лучей на мутации дрозофилы, о новом гене в Y-хромосоме, о трансгенационных процессах. Потом был Ташкент, потом станция шелководства в Мерефе, под Харьковом, — потому что мои генетические занятия уже были «неправильными», и единственным убежищем оставался шелкопряд. Кстати, именно тутовый шелкопряд станет темой и моей кандидатской (1941), и докторской (1947) диссертаций — я стал одним из крупнейших специалистов по его генетике и селекции.

В 1932 году я совершил свою самую яркую научную работу. Тогда я сформулировал принцип равновесия между скоростью мутационного процесса и скоростью отбора в популяциях человека — и на его основе предложил способ оценки частоты мутирования рецессивных сублетальных генов у людей. Это было решением проблемы, которую никто передо мной всерьёз не ставил: как измерить темп мутаций в человеческих генах, если нельзя ставить эксперименты на человеке? Грядах данных по мутациям у дрозофилы и статистике по человеку хватило, чтобы вывести закономерность. Открытие высоко оценил Герман Мёллер — будущий нобелевский лауреат, работавший тогда в СССР. Позже выяснилось, что аналогичную формулу одновременно получил Дж. Б. С. Холдейн, и приоритет публикации остался за ним; я никогда не вёл счётов по этому поводу — наука не терпит ревности, она терпит только проверку.

Первый арест: 1932
В декабре 1932 года меня арестовали — по делу так называемого «Вольного философского общества» (по делу № 1000/109 тогда взяли тридцать пять человек, среди биологов — Гофман, Кадошникова, Бобров, Ферри). От меня требовали доноса на Кольцова. Я доноса не написал. 15 мая 1933 года Особое совещание при Коллегии ОГПУ приговорило меня к трём годам лагерей — в Горной Шории, в Кемеровской области.

Есть эпизод, который я вспоминаю с некоторой гордостью. Следователь кричал мне: «Да знаете ли Вы, где находитесь?!» — а я ему ответил: «Знаю. Я дома, а вы?» Это была не храбрость — это была моя непонимающая дерзость, которая стоила мне многих лет. Но я рад, что сказал именно это: иногда в человеке нужно, чтобы что-то осталось, что не подчиняется страху.

В 1935 году меня освободили. В 1937-м меня уволили из института «за выступление в защиту менделизма-морганизма», а осенью того же года вновь обвинили в «антисоветской деятельности» — дело закрыли за отсутствием состава преступления. Так я жил между молотом и наковальней — и, как ни странно, продолжал работать: в те годы я написал книгу о генетике шелкопряда, которую потом уничтожили, вместе с выведенными мною чистыми линиями.

Война: от лаборатории к крови
В мае 1941 года я защитил кандидатскую диссертацию — за несколько дней до начала войны. Осенью 1941-го я оказался в группе биологов Харьковского университета, которых спешно переучивали на врачей-лаборантов. Меня довели через Тамбов и Вольск до Саратова, где мне предложили демобилизоваться. Я отказался: остался в действующей армии.

С 1941 по 1945 год я служил в составе 49-й, а затем 33-й армии 1-го Белорусского фронта — старшим лейтенантом, потом капитаном медслужбы. Я был эпидемиологом, санитарным врачом, переводчиком, участвовал в работе фронтовой разведки. За войну я был награждён орденом Красной Звезды и орденом Отечественной войны II степени.

Но была одна страница той войны, о которой я не могу не рассказать — потому что именно она определила мою судьбу на следующее десятилетие. В феврале 1945 года я написал командованию рапорт о случаях насилия над немецкими женщинами и детьми со стороны советских солдат. Я сделал это не из враждебности к своей армии — а потому что то, что я видел, было для меня недопустимо. Я написал это как медик и как человек. Я знал, что это может стоить мне свободы. Так оно и вышло.

Лысенко и моя «докладная записка»
В 1946–1948 годах я преподавал в Харьковском университете. В 1947 году защитил докторскую диссертацию по проблемам эволюционной генетики и селекции шелкопряда — но утверждение ВАК не состоялось: степень мне в итоге вернули только через пятнадцать лет, в 1962-м. А в 1947 году меня уволили из университета — за перевод и распространение среди студентов статьи Феодосия Добжанского, где он разбирал одну из лысенковских «теорий».

Оставшись без работы, я сделал то, что считаю своим главным интеллектуальным поступком: собрал весь корпус лысенковской литературы, проанализировал все «новаторские» положения этой школы — и написал фундаментальный труд на триста страниц: «Об ущербе, нанесённом СССР новаторством Лысенко». Послал его в отдел науки ЦК партии. Я не питал иллюзий о судьбе этой записки — я понимал, что она может мне стоить всего. Но я знал: если я промолчу, — а я знал генетику лучше, чем многие, — никто не скажет им правду.

Второй арест: 1949–1955
В мае 1949 года меня арестовали — по обвинению в «дискредитации Советской армии» за тот самый рапорт 1945 года. В 1951 году я был приговорён к десяти годам заключения — в Джезказган, в Степлаг. Десять лет лагеря.

Там я работал не по специальности: я был на работах, от которых не спасала наука и не спасала репутация. Я выжил — не благодаря ей, а благодаря тому, что умел жить в самых страшных условиях и не терять себя. В 1955 году меня освободили с ограничением прав, в 1956-м амнистировали, а 31 июля 1956 года я был реабилитирован.

Есть человек, который связал мою судьбу с судьбой целого поколения: Александр Исаевич Солженицын включил меня в число 257 «свидетелей Архипелага» — тех, чьи рассказы, письма и мемуары он использовал при создании «Архипелага ГУЛАГ». Я считаю это признанием не моего мужества, а моего несчастья: я просто был там, где я был, и рассказывал, что видел.

Возвращение в науку
С 1956 по 1961 год я работал библиографом в Библиотеке иностранной литературы. Мне было пятьдесят лет, и я сидел над карточками — человек, который к этому моменту сделал самое яркое открытие в генетике человека в своей стране. Но я не жаловался: я делал то, что мог. И, кстати, вместе с моей женой Марией Григорьевной Цубиной, психиатром и учёным-медиком, подрабатывал реферированием в «Реферативном журнале». Так, шаг за шагом, я возвращался в науку.

С 1961 года я стал сотрудником Института вакцин и сывороток имени Мечникова, в лаборатории генетики иммунитета. В 1962 году мне вернули докторскую степень. В 1964 году вышла моя книга «Введение в медицинскую генетику» — первая в стране монография по генетике человека; она положила начало возрождению этой науки в СССР после лет лысенковского запустения. В 1965 году я был удостоен медали Менделя — международного признания, которое для меня было слаще всех государственных наград. В 1967 году я получил звание профессора и возглавил отдел генетики Института психиатрии; там я работал над наследованием психических болезней — наш труд «Генетика олигофрений, психозов и эпилепсий» (1978) стал одним из итогов этой работы. С 1976 года и до конца жизни я работал в Институте биологии развития АН СССР.

Генетика гения, этики и альтруизма
В последние десятилетия моя мысль ушла дальше медицинского генетики — в самую спорную и самую дорогую мне область: генетику человека в её связи с культурой, интеллектом и нравственностью.

Я выдвинул идею, что выдающиеся таланты и гении, как правило, несут в своём генотипе факторы «внутреннего допинга» — биохимические особенности, резко повышающие психическую и интеллектуальную активность. Я размышлял о том, что разные формы гениальности могут быть связаны с разными состояниями организма — и что потенциальных гениев рождается в тысячу раз больше, чем реализовавшихся. Социальная среда, писал я, — это фильтр, который пропускает лишь ничтожную долю того, что могло бы расцвести.

В 1971 году в «Новом мире» вышла моя статья «Родословная альтруизма» — попытка объяснить, откуда в человеке берётся бескорыстная забота о другом, как она складывалась в эволюции и почему она — не просто воспитание, а нечто, укоренённое глубже. Название статье дал не я — его придумал мой редактор, и оно оказалось точнее моего.

Эти идеи не всем пришлись по душе — и в науке, и в идеологии. Но я считал: если биолог боится говорить о человеке как о целом — о гении, о совести, об альтруизме, — биология не выполняет своего долга. Мои книги «Гениальность и генетика», «Педагогическая генетика», «Генетика этики и эстетики» увидели свет уже после моей смерти — и это тоже судьба многих моих слов: я писал их для будущего, а не для своего времени.

Последние годы: голос против страха
В декабре 1985 года в Политехническом музее, на премьере документального фильма «Звезда Вавилова», я выступил с речью, которая обошла тогда всю научную общественность. Я сказал тогда то, что считаю своим долгом: Вавилов, как и тысячи других узников ГУЛАГа, погиб страшной смертью после заведомо ложных обвинений — и, пока не названы поимённо виновники этого страха, «вы не можете, вы не должны спать спокойно. Над каждым из вас и над вашими детьми висит этот страх. Палачи, которые правили нашей страной, — не наказаны». Я был уже стар — мне было семьдесят семь. Но я понимал: если тот, кто дважды прошёл через лагерь, замолчит — то кто тогда заговорит?

Семья и последние дни
С 1938 года я был женат на Марии Григорьевне Цубиной — психиатре, учёном-медике, авторе работ о болезни и творчестве Врубеля. Она стала для меня не только спутницей, но и научным соавтором. У меня не было своих детей; я стал отчимом её дочери. В 1976 году Марии Григорьевны не стало.

Я умер 21 июля 1989 года в Москве, на восемьдесят первом году жизни. Похоронен в семейной могиле на Донском кладбище. Я уходил в годы, когда моё поколение начало, наконец, говорить вслух то, что раньше можно было говорить только в душе.

О методе и принципах
Если бы меня попросили назвать правила, которыми я жил, это было бы так:

Правда дороже карьеры. Я дважды заплатил за это годами лагеря — и не жалею. Ложь в науке и в обществе приводит к одним и тем же катастрофам.
Не пиши доносов. Даже если тебя ломают, даже если кажется, что от одной подписи зависит твоя жизнь. Я отказался — и выжил. Это не правило для всех, это правило для того, кто хочет остаться человеком.
Проверяй факт, а не авторитет. «Новаторство» Лысенко рухнуло не потому, что его опровергла идеология, а потому, что оно противоречило фактам. Наука — это не убеждения, это доказательства.
Не бойся идти в область, где ещё нет карт. Генетика человека, генетика гения, генетика альтруизма — я шёл туда, где не было ни методик, ни внятной терминологии, и строил их сам.
Думай о будущем. Мои главные книги были опубликованы после смерти. Это нормально для науки: ты пишешь для тех, кто придёт после, — и они оценят тебя справедливее, чем твои современники.
Что обо мне помнят
Меня вспоминают как одного из крупнейших отечественных генетиков — человека, который первым в стране оценил частоту мутаций в человеческих генах, написал первую советскую монографию по генетике человека и поднял эту науку из руин после лет гонений. Меня вспоминают и как борца с лысенковщиной — того, кто ещё в конце 1940-х, в одиночку и на свой страх, разложил по косточкам всю «новаторскую» биологию, за которую тогда платили свободой и жизнью. И, наконец, меня вспоминают как человека: солдата, узника, учителя, вечного неудобного собеседника власти, который в свои семьдесят семь лет стоял перед залом и говорил о страхе и о том, что его нельзя прощать.

Если бы я мог оставить после себя один завет молодому учёному, я бы сказал так: не спеши отождествлять себя со своей эпохой. Эпоха — это не ты. Ты — это то, что ты выберешь, когда эпоха потребует от тебя согнуться. И помни: наука спасает не тогда, когда она удобна, а тогда, когда она неудобна.