Адская кухня

Жар в нашем цеху стоял не печной, а спертый, тягучий, точно в бане по-черному, где поддали не на каменку, а прямо на раскаленную совесть. Потолки низкие, закопченные, в подтеках бурой копоти. Вдоль стены — ряд вмазанных в кирпич котлов, и в каждом упревает, булькает, пускает сизые пузыри варево для будущих людских душ.
На мне фартук брезентовый, прожженный искрами да заскорузлый от чужой грязи, в руке — черпак на длинном черенке, а на шее — жетон алюминиевый, потертый: «Технолог 3-го разряда». Выше не выслужишь, да и некуда тут выслуживаться. Не лагерь, не шарашка, а почище будет: срока нет, пайки нет, один только план горит, и горит он вечно.
Подходит ко мне подручный, морда серая, белесая, без бровей, тащит ведомость на утреннюю партию. Листаю я бумагу шершавую, слюнявлю химический карандаш и командую хрипло, привычно, без всякой нутряной дрожи:
— Так. На сорок седьмого закладку делай погуще. Плесни ему жадности два половника, да не с верхом, а с горкой, чтоб до самой гробовой доски чужим куском давился. А на дно сыпани трусости мелкой, щепотки три — пусть на каждом шорохе обмирает, а всё одно гребёт под себя.
Подручный кивает молча, черпает из бочки густую, дегтярную жижу, бухает в котел. Шипит варево, паром в лицо бьёт — пахнет кислым потом, медным пятаком да старым страхом.
— Теперь пятьдесят второй, — веду я пальцем по строке. — Этому жадности не надо, не в коня корм. Этому подлости нацеди, светленькой, прозрачной, чтоб с виду как слеза младенческая, а на вкус — чистый купорос. И хитрости приправь на кончике ножа, чтоб наперёд всех пролезал, да еще и обиженным прикидывался. Сделал? Закрывай крышку, пусть томится, к утру на свет белый вылупится.
Отошел подручный к дальним чанам, звякнул заслонкой. А я остался у крайнего котла. Помешал черпаком вязкую массу, глянул на свое отражение в мутной, жирной плёнке — и вдруг замер. Черпак из рук чуть не вывалился, стукнулся черенком о чугунный край.
Стою я в этом чаду, смотрю на свои руки в въевшейся копоти, и впервые за Бог весть сколько лет шевельнулось под рёбрами что-то забытое, живое, острое, как ржавый гвоздь. Откуда я здесь? По какой такой разнарядке поставили меня у этих котлов людское нутро бодяжить? Ведь не бесом я родился, не из серой этой глины слеплен. Была же у меня и фамилия, и шинель, и хлебная карточка, и снег под сапогами хрустел...
Прислонился я спиной к теплому кирпичу печи, прикрыл глаза — и сквозь смрад горящей серы потянуло вдруг совсем другим запахом: мокрой махоркой, прелой овчиной и стылым железом. Всё вспомнилось. До последней крошки.

Зима тридцать третьего года в Рязанской области выдалась лютая, скрипучая, но у нас в райотделе ОГПУ в подвале топили жарко — дрова у раскулаченных брали сухие, березовые. Я тогда ходил в оперуполномоченных, среднее звено: не начальник, но и не рядовой конвойный.
Своя комната внизу, стол, чернильница-непроливайка, наган в деревянной кобуре и стопка чистых протоколов.
Тот допрос в начале осени я запомнил до последней половицы. Поздний вечер, за окошком под самым потолком — темень непроглядная, только ветер воет. Ввели ко мне отца Тихона из соседнего села. Старик сухой, легкий, как осенний лист, подрясник на нем латаный, бородища седая, в сосульках, не растаяла еще с мороза.
Усадил я его на табурет посреди комнаты, сам за стол сел, закурил папиросу, пустил дым ему в лицо и начал неспешно, по-деловому:
— Ну что, гражданин бывший служитель культа, будем кончать эту канитель. Хлеб у тебя в церкви зарыт? Где ямы? И кто с тобой в сговоре против советской власти выступал, когда мужики в колхоз идти отказывались?
Глянул он на меня из-под косматых бровей — глаза светлые, тихие, даже злости в них нет, одна только усталость. И говорит негромко, с легкой хрипотцой:
— Нет у меня зерна, сынок. Все до зернышка еще осенью забрали. И против власти я не шел, только за людей молился, чтоб с голоду не померли.
Меня от этого «сынка» аж передернуло. Ненавижу, когда они так — сверху вниз, будто не я здесь власть, а он меня исповедует.
— Ты мне проповеди не читай, — говорю, голос повышая. — У меня сводка есть! Говорил ты на паперти, что колхоз — это антихристово изобретение? Говорил! Подписывай протокол, не тяни жилы, мне еще троих до утра пропустить надо.
А он только головой качает:
— Не говорил я такого. Лжесвидетельство это, грех на душу брать не стану.
Тут во мне та самая, казенная, привычная злоба и вскипела. План горит, если дела не сдам, а этот уперся, как пень трухлявый. Встал я из-за стола, обошел его, взял со шкафа тяжелую линейку дубовую — специальная у нас лежала, для особо упрямых.
— Ну, коли по-хорошему не понимаешь, — процедил я сквозь зубы, — будем из тебя дурь выбивать.
И ударил. Раз по плечу, другой по спине, потом по рукам, которыми он лицо прикрыть пытался. Хрустнуло что-то глухо под старым сукном.
Старик с табурета свалился на затоптанный пол, сжался в комок, только губы шепчут что-то неслышно — не стонет, не проклинает, а все молится, видать, про себя.
Меня это его бормотание тихое, ровное до белого каления довело. Будто нет меня здесь, будто не я над ним с линейкой стою, а пустое место. Размахнулся я и пнул его сапогом прямо под ребра. Он громко охнул, задохнулся, свернулся еще туже и на минуту замер. Я уж подумал — ну, дошло наконец, сломался. Ан нет: потянул он со свистом воздух и снова еле слышно зашептал свои молитвы.
Обошел я его, встал прямо перед лицом, смотрю сверху вниз — а он лежит в пыли, глаза прикрыты, и все шевелит разбитыми губами. И тут меня словно бес под руку толкнул: врезал я ему носком сапога прямо по зубам. Голова его резко откинулась, удар пришелся страшный, гулкий — кровь так и хлестанула на беленую стену, мелкими красными брызгами пошла. Он закатил глаза, захрипел и медленно поднял дрожащие руки, словно хотел защитить себя от нового удара, да так и застыл.
Меня самого всего колотило, будто в лихорадке. Отступил я к столу, тяжело опустился на стул. В комнате стояла мертвая тишина, только ходики на стене тикали да отец Тихон глухо мычал на полу — кровь густо текла по седой бороде, капала на старый подрясник, собиралась темной лужицей на досках.
И на миг, на одну короткую, пронзительную секунду, сжалось у меня внутри: жалко его стало до слез, до тошноты. Старый ведь совсем, высохший, куда ж я его так... Но в тот же миг я сам себе глотку заткнул привычной, железобетонной мыслью: «А сколько обманутых им дураков носили ему последнее?! Яйца, молоко, хлеб от голодных детей отрывали, этому попу в рясу совали, пока народ пухнет!» Злость эта, как кипяток, тут же ошпарила, выжгла всю жалость без остатка, на место все расставила. Прав я. Классово прав.
Руки мои все еще мелко тряслись. Я вытащил из пачки мятую папиросу, чиркнул спичкой — с первого раза не зажглась, сломалась — со второй прикурил, глубоко затянулся едким дымом и посмотрел на часы. Первый час ночи. Впереди у нас с ним еще целая вечность.
— Поднимайся, — хрипло сказал я, выпуская дым в потолок. — Спать сегодня не будем. Ни ты, ни я. Будем вспоминать, куда хлеб дел.
И так пошел первый день из пяти. Я вызвал конвойного, велел поставить старика в угол, к самой печке, чтоб от жара дурел, а прислониться не смел. Сам сидел за столом, пил крепкий чай из жестяной кружки, курил одну за другой и каждые полчаса задавал одни и те же вопросы: про зерно, про сговор, про фамилии. Стоит ему качнуться, веки смежить — конвойный тычет прикладом под лопатку. Ни воды ему, ни корки, ни минуты забытья. К утру ноги у него отекли так, что сапоги трещали, лицо распухло от моего удара, черная запекшаяся кровь спутала бороду, а глаза все так же смотрели — мутно, устало, но без единой искры страха.
К утру я все же сжалился над стариком — или просто сам вымотался до чертиков — и велел запереть его в пустом колхозном сарае за двором. На дворе только-только начиналась осень, но дни стояли еще сухие, теплые, небо высокое, синее — ничего, решил я, не замерзнет за пару часов, не сахарный.
Сам я пошел в крайнюю хату, где нас с конвойными временно разместили на постой. В горнице пахло кислым тестом и овчиной. Я молча хватил граненый стакан мутного, обжигающего самогона, даже не занюхав рукавом, и, не вступая ни с кем в разговоры, как был в сапогах, завалился на лавку спать. Провалился в тяжелую, душную черноту без снов.
В пять, ближе к вечеру, меня растолкал хозяин. На столе уже дымилась миска пустых щей и лежали два толстых ломтя черного, сырого хлеба. Я снова выпил стакан — нутро приятно обожгло, в голове зашумело, ушла утренняя муть — похлебал горячего и  отправился обратно на допрос.
Отца Тихона уже привели из сарая. Сидел он , сгорбившись, весь в соломенной трухе и засохшей крови. Лицо отекло, один глаз заплыл почти наглухо, седая борода слиплась бурыми сосульками. Имел он такой жалкий, раздавленный вид, что у меня под ложечкой снова противно засосало, и в первую секунду мне тут же захотелось махнуть рукой и отпустить его к чертовой матери. Я ведь и сам, в глубине души, прекрасно понимал: нет и не было у него никакого спрятанного хлеба, обобрали его еще в прошлом году до нитки.
Но тут же в башке щелкнуло, как затвор: не имеешь права. Революционный закон предписывал мне быть безжалостным к врагам трудового народа, а любой поп, каким бы тихим и убогим он ни прикидывался, был самым настоящим, лютым врагом советской власти. Слабину дашь — сам завтра рядом с ним сядешь.
Я отогнал эту бабью мягкотелость, достал папиросу, чиркнул спичкой и закурил, глядя сквозь сизый дым, как отец Тихон снова беззвучно шевелит разбитыми губами, творя свою бесконечную молитву.
— Ну что, гражданин хороший, отдохнул? — спросил я глухо, садясь напротив. — Теперь давай по новой. Кто в селе тебе помогал? Называй фамилии, не греши перед смертью.
Сидели мы так с полчаса в глухой, вязкой тишине. Только муха осенняя билась о мутное стекло да ходики на стене отстукивали секунды. Он молчал, глядя в пол, и я молчал, глядя на него. И от этого молчания во мне поднималась, набухала какая-то тупая, слепая ярость — даже не на него самого, а на всю эту бестолковую, затянувшуюся канитель.
И тогда я решил довести это дело до конца. Раз и навсегда.
Я молча поднялся из-за стола, не спеша расстегнул манжеты гимнастерки, закатал рукава по локоть — открылись белые, крепкие руки с темными волосками. Подошел к старику вплотную и, ничего больше не спрашивая, не тратя зря слов, начал просто бить его. Наотмашь, сплеча, всей тяжестью тела вкладываясь в каждый удар.
Он, как тряпичная, легкая кукла, отлетал от каждого моего замаха — то в одну сторону, то в другую, ударялся спиной о бревенчатую стену, сползал и снова попадал под руку. Он не просил пощады, не кричал, лишь глухо, надрывно хрипел и охал на выдохе, но упрямо ничего не говорил. Он молчал — и я молча, остервенело избивал его, сбивая костяшки пальцев о его острые, стариковские скулы и ребра, пока у самого не загудело в висках и не налились свинцом руки.
Остановился я, только когда совсем выдохся. Дыхание рвалось из груди со свистом, гимнастерка на спине взмокла от пота. Отец Тихон валялся на затоптанных досках мешком — неподвижный, переломанный, в разорванном, черном от крови и пыли подряснике. Лишь грудь его мелко, часто вздымалась.
Я отошел в угол, зачерпнул жестяной кружкой ледяной колодезной воды из ведра, выпил залпом — вода заломила зубы, стекла по подбородку на воротник. Бросил кружку обратно на табурет.
— На сегодня хватит, — буркнул я конвойному, который стоял у двери, отводя глаза в сторону. — Уволоки его в сарай. Пусть отдохнет.
А сам, вытирая тыльной стороной ладони взмокший лоб, поймал себя на одной-единственной, липкой и спасительной мысли: «Ах, если бы он помер этой ночью… Вот бы сдох до рассвета — мне бы завтра не пришлось снова его допрашивать».
На третий день все повторилось точь-в-точь, как по заведенному, проклятому кругу. Снова те же казенные вопросы, снова получасовое, давящее на виски молчание, а потом — слепая, звериная работа кулаками до седьмого пота. И снова вечером, сидя в душной избе за мутным граненым стаканом, я с тупой надеждой ждал рассвета, моля невесть кого, чтобы утром конвойный сунулся в дверь и доложил: «Помер, товарищ уполномоченный, преставился поп».
Но он оказался дьявольски живучим. В чем только теплилась его искореженная, перебитая душонка? На четвертый день его втащили в комнату уже под руки — сам он идти не мог, ноги волочились по полу, как плети. Кинули на доски. Я даже не стал присаживаться к столу, не стал тратить дыхание на пустые расспросы — не говоря ни единого слова, я сразу начал бить его ногами.
Бил остервенело, с каким-то глухим отчаянием. Под сапогом противно, сухо хрустели стариковские кости, хлюпала в разбитом рту кровь, а он только дергался мешком на полу и все не умирал. В какой-то миг меня накрыло такое черное исступление, что я опустился на одно колено, протянул дрожащие пальцы к его тонкой, жилистой шее — готов был просто придушить его прямо здесь, на глазах у остолбеневшего конвойного, лишь бы прекратить это. Но что-то меня вдруг остановило. То ли страх перед расстрельной статьей за самосуд без протокола, то ли ледяное, вдруг пришедшее понимание: задушу — и не я его сломаю, а он меня победит.
Я отдернул руки, как от раскаленного железа, выскочил вон из комнаты и снова пошел в хату. Пил там один мутный, вонючий самогон, стакан за стаканом, ничем уже не закусывая, сидя в темноте и глядя в одну точку, пока нутро не выжгло до самого дна.
Утром пятого дня, едва только рассвело и над селом повис холодный, белесый туман, в дверь моей избы робко, но настойчиво поскреблись. Я распахнул сенцы, жмурясь с похмелья, и замер на пороге.
Во дворе, прямо в стылой осенней грязи, стояли на коленях деревенские старухи в черных платках. Кланялись в пояс, крестились, беззвучно шевеля бескровными губами, и смотрели на меня с такой собачьей, немой мольбой, что у меня под сердцем заныло. А следом, скрипя несмазанными колесами, двое тощих, как жерди, стариков втащили во двор скрипучую подводу. На телеге лежали два неполных, тощих мешка из грубой дерюги.
— Что это еще за представление? — хрипло рявкнул я, щурясь на мешки. — Кто пустил?
Один из стариков, с жидкой клинышком бороденкой, стянул с головы треух, поклонился низко, до самой земли, и заговорил тихим, надтреснутым голосом:
— Это хлебушек, сынок… Возьми. Всем миром собрали, по горсточке, по ложке с каждой избы — последний, до единого зернышка. Только пощади отца Тихона, ради Христа, отпусти ты его с миром. Еле живой ведь он…
Я остолбенел. Молча отступил на шаг назад, в темные сени избы, привалился плечом к косяку. Глядел сквозь приоткрытую дверь на эти два серых мешка, на серые, опухшие от голода лица людей, которые сами через месяц начнут лебеду с корой жрать. Они собрали последнее, обрекая себя, своих баб и своих малых детей на верную голодную смерть — ради кого?! Ради этого полумертвого старика в кровавом подряснике, который им ни сват, ни брат?!
Я медленно поднял свои руки и посмотрел на них. Костяшки пальцев были сбиты в мясо, опухли, запеклись чужой черной кровью и грязью — об отца Тихона сбиты.
«Что же это такое? — застучало в висках, мутно и тяжело. — Неужто просто дурость человеческая, темнота вековая? Или я сам чего-то главного в этой жизни не знаю и никогда не знал?»
Внутри все перевернулось, заходило ходуном, будто земля под ногами поехала. Я шагнул к столу, схватил бутыль, налил полный стакан мутного первача, опрокинул в горло. Не помогло — только жгло нутро, а холод под ребрами не уходил. Налил еще один, выпил залпом, вытер рот рукавом гимнастерки.
«Нет! — ударила в голову пьяная, злая решимость. — Не позволю! Не позволю я какому-то вшивому попу одержать надо мною верх! Сломаю! Все равно сломаю!»
Я рывком толкнул дверь, вышел обратно на крыльцо, не глядя на подводу с зерном, и тяжелым, размашистым шагом пошел через деревню к сараю, где держали отца Тихона. Сейчас я вытрясу из него эту упрямую душонку, до самого донышка вытрясу!
А за моей спиной, поняв всё по моему лицу, старухи в один голос, надрывно, по-бабьи завыли и запричитали — так голосят только по живому покойнику, которого уже не отмолить.
Когда я подходил к бывшему купеческому пятистенку, где в те годы разместили сельсовет и нашу временную оперативную группу, еще издалека увидел у коновязи знакомые рессорные дрожки с застоявшимся гнедым мерином. Сердце екнуло нехорошо — начальство из района пожаловало.
Я вбежал на крыльцо, рванул обитую войлоком дверь и прямо с порога столкнулся с товарищем Кольнышем. Стоял он посреди горницы в потертой кожаной тужурке, с тяжелым револьвером в открытой кобуре на ремне, раскуривал папиросу у окна. Я вытянулся по струнке, поздоровался по всей форме и сбивчиво доложил: мол, так и так, поп упирается намертво, пятый день пошел, а он ни в чем не сознается, и про подводу у двора рассказал, и про старух, что последний хлеб привезли.
Кольныш выслушал молча, только желваками поиграл, покачал головой с усмешкой — мол, долго же ты с одним стариком возишься, мягкотел стал — и бросил коротко:
— А ну, давай его сюда. Живо.
Когда конвойные под руки приволокли из сарая отца Тихона, тот был уже совсем никакой — еле живой, ноги не держат, голова на грудь свесилась, дышит со свистом. Посадили его на лавку, он и на ней не сидит, набок валится.
Кольныш глянул на него прищурясь, поморщился и кивнул мне на стол:
— А ну, дай самогона ему. Нужно, чтобы он в себя пришел, а то с кем говорить-то? С мешком с костями?
Конвойный силой разжал старику запекшиеся, распухшие губы, а я влил ему прямо в глотку полстакана мутного первача. Отец Тихон дернулся, зашелся страшным, булькающим кашлем — выплюнул на пол сгусток черной крови вместе с самогоном, задышал часто, прерывисто.
Тут же позвали земского фельдшера: к счастью нашему, он еще вчера вечером проезжал мимо по волости, заехал в сельсовет заночевать, да по утру уехать не успел. Зашел фельдшер с саквояжем, покосился на нас испуганно, но спорить не посмел. Осмотрел отца Тихона, пощупал его синий, заплывший глаз, достал из футляра тонкий скальпель и осторожно сделал два небольших надреза. Хлынула темная сукровица — и скоро багровый пузырь спал, глаз у старика приоткрылся, мутный, но зрячий.
Как только фельдшер убрался восвояси, Кольныш выгнал из горницы и конвойных. Остались мы втроем: отец Тихон на лавке, я у двери и товарищ Кольныш напротив него, локтями на колени опершись.
— Ладно, надо заканчивать эту канитель, — заговорил Кольныш негромко, почти по-свойски. — Послушай, поп, ты меня слышишь?
А у отца Тихона от самогона голова кругом шла, плыло все перед глазами: шутка ли — пятый день ни крошки во рту, ни капли воды, а тут полстакана огненного первача в пустой желудок, кого хочешь с ног свалит. Мотался он из стороны в сторону, будто в беспамятстве. Я схватил со стола жестяную кружку, зачерпнул из кадки и с размаху окатил попа ледяной колодезной водой.
Старик вздрогнул всем телом, судорожно втянул воздух, встряхнул мокрой седой бородой и начал понемногу приходить в себя. Посидел так еще с полчаса в тишине, отдышался — и наконец смог говорить.
Кальныш не стал орать и кулаками махать, как я. Он достал из портсигара папиросу, не спеша размял ее пальцами, прикурил от спички и присел на корточки прямо перед лавкой, чтобы глаза в глаза глядеть.
— Вот что, гражданин Тихон, — заговорил он тихо, даже почти ласково, но от этого голоса по спине холодком потянуло. — Мой помощник тут человек молодой, горячий, все по-солдатски норовит: кулаком да сапогом. А я человек старой закалки, я цену жизни знаю. Тебя ведь бить больше никто не станет. Смысла нет. Ты уж одной ногой там, куда всю жизнь паству свою провожал.
Отец Тихон тяжело, со свистом втянул воздух, приоткрыл  глаз и посмотрел на Кальныша. Взгляд у него был мутный, измученный, но ясный.
— Чего же тебе надобно, начальник? — просипел он едва слышно разбитыми губами. — Все одно ведь убьете.
— Убьём, — легко согласился Кальныш, пуская дым в сторону. — Тут ты прав, поп. Пощады тебе не будет. Вопрос только в том, один ты в яму ляжешь или прихватишь с собой тех дураков, что сейчас у крыльца на коленях стоят.
Старик вздрогнул, попытался выпрямиться, но только застонал глухо.
— Они-то при чём? — выдохнул он. — Старики да бабы немощные... Последнее ведь отдали,  с голоду же пухнуть...
— А при том, — жестко отрезал Кальныш, и вся ласковость вмиг слетела с его лица, осталась одна голая сталь. — Коли ты зерно укрыл — значит, не один действовал. Значит, они твои пособники. Кулацкие подпевалы! Прямо сейчас выведу тех двоих стариков, что подводу пригнали, поставлю к амбару и пущу в расход как укрывателей. А баб ихних с внуками по этапу в Сибирь угоню — до зимы не доедут, в теплушках перемерзнут.
В горнице повисла мертвая тишина. Я стоял у двери, вцепившись пальцами в косяк, и чувствовал, как у самого под ложечкой все похолодело. Вот оно что. Не кулаком, так чужой кровью.
— Не посмеешь... — прошептал отец Тихон, и впервые за пять дней в голосе его дрогнул настоящий, живой ужас. — Невинные ведь души...
— А ты проверь, — усмехнулся Кальныш, поднимаясь с корточек. Он подошел к столу, взял лист бумаги с моим недописанным протоколом и химический карандаш. — Подпишешь вот здесь, что сам, в одиночку, вредил советской власти, прятал хлеб и вел контрреволюционную агитацию, — стариков твоих сегодня же по домам отпущу. И хлеб ихний забирать не станем, пускай жрут. А не подпишешь — через десять минут во дворе выстрелы услышишь. Выбирай, святой отец. Ты ж у нас за паству душу положить обещался.
Отец Тихон закрыл глаза. По седой, всклокоченной бороде его, смешиваясь с запекшейся кровью и грязью, медленно покатилась слеза. Губы его зашевелились — он больше не молился за себя, он просил прощения за то, что сейчас предаст правду.
— Давай... — глухо, почти беззвучно выговорил он, не открывая глаз. — Давай карандаш, начальник.
Кальныш победно ухмыльнулся, сунул карандаш в переломанные, распухшие пальцы старика, придержал его руку своей и повел по бумаге. Вышла кривая, дрожащая закорючка.
— Вот и славно, — Кальныш аккуратно сложил листок вдвое, спрятал в нагрудный карман тужурки и кивнул мне на дверь. — Ну, уполномоченный, оформляй передачу. Хлеб с подводы в амбар сгрузить под расписку, а старика — в район, под конвой. Не довезете живым — головой ответите.
Довольный Кальныш аккуратно сложил листок вдвое, спрятал подписанную бумагу в нагрудный карман тужурки и застегнул пуговицу. Потом медленно повернулся ко мне, оглядел с ног до головы холодно, оценивающе — как хозяин смотрит на пса, который слишком уж сильно искусал волка и сам весь в крови вывалялся — и сказал негромко:
— Сам решай его судьбу. Везти в район его в таком виде нельзя — народ по дороге увидит, лишние разговоры пойдут, да и в тюремной больнице ни к чему он. Хочешь — при попытке к бегству оформляй, хочешь — пиши, что сам на себя руки наложил с перепугу, но чтобы к вечеру его не стало.
Он взял со стола свою кожаную кепку, нахлобучил ее поглубже на лоб, уже взялся за скобу двери, но на пороге вдруг приостановился, обернулся через плечо и усмехнулся криво:
— А ты, я погляжу, настоящий зверь... Не боишься, что тебя самого за него свои же потом и угробят? Спишут на перегибы, как пить дать спишут.
Дверь за ним глухо хлопнула. За окном звякнули удила, зашуршали по грязи рессоры уезжающих дрожек — и в горнице стало тихо, как в склепе.
Вот тут-то меня и накрыло. По-настоящему, липко, до самого позвоночника. Все пять дней, пока я кулаками и сапогами ломал старика, мне казалось, что я сила, что я власть, что за мной вся железная машина стоит. А на деле вышло — я просто грязный инструмент, который попользовали и тут же готовы выбросить в помойную яму, едва запахнет жареным. Страх этот — мелкий, шкурный, ледяной — вмиг скрутил нутро в тугой узел.
Я перевел взгляд на лавку. Отец Тихон сидел, уронив голову на грудь, и тихо, с присвистом дышал. Он все слышал. Каждое слово. И, подняв вдруг на меня свои, слезящиеся глаза, посмотрел так спокойно и ясно, будто давно уже знал и про этот приказ, и про мою судьбу...
Я обессиленно опустился на стул, обхватил голову сбитыми, окровавленными руками и уставился в затоптанный пол. В ушах все еще звенели последние слова Кальныша. Зверь. Настоящий зверь.
Пять дней и ночей я ломал ему кости, топтал сапогами, лишал сна и глотка воды — и ради чего? Ничего ведь я не добился! Ни зерна не нашел, ни заговора не вскрыл, ни на шаг не продвинулся. Приехал Кальныш, сказал два слова — и за пять минут вытянул из старика то, чего я не смог выбить кулаками за целую неделю. А мне оставил только грязную мокруху да петлю на шею, если наверху вдруг решат поискать крайнего за «перегибы на местах».
«Какой же я идиот… — заныло под ложечкой, пусто и тошно. — Ну зачем мне нужно было так избивать бедного старика? Кому и что я доказывал? Себе? Власти? Или просто боялся показаться слабым перед самим собой?»
И от этих мыслей внутри все вдруг обвалилось, точно подмытый берег в половодье. Не стало ни революционной правоты, ни классовой ненависти, ни казенной гордости — осталась только мерзкая, липкая трусость за собственную шкуру и тупая, запоздалая боль от того, что натворил.
Я медленно поднял глаза на отца Тихона. Он сидел на лавке неподвижно, сгорбившись, и смотрел на меня тем же тихим, ясным взглядом. Ни капли злобы. Ни тени торжества. Только бесконечная, тяжелая жалость.
Погрузили мы в ту самую скрипучую подводу живого еще отца Тихона, уложили на прелую солому и повезли в районный центр. Провожала нас все та же горстка старух в черных платках да двое стариков у околицы. Стояли они молча, понуро, крестили вслед нашу подводу сухими, темными руками и долго еще глядели нам в спину, пока редкий осенний перелесок не скрыл телегу за желтым березняком.
На полпути, в низине, лежала небольшая, тихая речка через старый бревенчатый мост. Я велел конвойному остановить лошадь. Соскочил с телеги, подошел к перилам, долго стоял на середине моста, курил папиросу за папиросой и смотрел вниз, на темную, студеную воду. Потом обернулся и глухо велел конвойному вытащить старика из телеги.
Парень — совсем еще молодой, зеленый, из приписных — побледнел как полотно, в ужасе выпучил на меня глаза, попятился задом, а потом вдруг швырнул винтовку прямо в дорожную грязь и сломя голову бросился бежать в лес. Я даже окликать его не стал.
Подошел к подводе сам, ухватил отца Тихона под мышки — легкий он стал за эти пять дней, точно сухой хворост — выволок на мост и придержал над самой водой, перегнув через низкие, замшелые перила. До воды было метра два. В этом месте течение замедлялось, упиралось в сваю, и прямо под мостом медленно, гипнотически закручивался глубокий черный омут.
— Помолись последний раз, — сипло предложил я старику, чувствуя, как под моими ладонями мелко, по-птичьи бьется его переломанное тело.
Отец Тихон с трудом поднял опухшие, синие руки к разбитому лицу, сложил пальцы щепотью, перекрестился и зашептал едва слышно, без единой нотки страха или упрека:
— «В руце Твои, Господи Иисусе Христе, Боже мой, предаю дух мой... Ты же мя благослови, Ты мя помилуй, и живот вечный даруй ми... И отпусти им, Господи, не ведают бо, что творят...»
Я отвернулся, зажмурился и столкнул отца Тихона вниз.
Раздался  глухой всплеск, брызги долетели до мокрых досок моста — и следом мою голову словно ножом резанула мертвая, звенящая тишина. Я стоял спиной к перилам, не смея обернуться, выкурил еще одну папиросу до самых пальцев, обжигая кожу. Потом все же заставил себя глянуть в черный омут — нет, вода уже успокоилась, разгладилась, тело не всплыло.
Подобрал из грязи брошенную трехлинейку, крикнул в сторону леса. Конвойный пошатываясь вышел из-за деревьев, серый весь, трясущийся. Молча сели на подводу и поехали дальше.
Все прошло гладко. Я написал аккуратный рапорт: при конвоировании заключенный Тихон, воспользовавшись остановкой, предпринял попытку к бегству и бросился с моста в реку; ввиду глубокого омута спасти не представилось возможным. Конвойный, поняв, что за побег пойдет под трибунал, слово в слово подтвердил мои показания, и дело сдали в архив.
А меня вскоре отправили учиться в Москву на высшие партийные курсы. После учебы я вернулся, но уже не в органы — пошёл по партийной линии, в чистые кабинеты. В сорок втором ушел на фронт, воевал честно, не прятался, за Сталинград получил орден Красной Звезды, войну закончил в звании капитана. Потом десятилетиями работал в райкоме, позже — в обкоме, носил строгие серые костюмы и колодки наград на лацкане. В семидесятых меня часто приглашали в школы — повязывали красный галстук, сажали в президиум, и я с гордостью рассказывал пионерам о своей боевой молодости: как мы  строили колхозы и ломали хребет кулацкой контре, как потом били фашистов на Волге.
Я прожил долгую, сытую, уважаемую жизнь. До последнего оставался яростным противником всей этой горбачевской перестройки, ругал газеты, спорил до хрипоты. А весной восемьдесят восьмого года прямо на улице, посреди солнечного дня, мне вдруг стало дурно — будто невидимый обруч сжал грудь. Прохожие подхватили под руки, усадили на деревянную скамейку в сквере, побежали звонить в «скорую». И последнее, что я увидел в этом мире, задирая голову в поисках воздуха, были старые золотые купола церкви, блеснувшие на солнце над зелеными верхушками берез и лип.
Мое сердце остановилось на семьдесят восьмом году жизни.

Глухо звякнула чугунная заслонка, и я вздрогнул, открывая глаза.
Никакого сквера. Никаких лип, никакого солнца и золотых куполов над головой. Передо мной все так же чадил и булькал вмазанный в закопченный кирпич котел, а в руке тяжело лежала длинная деревянная рукоять черпака. Снова ударил в ноздри густой, удушливый смрад — смесь серы, кислого пота и застарелого страха.
Рядом, словно никуда и не отходил, стоял безбровый подручный, держа наготове ведомость на утреннюю партию.
— Так что в пятьдесят третий котел класть будем, товарищ технолог? — спросил он сипло, без всякого выражения на сером лице. — Срок подходит, пора на белый свет отправлять.
Я опустил взгляд на свои руки. Те самые руки в въевшейся копоти — и под ней, сквозь вечную адскую грязь, мне вдруг ясно почудились сбитые в кровь костяшки пальцев. Потрогал алюминиевый жетон на шее: «Технолог 3-го разряда».
И такая меня вдруг обожгла горькая, безвыходная ясность, что аж в груди заломило, хотя никакого сердца там давно уже не было. Ведь не черти меня сюда сослали и не Кальныш приговор подписал. Я сам себе эту должность выслужил — еще там, на бревенчатом мосту над черным омутом, и потом, за пятьдесят пять лет сытой, правильной жизни. Сам в себя по черпаку подливал: сначала трусости, чтоб свою шкуру спасти, потом подлости — чтоб чужой кровью откупиться, потом хитрости — чтоб бумажкой прикрыться, а под конец и гордыни, чтоб пионерам про свою правоту врать. Вот и сварил из собственной души такое варево, что ни в рай не примут, ни в землю не зароешь — только здесь у плиты стоять, на вечной раздаче.
— Товарищ технолог? — повторил подручный, постукивая костлявым пальцем по бумаге. — Время идет.
Я тяжело вздохнул, перехватил черпак поудобнее и привычно, хрипло скомандовал, глядя в кипящую, мутную жижу:
— Плесни ему трусости половник. И подлости добавь, светленькой, прозрачной, чтоб с виду как слеза была. А на дно хитрости сыпани — пусть всю жизнь себя правым считает.
Подручный кивнул, бухнул в котел дегтярную массу. Зашипело варево, ударило в лицо горячим паром. Я накрыл котел тяжелой крышкой, вытер пот со лба заскорузлым рукавом фартука и потянулся за следующей ведомостью.
До конца смены оставалась вечность.