Проклятие Цинтена. Глава 14. Перед походом

ПРОКЛЯТИЕ   ЦИНТЕНА.  ГЛАВА   14.  ПЕРЕД   ПОХОДОМ

          Хоть вшивая команда,
          Почти одна лишь шваль,
          Wir bringen’s schon zustande,
          Versuchen wir einmal.

          А.К. Толстой

          К 30-м годам XVIII века Москва окончательно превратилась в гнездо старой русской аристократии, не вполне довольной тектоническими сдвигами в жизни общества, произведёнными реформами Петра. Отшумели споры, какому граду быть столицей Империи. Все «герои нашего времени», чиновный и вельможный люд, сражались  за место под редким северным солнцем и за близость к августейшему телу на чухонских болотах, превращённых болезненной волей «великого реформатора» в столицу новой России. А поскольку при строительстве Санкт-Петербурга в эти болота было утрамбовано несчётное количество крестьян и солдат, танцы на ассамблеях были презабавнейшие – каждый с пеплом в руке и с мертвецом на плечах. Такой «вальс  при свечах» навсегда стал родовой меткой города-усыпальницы прОклятого императора. В Москве же нашли прибежище и сторонники опальной царевны Елизаветы Петровны, и те, кто не мог понять, почему престол огромной страны принадлежит вдове какого-то Курляндского герцога, о котором никто слыхом не слыхивал, дочери полоумного царя-соправителя.       

          Старая столица превратилась в большую деревню, где жилось просторно и вольготно, а городские усадьбы всяких князей да княжат по размеру соперничали с вотчинными усадьбами. Вот только ремесленному и торговому люду пришлось потесниться – нужно же было эти усадьбы где-то строить. Все слободы податных и служилых по прибору были вытеснены из Земляного города за окружающий его частокол с деревянными башнями и воротами, дабы они своим соседством не оскорбляли столбового дворянства.   

          Сразу за Дмитровскими воротами начиналась Новая Слобода. В реликтовой вязовой роще, примыкавшей к Дмитровской дороге, белела церковь  Смоленской иконы Божией Матери, построенной купцами и ремесленниками аккурат перед указом Петруши Бесноватого о запрещении каменного строительства повсеместно, кроме Санкт-Петербурга. Сами слобожане называли её «Никола, что под вязками». В ста пятидесяти саженях от неё, по другую сторону тракта, на берегу огромного пруда высилась церковь преподобного Пимена Великого, построенная последним Патриархом Московским и всея Руси Адрианом, сосланным «великим реформатором» в Николо-Перервинский монастырь с недвусмысленным повелением «носа оттудова не казать». Вокруг «Нового Пимена» раскинулась примыкающая к селу Сущёво Воротниковская слобода – стрельцов-воротников тоже в своё время из Земляного города вытеснила знать.

          Тянулась Новая Слобода до современных улиц Лесной и Палихи. После них слева от Дмитровского тракта раскинулся первозданный дремучий лес, а справа – необозримые поля, обрывавшиеся в глубочайший Сущёвский овраг. За оврагом начиналась знаменитая Бутырская Слобода.

          Село Бутырки принадлежало во 2-й четверти XVII века ближнему боярину Ивану Никитичу Романову, младшему брату Патриарха Филарета. В 1647 году он построил на том месте, где сейчас Вятская улица пересекается с 4-м Вятским переулком, деревянную церковь Рождества Пресвятой Богородицы. В 1649 году после смерти дяди первого царя династии Романовых село отошло в казну, а в 1657 году было передано Алексеем Михайловичем генералу Томасу Томасовичу Далейлу оф Биннс под селитьбу 2-го Московского выборного солдатского полка, которым тот командовал.

          С 1682 года этот полк назывался Бутырским. Это была не просто пехотная часть. Вместе с 1-м Московским выборным солдатским полком Бутырский полк стал военным училищем, где готовили офицерские и сержантские кадры для блестящей и прекрасно организованной, по-настоящему европейской армии Алексея Михайловича. Во время войн, которые вела шедшая семимильными шагами по дороге модернизации допетровская Московия, полк разворачивался в дивизию в составе шести полков, каждый по десять рот, под командованием генерала.

          Наш «великий реформатор» люто ненавидел всё то, чего добился его отец, старший брат, Фёдор Алексеевич, и сестра, Софья Алексеевна. Поэтому Бутырский пехотный полк в петровскую Гвардию не вошёл. Тем не менее, в 30-е года XVIII века, времена действия этой главы, полк, по мнению фельдмаршала графа Бурхарда-Кристофа фон Миних, был, благодаря своим традициям,  одной из немногих боеспособных частей  плохо вооружённой и организованной азиатской орды, которую многие историки называют «армией нового типа Великого Петра».

          Будучи одним из двух старейших полков Русской армии, Бутырский пехотный находился на привилегированном положении, даже в сравнении с Гвардейскими полками. Не было в нём рекрутчины. И солдатские, и сержантские и офицерские должности были наследственными и передавались из поколения в поколение. В мирное время рядовым дозволялось жить в Бутырской Слободе с семьями и вести собственное обособленное хозяйство. По переписи 1730 года в слободе числилось 1800 солдатских дворов. Ладные деревянные домики с обширными огородами тянулись вдоль четырёх параллельных улиц, Вятской, Большой Бутырской (ныне Бутырская), Большой Панской (ныне Большая Новодмитровская) и Малой Панской (ныне Савёловская Линия). Деревянная церковь Рождества Пресвятой Богородицы сгорела в пожаре ещё в 1679 году. Неподалёку от неё, на правой стороне Большой Бутырской улицы, в 1684 году на деньги царевны Софьи Алексеевны и офицеров полка был построен огромный и величественный каменный собор Рождества Пресвятой Богородицы. Этот храм во время службы мог вместить весь личный состав трёхбатальонного Бутырского полка.

          Большая Бутырская улица являлась частью Дмитровской дороги. По тракту от храма в полуверсте на север, там, где сейчас находятся Хуторские переулки, особняком располагались дворы офицеров полка. В зависимости от ранга, на этих дворах стояли или большие добротные избы, или целые деревянные терема с подклетами, горницами и чертогами.

          … … … … … … …

          Весна 1736 года выдалась необычайно ранней. Уже в конце марта Бутырская слобода по щиколотку, а где и по колено, утопала в радостно искрящейся на солнце грязи. Снег лежал только в лесу и на полях. Но и там он шипел под яркими лучами и на глазах обращался в вешние ручьи. Две недели кряду на низком ещё небе не было ни облачка. Ночи стояли такие же ясные и звёздные, словно на дворе был август. В один из таких звёздных вечеров на крыльце терема командира Первого батальона коротали время за штофом хлебного вина премьер-майор фон Йершов и командир его гренадерской роты капитан Николай Николаевич фон Балкен.

          Эрнст и Николай были друзья – не разлей вода, ещё пятнадцатилетними мальчишками начали они службу рядовыми солдатами в Бутырском  полку. Связывала их не только многолетняя дружба, но и свойство. Оба женились на дочерях своего полковника Карла-Иоганна фон Лукей, фон Йершов - на старшей, Вильгельмине, а фон Балкен - на младшей, Фридерике. Со стороны было забавно наблюдать за разительным контрастом в облике свояков. Эрнст напоминал разъярённого медведя, вставшего на задние лапы. По отцовской линии ему передался высоченный рост и хищное лицо, сильно напоминавшее волчью морду. От предков бабушки Елены Дмитриевны – мощное богатырское телосложение. Выражение физиономии премьер-майора свидетельствовало о том, что ничего хорошего за всю свою жизнь этот человек так и не увидел. Некоторые считали, что Эрнст Иванович свиреп от природы, но, поскольку лицо есть зеркало души, это скорее было отражением разочарованности и усталости.  Николай Николаевич, напротив, росточку был невеликого, довольно полный, а лицо его выражало благодушие и говорило о добром характере. Так уж случается, что жизнь изгаляется над человеком, колотит его, как попало, а он всё равно остаётся добряком и человеколюбцем.

          - Брат Эрнст, ты успеешь перед походом съездить в Ватулу, с Вильгельминой и Калле попрощаться? – про себя фон Балкен не говорил, до его поместья под Угличем по весенней распутице было не добраться.

          - Какое там, брат Николай! До Ватулы и по летним дорогам двое суток скакать. А мы выступаем на пятый день. Я своего отца нечасто видел, и Калле без меня как-нибудь обойдётся, - премьер-майор отпил хлебного вина и замолчал.

          Что такое «крепостное крестьянство» хорошо понятно любезному читателю. «Крепостное дворянство» даже звучит дико. Тем не менее, реформы Петра Первого поставили служилое сословие, за исключением самой верхушки аристократии, в положение столь тяжкого рабства, что податным людям можно было только завидовать. В пятнадцать лет дворянин начинал воинскую службу простым солдатом или матросом. Это уже во времена Екатерины Великой в полк записывали трёхлетних младенцев, чтобы к пятнадцати годам они имели выслугу, достаточную для производства в офицерский чин. А во времена Эрнста и Николая всё было по-честному. Опять же, за исключением вельможных титулованных особ. Помыкавшись лет восемь, потянув, как следует, солдатскую лямку и напробовавшись берёзовой каши вдоволь, дворянин становился офицером. И вперёд. Веди в бой свой взвод или роту, стой в первой шеренге под огнём противника, карабкайся первым со шпагой в зубах по отвесной стене турецкой крепости. Если не убьют, к определённому сроку получишь батальон под команду, а если приглянёшься кому из сильных мира сего, можешь и полк получить. Но даже производство в полковники не ограждало дворянина от телесных наказаний. «Поротое дворянство» - чисто наше отечественное изобретение. Служили дворяне, как правило, за несколько сотен вёрст от своих поместий и бывали там нечасто. Не было вплоть до царствования Петра Третьего такого понятия, как отпуск. При таком положении дел возникает закономерный вопрос, а как они умудрялись размножаться? Не ведаю. 

          Лучше всего ответить на примере моего далёкого предка. Женился подпоручик Эрнст фон Йершов на Вильгельмине фон Лукей, вроде как, по любви. Первое время они жили в Бутырской слободе. Но умерла мать Вильгельмины, полковника фон Лукей произвели в бригадиры и, дав ему Астраханский и Вологодский пехотные полки, послали воевать Дербент. Командовать Бутырским полком поставили сначала редкостного бездельника Михаила Ивановича Бобрищева-Пушкина, а потом горького пьяницу, принадлежащего к самой верхушке аристократии, князя Василия Аникитича Репнина. И стало жене Эрнста холодно и неуютно в Бутырках, где она провела всю свою жизнь. А когда она понесла, фон Йершов отправил её в свою вотчину, в Ватулу. Там было вольготно и привольно, а дальние родственницы Эрнста Ивановича по линии бабки, Елены Дмитриевны, окружили Вильгельмину заботой со всех сторон. И в вотчине, в Ватуле, и в окрестных поместьях – сплошное бабье да ребячье царство. Все взрослые мужчины в роду Андреевых, Ганцовых, Стольниковых и Литвиновых тянули лямку службы в ещё более тяжёлых условиях, чем фон Йершов, - у того всё же какая-никакая, а родословная была.

          Вотчины и поместья Указом Петра Первого были уравнены в правах. Попытался «великий реформатор» этим же указом внедрить в русскую жизнь западный принцип майората. Эта петровская премудрость исполнялась даже меньше, чем основная масса его писулек. Всё наследует старший сын, прекрасно. За девками можно дать приданное. А остальных мальчишек куда девать? В речке их топить, как котят? Впрочем, те условия жизни, которые реформы Петра создали для служилых по отечеству, постепенно решали этот вопрос сами собой. Когда израненного, превратившегося в инвалида офицера отпускали по дряхлости в имение умирать, ему было уже явно не до деторождения. Часто ли обычный дворянин наведывался в своё поместье за время службы до издания «Манифеста о вольности дворянской» Петром III? Нечасто. Рождаемость в семьях дворянского сословия упала до угрожающего уровня, вопрос с принципом майората перестал ставить в тупик русских людей. Чтобы долго не распространяться, скажу просто и доходчиво. По сравнению с судьбой русских дворян до правления Карла-Петера-Ульриха и Софьи-Августы-Фридерики, судьбы людей, родившихся в 1890-х годах, прошедших через Германскую, Октябрьский переворот, красный террор, всякие коллективизации и индустриализации, 1937 год и отмучившихся во время Великой войны, выглядят не так уж устрашающе.

          Маленького Карла до трёхлетнего возраста Эрнст Иванович не видел. В это время Бутырский полк геройствовал во Владимирской губернии, выколачивая недоимки из местных крестьян и доблестно сражаясь с русскими людьми, обезумевшими от петровских реформ и решивших, что на большой дороге шансов выжить больше. После возвращения полка в Бутырскую слободу Вильгельмина приехала к мужу с маленьким Калле. Возможно, семейная жизнь нашего премьер-майора и сложилась бы, если бы не буйный характер полковника князя Репнина. Во время празднования Пасхи Василий Аникитич в пьяном угаре залез на амвон собора Рождества Пресвятой Богородицы и объявил протоиерею свой указ: офицеров немецкого происхождения, их жён и домочадцев – до Святого причастия не допускать, ибо все они – тайные лютеране.

          Сходя с амвона, бравый полковник нечаянно толкнул жену командира 2-й мушкетёрской роты 3-го батальона, Марфу Петровну Ригель, в девичестве Еропкину. Нечаянно, но сильно – Марфа Петровна упала. Её муж, капитан Хайнц Ригель, человек слишком обрусевший (его предки пришли на Московию ещё при Михаиле Фёдоровиче), не стал бросать полковнику перчатку и проявлять прочую куртуазность, а зарядил ему по полной с правой в скулу. Сын птенца гнезда Петрова покатился кувырком. Действия капитана Ригеля вызвали полное одобрение не только у офицеров немецкого происхождения, коих было больше трети, но и у подавляющего большинства коренных русаков. Однако бить морду своему полковнику не благословляется, и через два дня капитана Хайнца Ригеля засекли батогами до смерти. А батюшке протоиерею, умному и совестливому человеку, скрепя зубы, пришлось выполнять указ князя Василия Аникитича и не допускать треть офицерского населения Бутырской слободы до причастия. Набожная Вильгельмина, в святом крещении Варвара, недолго думая, вернулась вместе с Калле в Ватулу. Казалось бы, конному человеку в хорошую погоду от Бутырской слободы до Ватулы – два дня пути. Но Эрнст выбирался в свою вотчину всё реже и реже.

          Не сказать, что дела в батальоне обстояли исправно. Это при Алексее Михайловиче пехотные офицеры получали достойную подготовку, великий же реформатор считал, что раз родился человек служилым по отечеству, то уже по праву рождения он всю воинскую науку превозмог. Отчасти Пётр был прав, если дело касалось офицеров немецкого происхождения, у них в семьях воинское ремесло впитывалось с молоком матери. Но в батальоне премьер-майора немцев было всего шестеро: его свояк, командир гренадерской роты, капитан Штюбе, командир 1-й мушкетёрской роты, да четверо совсем молодых подпоручиков, Брюн, Эрде, Румпель и фон Одденбург. С остальными тремя командирами мушкетёрских рот Эрнсту не повезло. Один Гедеминович князь Андрей Иванович Куракин, царский свояк через родство со Стрешневыми, Салтыковыми и Апраксиными, стоил десятерых. Принадлежа к самой верхушке аристократии, князь Куракин шагнул в поручики сразу из недорослей. Военная карьера была ему не по душе – он страстно завидовал своему троюродному брату, князю Александру Борисовичу Куракину, заслуженно добывшему себе славу на поприще дипломатии. И десятой долей способностей своего дальнего родственника князь Андрей Иванович не обладал. Зато любил покичиться своим происхождением от самого Гедеминаса и пображничать в компании прихлебателей, смекнувших, что карман у родовитого князя не пустеет никогда. При счастье все дружатся с нами, как пел Козловский. К досаде фон Йершов, двумя основными друзьями князюшки были командиры ещё двух мушкетёрских рот, капитаны Заграевский и Соковнин. Эти хотя бы службу начинали солдатами. Но заниматься боевой подготовкой своих рот им было недосуг – каждый день стол у князя Куракина был накрыт ещё с утра, а к обеду три доблестных капитана лыка уже не вязали. Муштрой в их ротах занимались неопытные поручики, а то и унтера. Они же вдосталь получали батогов, если батальонный командир высказывал своё недовольство их ротным. Писать рапорта полковнику Эрнст Иванович не видел смысла. Князь Репнин был самым желанным гостем в доме князя Куракина, а в пьянстве потомок Черниговских Рюриковичей завсегда превосходил Гедеминовича.

          Понимая, что при таких ротных командирах большая часть его батальона хороша только владимирских разбойников гонять, Эрнст Иванович взвалил всё на себя. Он знал каждого подпоручика и каждого унтер-офицера, служба съедала всё его время. А о семье он совсем забыл. Не случайно он сказал свояку Николаю: «Я своего отца нечасто видел, и Калле без меня как-нибудь обойдётся».

          Эрнст иногда вспоминал, как поздней осенью 1721 года приехал к ним в Ватулу однорукий человек в мундире секунд-майора Бутырского полка, кое-как слез с лошади и неуклюже обнял бросившуюся к нему и упавшую на колени мать. Сквозь рыдания, мама крикнула младшему фон Йершов:

          - Иди сюда, малыш, это твой отец, Йохан.

          Помнил Эрнст, как он, испугавшись, выбежал из бани. На тело отца страшно было смотреть. Казалось, что оно всё покрыто рубцами. Помнил Эрнст, как тяжело и молчаливо умирал отец полгода спустя. Только за несколько дней до смерти он подозвал к себе сына и протянул ему письмо:

          - Когда будет тебе пятнадцать, езжай в Бутырскую слободу. Найдёшь там премьер-майора Карла-Иоганна фон Лукей. Он славный вояка и мой близкий друг. Определит тебя.

          Помнил Эрнст, как к гробу отца подошла старая матушка-попадья, погладила по голове отмучившегося и сказала:

          - Господи! Я же его, батюшку нашего Ивана Андреевича, ещё совсем мальчонкой помню. Хорошенький был такой, волосы, что твоё золото. Что же они с ним, ироды, сделали? А главный Ирод всё живёт на болоте своём!

          - Молчи, дурында! – заткнул ей рот отец протоиерей.

          … … … … … … …

          - Не кончится добром этот поход, брат Эрнст, - проворчал фон Балкен, раскуривая трубку с длинным чубуком.

          - С чего ты взял, Николай?

          - Прошлой осенью генерал-поручик Леонтьев повёл 30 тысяч солдат на Крым. Полки, правда, с южных земель, так, не воинство, пёстрый сброд. Но дело-то не в них, а в их полководце. Это надо же было выступить в начале октября! А потом жаловаться на ранние холода да на отсутствие воды и фуража в Диком поле, как будто заранее об этом не знал. До Крыма так и не дошёл, а 9 тысяч душ христианских к праотцам отправил. Ладно бы в стычках погибли, а то – от голода, холода и болезней. Вернулся Михал Иваныч, не солоно хлебавши. А ему что? Всё, как с гуся вода. Шутка ли – двоюродный дядя самого Великого Императора!

          Эрнст Иванович отхлебнул из штофа:

          - Так ведь известное дело: чем ближе к Великому Императору, тем крепче полководец! Не кручинься, свояк, - в этом году всё по-другому будет. Армию в поход сам фельдмаршал фон Миних поведёт.

          - Ну, брат, успокоил! – фон Балкен затянулся и хитро посмотрел на своего батальонного командира. – Что мне твой фельдмаршал Миних? Думаешь, раз немец, так сразу генерал справный? Ты не забывай, что его царь Пётр в 1721 году из Варшавы выписал. А все немцы, что пришли в Россию при Петре – позор германской нации, пьяницы, почище нашего Василия Аникитича, дай Бог ему здоровья, тати да содомиты.

          - Ох, и силён ты, брат Николай, всех под одну гребёнку чесать! Тебя послушать, так все петровские немцы одним миром мазаны. Но вот с фельдмаршалом ты перегнул. Он вояка справный, таких генералов сейчас в Империи нет, инженер талантливый, один из лучших в Европе, солдата русского понимает и жалеет. Как стал Христофор Антонович в тридцать втором Президентом Военной коллегии, так в финансах армейских порядок, наконец, наступил, при войсках госпитали для раненных завели, гарнизонные школы для солдат открыли.

          При всей своей улыбчивости, спорщиком Николай Николаевич был неисправимым:

          - Ты мне, брат Эрнст, что хочешь талдычь, а я тебе всё равно скажу: все петровские немцы – пьянь, рвань, тати и содомиты. Из десяти русских только один к офицерской службе способен. А вся империя на нас держится – на тех немцах, что на Московию при Михаиле Фёдоровиче да при Алексее Михайловиче пришли.

          Фон Йершов прекрасно знал, что свояк его частенько в спорах начинает заговариваться и гнуть лишнего:

          - Ох, дурак ты, братец! Ох, дурак! Ну, какие мы с тобой немцы?! У меня в этой земле и дед, Андрей Ионович, лежит, и отец, Иван Андреевич. А у тебя тут ещё и прадед похоронен. И немало они крови за эту землю пролили. Какие же мы немцы? Мы самые коренные русаки, на которых эта земля держится. И не смей так о русских говорить! Много, конечно, среди них таких, как наш князюшка Куракин, да капитан Соковнин. Но есть ведь и совсем другие люди. Ты посмотри на поручика Казаринова. Если бы не он – не рота была бы у Соковнина, стадо баранов. Поэтому сечь я его никогда не дам. А, как пойдём в поход, с ротным-то его командиром разберусь, дай-то срок. А на унтеров посмотри. Афоньку Ершова знаешь?

          - Как не знать! В роте у князюшки сержантом служит.

          - Не гляди, что он из податных! В простом русском народе немало талантов скрыто. Будь моя воля – сейчас его бы в обер-офицеры произвёл. Как начнутся бои – пойдёт убыль в офицерах. Тут-то моя мечта и осуществится. И помяни моё слово, этот паренёк из Гороховца ещё батальонным командиром станет.

          … … … … … … …

          Петербург 1736 года совсем не похож на то диво дивное, что стало проявляться, как изображение на фотоснимке, в правление Елизаветы Петровны, обрело знакомый нам облик в золотой век Екатерины Великой, а в XIX и начале XX века стало самым красивым европейским городом мира. Чтобы понять, как выглядела усыпальница прОклятого императора во времена фельдмаршала фон Миних, нужно немного прогуляться по Васильевскому острову. Посмотреть на здание Двенадцати коллегий, Меншиковский дворец и дворец Петра II, свернуть на Кадетскую линию, где расположен комплекс Первого Кадетского корпуса и жилые дома Леблона, дойти до подворья Александро-Невской лавры, а потом по Университетской набережной и набережной Лейтенанта Шмидта добраться до Ростовско-Ярославского синодального подворья с домовой церковью Анастасии Узорешительницы. Облик Петербурга 1730 – х годов весьма своеобразен и интересен, но далёк от того воплощения имперской мощи, самых смелых и художественно ценных архитектурных идей, каким предстал он в конце XIX века.

          Всё в жизни Бурхарда-Кристофа до его приезда в Россию катилось само собой, словно высшие силы проторили глубокую колею, из которой невозможно ни выбраться, ни свернуть. Родился он в мае 1683 года в Ольденбурге, одном из самых крупных городов Нижней Саксонии, в семье потомственных инженеров-гидротехников, строивших каналы, что на протяжении веков было чрезвычайно актуально для всей Северной Германии и Голландии. Получил он нешуточное для своего времени образование, овладев инженерным, гидротехническим и чертёжным искусствами, свободно владел латынью, французским и польским языками. В каких только армиях фон Миних не служил инженером: и во французской, и в гессен-дармштадтской, и в гессен-кассельской, и в польско-саксонской. Под знамёнами принца Евгения Савойского и герцога Мальборо участвовал в Войне за испанское наследство. В Польше получил от саксонского курфюрста Августа Сильного, бывшего тогда Королём Польским и Великим князем Литовским и Русским, чин генерал-майора.

          Впрочем, поляков и литвинов с их гонором шляхетским фон Миних, мягко говоря, недолюбливал. Он не мог взять в толк, почему этот заносчивый сброд не подчинён Саксонскому курфюрсту, а позволяет ему править Речью Посполитой при таком количестве кондиций, что королевской властью это никак не назовёшь. Про московитов Бурхард-Кристоф слышал немногое. Только то, что когда-то они были с литвинами одним народом, но потом сильно разошлись, хотя и говорят на одном и том же языке. Ещё будущий фельдмаршал слышал, что у московитов совсем другое отношение к немцам, чем у поляков и литвинов. Для шановного шляхетства немцы были непримиримыми кровными врагами, а московиты не считали для себя зазорным у них учиться. Поэтому, когда посол Российской Империи  в Варшаве князь Григорий Фёдорович Долгоруков пригласил Миниха вести задуманные Петром инженерные дела в Кронштадте, перекати-поле, как сам называл себя Бурхард-Кристоф, не раздумывая согласился.

          Когда всего три месяца спустя после приезда в Петербург, фон Миних презентовал Петру чертежи новых укреплений Кронштадта, царь, изучив их, сказал саксонцу: «Спасибо Долгорукову, он доставил мне искусного инженера и генерала. Одного понять не могу, Бурхард. Почему ты не пьёшь совсем и ассамблеями Нашими пренебрегаешь? Брезгуешь?»

          Обвинять любого саксонца в том, что он мало пьёт, по крайней мере, смешно. Но пить так, как было принято в ближнем круге «великого реформатора» фон Миних не мог. А от разврата и содомии, царивших на петровских ассамблеях, его, набожного лютеранина, с души воротило. Поэтому в число любимых птенцов гнезда Петрова будущий фельдмаршал не вошёл. Бурхард-Кристоф отлично знал воинское искусство и был непревзойдённым инженером. Самолюбивый до чрезвычайности, с честолюбием, выходящим из пределов, иногда он казался тщеславным бахвалом. Чтобы войти в высшее общество Петербурга и снискать в нём репутацию человека незаменимого, ему приходилось лгать и двоедушничать, каждому казаться другом, на деле не испытывая добрых чувств ни к кому. Он был внимателен и вежлив с посторонними, но абсолютно несносен в общении со своими подчинёнными.

          Чем больше фон Миних постигал замыслы Петра и понимал, что за силы движут им и его соратниками, тем больше он приходил к парадоксальному выводу. В стране, ранее называвшейся Московским Царством Русского Государства, а ныне – Российской Империей, происходило нечто эпохальное, но противоестественное и нереализуемое. И всё это – ценой убийства прежней страны, Московии, о славной истории которой выходец из Саксонии практически ничего не знал. Окончательно развеял все сомнения Бурхарда-Кристофа Сенатор и Президент Мануфактур- и Берг-коллегии граф Джеймс Дэниэл Брюс. Это был единственный человек из ближайшего окружения Петра, к которому фон Миних испытывал неподдельное почтение и искренние дружеские чувства. И вовсе не потому, что в Якове Вилимовиче текла кровь древних шотландских королей. Будучи талантливейшим инженером, Миних безошибочно распознал в Колдуне Брюсе великого учёного-энциклопедиста, опередившего своё время на целое столетие. А свои суждения генерал-фельдмаршал Брюс всегда высказывал независимо, не оглядываясь на мнение Петра, и иногда они шли в разрез с точкой зрения бесноватого императора. Ничего Яков Вилимович не страшился – реформа артиллерийского дела, развитие инженерного искусства и фундаментальной науки были его неотъемлемыми заслугами. Заменить Петру Первому строптивого шотландца, считавшего себя истинно русским человеком, было некем.

          Дом графа Брюса в Санкт-Петербурге был расположен на Литейной стороне, в самом начале Шпалерной улицы, где сейчас находится СИЗО зловещего Большого Дома. Забраться так далеко от тогдашнего центра Петербурга Якова Вилимовича заставили два обстоятельства. Закладывая Литейный дом, Брюс, глава артиллерийского ведомства, предполагал устроить вокруг него особую литейную слободку из артиллерийских мастеров и служителей. Кроме того, независимый шотландец был из всего «гнезда Петрова» единственным сторонником царевича Алексея Петровича, убитого своим отцом в Петропавловской крепости и мечтавшего вернуть Россию на естественный путь развития. Когда цесаревич по приказу отца покинул любимую Москву и переселился в ненавистный Петербург, он обратил внимание на Литейную сторону. На Шпалерной улице проще было укрыться от неусыпного царского надзора. Да и сбежать вглубь России отсюда проще – не надо переплывать через Неву. Вслед за цесаревичем стали просить — и получали — места на той же Литейной стороне приближенные Алексея Петровича. Образовалась не артиллерийская слобода, как проектировал Брюс, а Дворцовая или, как ее называли первые обитатели, «Русская Слободка». Здесь жили люди, обращавшие свой взор не за море, а вглубь России, в Москву, и с нетерпением ожидавшие лишь того момента, когда ими будут править по-старому. Первой постройкой на Шпалерной улице был дом с черепичной крышей Якова Вилимовича Брюса. Себя независимый потомок шотландских королей, считал исконно русским человеком. Такого же мнения о себе придерживалась и его жена, Марфа Андреевна Брюс, урождённая Маргарита Цёге фон Майнтейфель, по-матерински заботившаяся о царевиче Алексее.

          В этот дом на Шпалерной, спустя пять лет после убийства собственным отцом человека, который мог бы предотвратить обрушение Московии в утопию, зачастил пить кофе будущий фельдмаршал фон Миних. Пытливому Бурхарду-Кристофу хотелось уяснить, что же из себя представляет страна, куда его забросили ветра судьбы. Брюс-Колдун не доверял никому из петровского окружения. Миниху пришлось приложить немало трудов, чтобы заслужить его расположение. И вот однажды между ними состоялся за чашкой кофе разговор, о котором Яков Вилимович мог бы впоследствии немало пожалеть, если бы не понимал, что нашёл в залётном саксонце единомышленника с задатками настоящего русского патриота.

          … … … … … … …

          - Куда Вы запропастились, любезный херр фон Миних? Вас теперь редко встретишь в Петербурге.

          - Я готовлю чертежи для строительства Ладожского обходного канала, Яков Вилимович. Пришлось со своими подмастерьями облазить все болота между Новой Ладогой и Шлиссельбургом.

          - Вот как? Интересно! Надеюсь, чертежи для строительства обходного канала будут так же великолепны, как и чертежи для строительства Балтийского порта?

          - В этом можете не сомневаться, любезный граф. Но меня мучит вопрос, с которым я и пришёл к Вам. А нужен ли России этот канал и вся балтийская торговля?

          Брюс пыхнул трубкой, посерьёзнел и пристально взглянул на собеседника:

          - Я могу ответить на Ваш вопрос откровенно, но сначала кое-что расскажу в назидание. В 1700 году, Вы, мой мальчик, тогда ещё совсем юношей были, наш Государь искал козла отпущения за Нарвский конфуз. Я был одним из кандидатов. Однако Петру нужны были современные скорострельные орудия, современные боеприпасы и современная артиллерия, как род войск. И меня он решил козлом отпущения не делать. В 1714 году Светлейший Князь пытался спихнуть свои чудовищные хищения казны на меня. Однако Государь знает истинную цену Александру Даниловичу, а я был ему всё ещё нужен. Все знают, насколько я близок был к покойному царевичу Алексею, и какие надежды я возлагал на этого молодого человека. В начале 1718 года немало достойнейших людей пострадало за свои убеждения по сфабрикованным обвинениям. Но я руководил Мануфактур- и Берг-коллегиями, а, стало быть, ведал всеми российскими заводами и всеми крепостями. И меня весь этот кошмар не коснулся. И сейчас я могу позволить себе говорить, что думаю, - я всё ещё в седле.

          Фон Миних постарался изобразить на своём лице оскорблённое достоинство:

          - Как Вы могли подумать такое, Яков Вилимович! И в мыслях не держал… А вот вопрос о целесообразности всего того, что мы делаем, действительно, мучает меня.

          - Ну, раз мучает, попытаюсь Вам ответить, мой юный друг. И обводной канал длиной в 110 вёрст, и балтийская торговля крайне необходимы нашему Государю. И той державе, которую он пытается построить, начитавшись вздорных и вредоносных немецких философов-механистов. А России они не нужны совершенно. Государь Россию ненавидит и не приемлет, он всё желает построить этакую Новую Голландию по принципам Лейбница. А Россия, не удивляйтесь, может вообще обойтись без внешней торговли. Ещё мой дед, майор Джеймс Брюс, пришедший на Московию в 1647 году, говорил, что Россия – страна самодостаточная. Англия, Голландия, Франция и Испания воюют за доминирование в Вест-Индии, Африке и Ост-Индии. А России всё это - лишнее. От Урала до Камчатки в недрах столько сокровищ, сколько нет в этих трёх богатейших регионах мира вместе взятых. России нужна внутренняя торговля, интенсификация промышленности и умные законы, которые не позволят западным хищникам хозяйничать внутри страны, а вельмож отучат расхищать казну.

          - Так-то оно так. Но посмотрите, любезный граф, сколько немыслимых преобразований внёс Государь Пётр в русскую жизнь. Он сделал старую патриархальную Московию европейской империей.

          - О, мой мальчик! Да Вы совершенно не знаете истории Московии. А я давно живу. Застал ещё времена Фёдора Алексеевича и царевны Софьи Алексеевны. Мой отец, Вилим Яковлевич, командовал артиллерией московитов, ещё при Алексее Михайловиче стал генерал-майором, а умер к концу правления Фёдора Алексеевича. Это был настоящий русский человек, причём, человек чести. У меня нет никаких оснований ему не доверять. Именно Московия была европейской державой, стремительно становившейся в один ряд с Англией, Голландией и Францией. А детище Государя нашего – это монстр.

          - Но армия?! До императора Петра европейской армии в Московии не было!

          - О, мой наивный саксонец! Это Вы Светлейшего наслушались. Европейская армия, как раз, была до Петра. Обратите внимание, она не съедала всю казну, как это сейчас происходит. Пехота была великолепна уже тем, что все пехотные офицеры и сержанты проходили обучение в полках, что сейчас Лефортовским и Бутырским называются. Кавалерия была самая разнообразная, и тяжёлая, и рейтарская, и лёгкая. И клинком действовала, и копьём, и огневым боем. Артиллерия – одна из лучших в Европе, к этому мой отец немало трудов приложил. А что сейчас? Пехота похожа на орду, офицеры пехотные воинскому искусству не обучены. Всё держится на стариках, которые ещё при Василии Васильевиче Голицыне служили. Кавалерии в России больше нет, ибо драгуны не есть кавалерия, а всего лишь – ездящая пехота. То, что их Александр свет Данилович под Полтавой в атаку с палашом повёл, так это против всех правил воинского искусства. Артиллерия, спорить не стану, хороша. Но это заслуга Вашего покорного слуги, а не Государя нашего.

          Фон Миних был огорошен откровениями одного из ближайших сподвижников Петра:

          - Да, любезный граф, истории Московии я, действительно, не знаю. Но ведь Государь наш своими реформами сделал Московию Российской Империей! Посмотрите, Петербург – это настоящая Европа.

          - Я старше Вас, любезный Бурхард, на пятнадцать лет. Поэтому позволю себе дать добрый совет. Если уж Вы решили здесь окончательно обосноваться, изучайте историю Вашей новой Родины. Да пообщайтесь с людьми, которые уже прожили свою жизнь. И не гнушайтесь тех, кто в чинах невеликих – они многое могут Вам поведать. Это Московия была настоящей Европой, не по виду, а по сути. И самое главное. Когда я начинал службу в потешных, там было много солдат, набранных из русского простонародья. Мы понимали друг друга и были единым целым. А сейчас… Полюбопытствуйте раскольничьими иконами. Чертовски интересно. Царя на них изображают исключительно Антихристом, а сподвижников его – работниками Преисподней. Все – обриты на немецкий манер, все в немецких мундирах и платье. Только рогов и копыт не хватает для полного колера. То, что создал Государь – это никакая не Европа. Это противоестественный, как и некоторые его наклонности, прыжок в утопию. Моей Родине теперь долго прозябать на задворках истории и расхлёбывать весь этот немыслимый разгром. Пока не явится императором Геракл, способный разгрести Авгиевы конюшни.

          Будущий фельдмаршал и настоящий создатель Русской Императорской армии долго молчал, подавленный и поражённый. Наконец, он допил свой кофе и нарушил молчание:

          - Тогда я не могу Вас понять, граф! Если Вы всё это осознаёте, почему же Вы - его ближайший соратник?

          Старик Брюс сокрушённо тряхнул головой:

          - Я всего лишь человек. Слабый человек. А человеку свойственно ошибаться. Когда я начинал свою службу бомбардиром в потешных, был уверен, что Пётр – это реформы, это развитие, это благо для Московии. Слишком поздно я сумел охватить своим умишком истинный смысл происходящего. Да и кто я такой? Всего лишь артиллерист, инженер, естествоиспытатель и астроном. Ну, ещё – немного дипломат и книгоиздатель. Всё что я мог сделать для России, я сделал. У неё самая лучшая артиллерия, недурная картография. Ништадтский мир превзошёл все ожидания и положил конец самой безумной войне, какую видела Европа. Фёдор Алексеевич собирался учредить Университет в Москве. Навигацкая школа и обсерватория при ней – это, конечно, не Университет. Но потомки запомнят, чьих это рук дело. Да и Берг-коллегия – весьма полезное учреждение. Раз уж у нас, мой юный друг, состоялся столь откровенный разговор, поделюсь с Вами планами на будущее. Дни нашего Государя сочтены. Страдающие застарелым сифилисом долго не живут. После его смерти я ни дня больше не проведу на службе. Бог не дал нам с Маргаритой детей, но этим не ослабил нашего взаимного притяжения. Я уеду в любимую мою Москву. Даже не в саму Москву. За Ништадтский мирный договор Государь пожаловал мне село Глинково в тридцати верстах от стен Земляного города. Там красивейшие места, Воря впадает в Клязьму. Я русский человек до мозга костей, и люблю русскую природу, чухонские болота и этот гнилой залив мне претят. Там я построю усадьбу и старость свою посвящу своей любимой жене и не менее любимым алхимии и астрономии.

          - Да, милейший граф, Вы прожили достойную жизнь. Но что Вы посоветуете мне?

          - У Вас два пути, Бурхард. Либо возвращайтесь в свою родную Саксонию, ибо здесь в ближайшее время ничего хорошего не ждите. Но Вы когда-то говорили мне, что эта суровая северная страна запала Вам в сердце. Если так, ждите своего часа. Он придёт непременно при Вашем таланте и самоотверженности. И в этот час постарайтесь здесь хоть что-то исправить.

          Этот разговор с Яковом Вилимовичем Брюсом будущий фельдмаршал запомнил на всю оставшуюся жизнь.

          … … … … … … …

          Своего часа Бурхарду-Кристофу пришлось ждать долго. За строительство Балтийского порта и Ладожского обводного канала он ещё при жизни Петра был произведён в генерал-лейтенанты. Императрица-вдова интуитивно понимала, что в её ближайшем окружении должны быть не только сподвижники её покойного мужа, запустившие руку в казну по самое плечо, но и специалисты другого профиля. При ней в 1726 году фон Миних стал генерал-аншефом.

          Ещё в правление Екатерины I началось массовое бегство из Петербурга представителей всех сословий, стремившихся вернуться в Москву или в провинцию. В феврале 1728 года юный император Пётр II короновался в старой столице, а накануне в неё перебрался двор. В силу своего возраста Пётр II Алексеевич больше интересовался охотой, пирами и молодыми прелестницами. Дела же оказались заброшены, в стране наступил паралич государственного аппарата и невиданный даже при «великом реформаторе» разгул коррупции. Петербург опустел. Встал вопрос, какому граду быть столицей. Шансы творения Петрова казались невеликими – императорский двор отсутствовал там почти четыре года. Перебираясь в Москву, внук Петра Великого оставил Бурхарда-Кристофа фон Миних правителем Петербурга и Обер-директором фортификаций Российской Империи. А в конце 1728 года Миниха возвели в графское достоинство и назначили генерал-губернатором Ингерманландии, Карелии и Финляндии.

          Фон Миних терпеливо ждал своего часа и вёл интенсивное строительство в Петербурге, Кронштадте и Выборге. Окончание работ на Ладожском обводном канале, обеспечившем безопасное плавание в обход бурного Ладожского озера, имело огромное значение для экономики города. Канал соединял Петербург с центральными губерниями России и расширял товарооборот порта. Цены на товары первой необходимости стали приемлемыми для большинства населения. Для оживления общественной жизни Петербурга и поддержания его столичного статуса фон Миних часто устраивал в своём доме балы и обеды, а в торжественные дни – празднества, парады и смотры войскам. Благодаря его энергии город сохранил роль важнейшего центра России до фактического возвращения ему статуса столицы.

          Анна Иоанновна была коронована в первопрестольной «28» апреля 1730 года. Год спустя Миниха вызвали в Москву и поручили подготовить петербургские дворцы к возвращению императорского двора. Осенью 1731 года в Петербург вернулась Гвардия, а вслед за ней, «15» января 1732 года с чрезвычайной пышностью въехала в новую столицу сама императрица.

          С возвращением двора временное запустение сменилось наплывом населения, и в городе даже начался квартирный кризис. Чрезвычайно быстро начали застраиваться городские площади, ранее занятые лишь отдельно стоящими домами. Граница Петербурга прошла по теперешнему Загородному проспекту, но и за ним, вплоть до Смольного монастыря и Александро-Невской лавры, велось строительство. Значительную часть этой земли фон Миних осушил и засыпал песком на личные средства. Выражение «пески Петербурга», столь близкое одному из величайших русских поэтов, родилось именно благодаря самоотверженной деятельности Бурхарда-Кристофа. В короткое время пригодными под застройку стали обширные земли на материковой стороне города.

          Час графа фон Миних пробил в 1732 году, когда он был назначен генерал-фельдцехмейстером и Президентом Военной коллегии и пожалован чином генерал-фельдмаршала. Он сосредоточил в своих руках огромную власть и фактически стал Главнокомандующим Русской Императорской армии. Императрица Анна Иоанновна править была не капобель и все государственные заботы перекладывала на своего фаворита Эрнста-Иоганна фон Бирон.

          Херр фон Бирон был хорош в качестве управляющего двором вдовствующей герцогини Курляндской, но разница в масштабе крохотной Курляндии и необъятной империи повергало его в уныние. Забота об интересах своей патронессы заставило Бирона искать людей, на которых можно было бы реально опереться. Курляндцы и саксонцы традиционно, мягко говоря, недолюбливают друг друга, причём эти чувства носят характер абсолютной взаимности. Личные отношения у Бирона с Минихом не складывались никогда. Тем не менее, Россия тогда была известна в Европе благодаря двум персонам - графу Генриху-Иоганну-Фридриху Остерману, который, как цепной пёс, денно и нощно отстаивал истинные интересы России на международной арене, и графу Бурхарду-Кристофу фон Миних, который к тому времени приобрёл репутацию непревзойдённого администратора, талантливейшего инженера и военачальника не только в России.

          Одной из основных проблем империи оставалась монстра, известная в классической историографии, как «армия нового типа Петра Великого», съедавшая три четверти бюджета государства и пригодная исключительно для разгрома разбойничьих шаек, заполонивших все центральные губернии в результате «великих реформ». Граф фон Миних получил карт-бланш от Бирона и императрицы для проведения военной реформы.

          Миних принялся с невиданной энергией за дело и, в первую очередь, привёл в порядок армейские финансы. Именно эта деятельность открыла так называемый «кровавый террор во время правления Анны Иоанновны в отношении русского дворянства». Документы 1732 – 34 годов Канцелярии тайных розыскных дел изобилуют обвиняемыми полковниками и генералами с русскими фамилиями. Ну, привыкли сии птенцы гнезда Петрова путать армейский бюджет, в целом, и финансы полков, в частности, со своим личным карманом. Что же теперь, казнить их за это? Фельдмаршал фон Миних не видел другого выхода, и порядок с армейскими финансами был наведён уже к 1735 году. Что интересно: в рядах генералов и полковников, «безвинно пострадавших» от миниховских репрессий (85 военачальников), всего лишь трое с фамилиями немецкого происхождения. Видать, ребятки обрусели, но немножко не в ту сторону.

          Возможно, именно из-за такого фривольного отношения значительной части полковников и генералов к денежкам, русские солдаты, даже в мирное время, часто голодали, умирали от болезней и были плохо обучены. Поэтому следующей мерой фельдмаршала стало образование при Военной коллегии комиссии по снабжению армии провиантом, основание при войсках госпиталей для больных и раненных (именно тогда появилось понятие «военный врач») и устроение гарнизонных школ.

          В бедственном состоянии находился корпус пехотных офицеров. В отсталой и кондовой допетровской Московии офицерские и сержантские кадры готовили в 1-м и 2-м Московских выборных солдатских полках, которые, по сути дела, не были боевыми частями, а являлись военными училищами, кузницей офицерских и сержантских кадров для армейской пехоты. «Великий реформатор» решил, что любой служилый по отечеству уже по факту своего рождения все воинские науки превзошёл. А если что, можно офицеров из неметчины выписать. К моменту миниховских реформ русская пехота кое-как скрипела благодаря старикам, начинавшим службу ещё при Василии Васильевиче Голицыне, да благодаря семейным традициям, передававшимся из поколения в поколения в среде офицеров немецкого, остзейского, английского, шотландского, голландского и фламандского происхождения. В 1732 году фельдмаршал основал в Петербурге первый в России Шляхетский кадетский корпус. Возможности этого учебного учреждения не могли полностью удовлетворить потребности всей гвардейской и армейской пехоты, но это был колоссальный шаг вперёд в создании Русской Императорской армии. Граф фон Миних многие годы лично опекал Шляхетский корпус, будучи с 1732 по 1741 год его начальником.

          Пришлось фельдмаршалу возрождать российскую кавалерию. «Великий реформатор» упразднил её за ненадобностью. Великий был самодержец, что хотел, то и воротил. Да ещё с задатками настоящего художника «А я так вижу».

          - Минуточку, минуточку! – воскликнет пытливый читатель. – Хватит нашего Отца-основателя грязью поливать! А как же знаменитое петровское драгунство?!

          На этот вопрос нужно ответить обстоятельно. Линейной кавалерией в полном смысле этого слова драгуны стали только после тектонических реформ военного дела Фридриха Великого. Весь XVII век и, по крайней мере, 1-ю половину XVIII века драгуны являлись этакой эрзац-мотопехотой, передвигавшейся не в пешем строю, а на лошадях. Соответственно, тактика их применения – это пехотная тактика. До Семилетней войны применение драгун в качестве кавалерии – это редкие исключения, подтверждающие основное правило. Преобразовав все полки разнообразной московитской кавалерии нового строя (одной из лучших в Европе, между прочим) в драгунские, «великий реформатор» уничтожил русскую кавалерию, как таковую. Не судите художника строго – он так видел.

          У фельдмаршала фон Миних было слишком мало времени для восстановления этого важнейшего тогда рода войск. Но всего за два года он сумел организовать один гвардейский полк тяжёлой кавалерии, Конную Гвардию, 12 армейских кирасирских полков  (легендарный Орденский кирасирский полк всегда носил имя подлинного великого реформатора) и 5 гусарских полков лёгкой кавалерии, которые он сформировал из сербов, грузин, молдаван, валахов и венгров. Кроме того, на землях Малороссии было сформировано 13 иррегулярных полков ландмилиции, которые смело можно назвать пикинёрными.

          Будучи прирождённым инженером, фельдмаршал фон Миних создал новый для России род войск, сапёрные полки, и основал Инженерную школу для офицеров. При нём модернизировали и заново построили более пятидесяти крепостей.

          Сложнее всего оказалось разгрести Авгиевы конюшни в мало организованной азиатской орде под названием «петровская пехота». Гвардейские Преображенский и Семёновский полки имели в своём составе то ли по пять, то ли по шесть батальонов, а на семь нижних чинов приходилось по одному офицеру. Этот переизбыток офицерского состава ещё со времён Петра использовали для особых поручений. Не было ничего удивительного в том, что каким-нибудь металлоплавильным заводом на Камне управляет преображенский поручик. Многие же провинциальные пехотные полки, особенно на юге, сохранили штатное расписание ещё со времён Михаила Фёдоровича. Например, Елецкий, Воронежский и Астраханский пехотные полки имели в своём составе по десять рот, не сведённых в батальоны. Полковники были вынуждены командовать каждой ротой. Нехватка офицеров была такая, что некоторыми ротными числились подпоручики. Боевая ценность таких подразделений пехоты, отставших от своего времени лет на сто, понятна без иллюстраций. Стрелецкие полки при Алексее Михайловиче были организованы лучше.

          Для начала фон Миних сформировал в составе Гвардии третий пехотный полк, Измайловский, трёхбатальонного состава, с чётким штатом офицерских и нижних чинов. В нижние чины были набраны простолюдины из царской вотчины Измайлово под Москвой, унтер-офицерский штат состоял из отличившихся унтеров армейских полков при условии их грамотности, а среди офицеров полка не было ни одного представителя «золотой» аристократии, половина офицеров имело немецкое, остзейское или шотландское происхождение. По примеру этого полка фельдмаршалом были составлены новые штаты пехоты для Гвардии и для армии. Только невообразимая личная энергия великого реформатора позволила Бурхарду-Кристофу осуществить эти преобразования не только на бумаге, но и проконтролировать их на местах. В целом, к 1735 году неуправляемая и необученная азиатская орда под названием «петровская армия нового типа» была превращена во вполне сносную пехоту европейского уровня.

          … … … … … … …

          Главную опасность для Московии веками представлял агрессивный южный хищник, Крымское ханство, извечный конкурент Москвы в собирании земель Большой Орды. Крымские походы Василия Васильевича Голицына основательно повыбили ему зубы и заставили лет тридцать зализывать раны. Но к середине 1730-х годов дело шло к окончательному выяснению вопроса, какой из осколков Большой Орды станет приемником великой империи чингизидов. А на черноморском побережье высились неприступные крепости покровителя крымчаков, Великой Порты, с мощными гарнизонами, показавшие Петру Великому его место во время национального позора России, вошедшего в историю под обтекаемым названием Прутский поход Петра 1711 года.

          Русско-турецкие противоречия особенно обострились во время Войны за польское наследство. Возобновились и достигли прежнего масштаба набеги крымских татар на южные территории России. В Константинополе был свергнут султан Ахмед III, сторонник мира с Москвой, на престол взошёл его племянник Махмуд I, решивший, что с Россией так же просто будет расправиться, как с Петром в 1711 году. Мирные договоры перестали соблюдаться. В 1735 году граф Андрей Иванович Остерман указал в письме к Великому Визирю на ряд нарушений со стороны Порты мирных условий, просил высылки уполномоченных на границу для устранения недоразумений. Уполномоченные не были высланы. Эрнст фон Бирон долго совещался с Остерманом и Минихом. Андрей Иванович настаивал: «Условием существования Российской Империи есть то, что всё Северное Причерноморье ей принадлежит». Фон Миних доложил, что реформа армии завершена, и он лично поведёт её в поход. «31» мая 1735 года Анна Иоанновна объявила Великой Порте войну.

          В июне 1735 года Бурхард-Кристоф разработал план нападения на Крым и… И заболел. Занемог Христофор Антонович настолько тяжко, что «12» сентября к нему явился пастор из Петрикирхе для исповеди. Стоит помнить, что фельдмаршалу к этому моменту перевалило за 52 года. Если окинуть взглядом суровую жизнь этого подвижника, настоящего русского патриота, удивляет не то, что он свалился во время осуществления своих главных задумок, а то, что он нашёл в себе силы выздороветь. И как тут не вспомнить о Господнем Промысле.

          В поход русское войско в середине осени (!) 1735 года повёл двоюродный дядя Петра Великого, генерал-поручик Михаил Иванович Леонтьев, не догадывавшийся, что в ноябре могут наступить холода, а с фуражом и водой в Дикой Степи – большие проблемы. Он бездарно погубил девять тысяч русских солдат и офицеров из тридцати, выступивших в поход. Причина их гибели – не боестолкновения. Голод, холод и болезни. Уж на что Анна Иоанновна блюла семейные традиции, но всё же позволила себе слегка попенять близкому родственнику своего великого дядюшки.

          К началу 1736 года Христофор Антонович фон Миних окончательно выздоровел и был исполнен сил лично осуществить судьбоносный план. «20» февраля в барочном дворце, построенном архитектором Николя Жираром на том месте, где сейчас расположено здание Морского Кадетского корпуса, царил переполох. Слуги сбились с ног. Хозяин дома должен был выступить завтра во главе полков столичной губернии  и новгородских полков в Москву, ставшую местом сбора русского воинства для предстоящего Крымского похода. Сам же Бурхард-Кристоф попыхивал трубочкой с длинным чубуком у себя в кабинете и думал, суждено ли ему вернуться. Со времён Прутского похода Петра в русском обществе укоренились легенды о непобедимости османской армии. Старому полководцу предстояло эти легенды развенчать и завоевать себе вечную славу в потомках или… Или с честью погибнуть. Трусливый бесноватый император в конце «славного» Прутского похода 1711 года до такой степени перепугался, что послал Шафирова в лагерь Великого Визиря Баталджи-паши с приказом: получить мир любой ценой. Любой… Даже ценой отказа от всей Прибалтики, кроме Петербурга, а если этого мало – отдать шведам ещё и Псков. Сохранилась записка Петра Шафирову: «Соглашайся с ними на всё, кроме шклафства (то есть рабства)». Старый саксонский вояка сдаваться не собирался ни при каких условиях, предпочитая смерть позору. У его ног молча сидела верная и любящая Барбара-Элеонора, позже разделившая с мужем долгую двадцатилетнюю ссылку в сибирской деревне Пелым.

          … … … … … … …

          Время близилось к полуночи. В храме Рождества Пресвятой Богородицы, что в Бутырской слободе, царил мрак. Иногда луна заглядывала в световые окна центрального барабана, да возле икон теплились лампады. Напротив Большого Спаса одесную от Царских врат основного престола на коленях стоял человек в мундире сержанта мушкетёрской роты.

          Для Афанасия Ивановича Ершова такое времяпровождение вечеров было обычаем, позарез необходимым душе. Жил Афоня бобылём, ни жена, ни детишки дома не ждали. Хозяйством он занимался мало, все силы вкладывая в службу. Потребность разговаривать с Богом возникла у него после того, как полк вернулся из владимирского карательного похода. Однажды рота Афони под Судогдой разорило разбойничье гнездо, а всех его обитателей отправило к праотцам. Там сержант Ершов пригвоздил к земле протазаном человека, а уже склонившись над ним, узнал друга своего детства, Ивашку Потапова, такого же гороховчанина, как он сам. Что-то тогда сместилось в душе Афанасия Ивановича, и начал он вечера проводить в церкви в молчаливых монологах, устремлённых к Создателю.

          На почве этих всеночных бдений случилась у него ругань с протоиереем собора, отцом Варсонофием, чуть не закончившаяся отлучением Афони от Церкви. Застав однажды в одиннадцатом часу сержанта в пустом храме, поп удивился.

          - Дивлюсь я тебе, господин сержант. На литургиях тебя нечасто видно. А что ночью-то делать в храме?

          - С Богом я разговариваю, отче. А разговаривать с Богом нужно один на один.

          - Что ты такое несёшь, солдат? Сила православия в соборности. Совместная молитва – вот истинное благо.

          - А я не молюсь, отец Варсонофий. Я Богу вопросы задаю и молю Его только о том, чтобы ответ мне дал. И посредник мне не надобен. Я благодать от Бога при Святом крещении получил.

          - Да ты еретик! Ты, Афанасий Иванович, случаем, не из немцев будешь? Уж больно у тебя фамилия на фамилию твоего батальонного командира похожа. Так Эрнст Иванович – человек истинно православный и богобоязненный. А ты рассуждаешь, как лютеранин.

          - Не ведаю, батюшка, как лютеране рассуждают. Да и какие немцы в Гороховце? Там и дворян всегда было – кот наплакал. Гороховец из покон веков – город купеческий да ремесленный. А мне, чтобы с Господом общаться, тишина нужна и покой. Я – не корова в стаде ходить.

          - С катушек ты скатился, Афанасий. Изгоняю тебя из храма! На службы вместе со всеми – приходи. А будешь дальше язык свой богомерзкий распускать – отлучу от Церкви!

          На следующий день после обучения солдат штыковому бою сержант Ершов подошёл к батальонному командиру:

          - Дозвольте обратиться, господин премьер-майор!

          Фон Йершов был изрядно удивлён. Как ни гнобил князюшка, потомок Великих князей Литовских, унтера, на котором его рота держалась, как ни потчевал его берёзовой кашей, а не случалось никогда, чтобы этот русский со странной фамилией шёл жаловаться начальству.

          - Говори, Афанасий.

          Сухо, по-солдатски, Ершов доложил о размолвке, произошедшей у него с отцом-протоиереем.

          - Замолвите за меня слово, Эрнст Иванович. Вас все в полку уважают. Мне без Бога нельзя – пропаду я без Него совсем. А общаться с Ним я только так могу.

          Основательно озадачился премьер-майор. Он ценил в своём батальоне каждого обер-офицера и каждого унтера, честно тянувших лямку службы. Не был фон Йершов в отличие от своего деда большим знатоком богословия. Но и он понял, что вечерние бдения сержанта идут в разрез с верой православной. Но делать нечего. На сержанте Ершове вся рота капитана князя Куракина держалась.

          И в тот же вечер, как бы невзначай, забрёл Эрнст Иванович к отцу Варсонофию почаёвничать. Поговорили о детишках протоиерея, какие они смышлёные и толковые, похвалили матушку-протоиерейшу за её добродетели и за дружбу со вдовой капитана Ригеля, прошлись по последним самодурствам Василия Аникитича. Пора было переходить к делу.

          - Послушай, отец Варсонофий, ты человек мудрый, милосердный и просвещённый. Не забижай моего Афоньку Ершова. Ну, какой он тебе немец? Есть лифляндская фамилия фон Йершов. Происходит она от названия мызы близ старого замка Зегевольд. А есть исконно русская фамилия Ершов. Ты же знаешь, что ёрш по-русски означает «везучий человек». Ну, странности у него после владимирского похода. Говорят, он, с разбойниками воюя, своего дружка-земляка убил. Прошу тебя, не изгоняй его из храма.

          Протоиерею приятствовало, что самый уважаемый штаб-офицер полка обращается к нему так почтительно.

          - Хороший человек и солдат Афанасий Иванович Ершов. Только опасаюсь я, что ум у него омрачился. То, что он мне вчера говорил о молитве, - чистой воды лютеранская ересь. Ты это должен понимать, Эрнст Иванович. Дед твой, Андрей Ионович, не только патриаршим стольником был, но и в богословии разбирался изрядно, да и слава о нём, как о мудрейшем человеке своего времени, почву под собой имеет.

          - Прав ты, отец Варсонофий. Попытал я Афоньку слегка, и к тому же выводу прихожу: не по-православному он с Богом общается. Но ты с другой стороны взгляни. Ты же, как облупленного, нашего князюшку Куракина знаешь…

          - Как не знать, - перебил премьер-майора протоиерей. – Беда от таких капитанов. И во всей роте – ни одного офицера толкового, всех он развратил пьянством своим и бездельем. На одном Афоньке дело держится. Ему же и батоги достаются.

          - Вот! Золотые слова молвишь, батюшка! И ты посмотри на него – во всём полку нет унтера справней, одна служба у него за душой. А после экзерциций что он делает? Судьбу свою горькую зеленым вином заливает? Нет, примерного трезвого поведения. Может, в Сущёво к непотребным девкам ездит? Нет, он в храм Господень идёт и там все вечера проводит, под Богом себя чистит. Так, может быть, не столь важно, как такой достойный человек Спасителю-то молится?

          На следующий вечер отец-настоятель сам разыскал Афоньку Ершова.

          - Коли душе твоей так надобно, иди в храм, сыне. Не воспрепятствую. И молись о своём батальонном командире. Как о детях своих, он о вас, солдатах, печётся. Только об одном тебя прошу: говори поменьше. И не со всяким говори. Обвинение в ереси – страшное обвинение. А кто теперь еретик? Вон, сторонники древлего православия нас, никонианцев, за еретиков считают. И не без оснований, - добавил отец Варсонофий с горечью.

          Ничего не сказал ему сержант, только испросил благословения.

          … … … … … … …

          Так какие же вопросы задавал Богу Афанасий Иванович? Вопрос-то был всего один единственный, вытекающий из тяжких воспоминаний, которым предавался сержант, стоя в храме на коленях перед Большим Спасом.

          Вспоминал он Гороховец своего детства. Чудный белокаменный город у подножия Пужаловой горы на правом берегу Клязьмы. Одних монастырей в небольшом городке было четыре, а каменных церквей – несчитано. Как отстроили его после литвинского разорения, стал Гороховец городом оборотистых купцов и искусных мастеров. Пять кожевенных и два маслобойных завода. Мельницы, винокурни и пивоварни Ершовых, Шумилиных, Селиных, Сапожниковых, Ширяевых, Судоплатовых и Канонниковых. Пятнадцать кузнечных цехов, тридцать шесть торговых лавок. Торговля цвела. Гороховецкие купцы вывозили свои товары по всей Клязьме, Оке и Волге. Многие из них входили в Гостиную Сотню, а те, кто владели винокуренными и кожевенными заводами, поставляли свои товары не только на Среднее и Нижнее Поволжье, но и на Северную Двину и даже в саму Москву-матушку. Купечество богатело и строило себе каменные палаты, которые могли бы и стольный град украсить.

          А потом в гороховецкую глушь добрались офицеры и сержанты Преображенского полка с Указами Петра Первого и воинской командой. И за какие-то десять лет город разорился. Закрылись кузни, маслобойные и кожевенные заводы. Винокурни преображенцы отписали в казну, то есть забрали себе. Только ломать – не строить. Создатели винокурен и пивоварен этому ремеслу поколениями учились. Заглох город совсем.

          Да это бы – полбеды. Начали петровские вояки ревностно проверять, в соответствии ли с указами царя ведутся службы в гороховецких церквях, нет ли ереси старообрядческой. Кто ищет, тот всегда обрящет. И отправили семерых самых уважаемых в Гороховце попов на суд Митрополиту Суздальскому и Юрьевскому Ефрему Янковичу, выходцу из Македонии и тайному иезуиту. Такие персонажи, как Митрополит Ефрем, до смерти нравились «великому реформатору». Два года он пропьянствовал вместе с Петром в действующей армии, а в 1708 году лично был поставлен им на Суздальскую и Юрьевскую кафедру. Ужо этот-то рассудит, что есть истинное православие, а что есть ересь раскольничья.

          Вот тогда гороховчане окончательно призадумались. И побежали кто куда. Кто – к заволжским старцам спасаться от царя-Антихриста. Кто – на большую дорогу. Там был хоть какой-то шанс выжить и уцелеть, коли весь привычный уклад жизни полетел к чертям. А кто, как сам Афонька, - в Москву, чтобы пристроиться к новому времени.

          Вспоминал Афанасий Иванович деда своего, Семёна Никифоровича Ершова, Гостиной Сотни торгового человека и самого именитого из всех гороховецких купцов. Поднялся дед Семён на винных откупах. Было у него в Гороховце больше дюжины солодовень и винокурень. Торговал он и с Нижним, и по всей Волге, и по всему Северу. Да и в Москве хорошо знали его хлебное вино и пиво. Построил дед у подножья Пужаловой горы такие каменные палаты, что первые люди Гостиной Сотни из самой столицы приезжали смотреть и поверить не могли в такую роскошь.

          Был Семён Никифорович набожен до крайности. Только в Гороховце на свои капиталы шесть каменных храмов построил. Да, почитай, вся Флорищева пустынь - его рук дело. Уж больно он дружил с её настоятелем, Святителем Иларионом. Туда же, в Свято-Успенский монастырь, дед удалился на покой. А лучше бы о детях своих позаботился. Отцу Афоньки, Ивану Семёновичу Ершову, от деда в наследство осталось шесть торговых лавок рядом с таможенным двором в центре посада. А какая торговля после прихода в Гороховец преображенцев? Умирая, Иван Семёнович оставил Афоньке, своему третьему сыну, в наследство деньги не великие, всего двенадцать рублёв.

          Вспоминал Афанасий Иванович, как совсем ещё мальчишкой, плутая и голодая, добрался до Москвы, а там разыскал Бутырскую слободу. Полком тогда командовал редкостный бездельник, Михаил Иванович Бобрищев-Пушкин. Бездельник-то – бездельник, но во мздоимстве Михаил Иванович знал толк. Вот и пригодилось наследство батюшкино. Все чины, и офицерские, и нижние в Бутырском полку передавались из поколения в поколение. Пришлых людей в Бутырской слободе отродясь не бывало. Но для Афанасия Ершова полковник сделал исключение, всего-то за двенадцать рублей. Так и попал Афоня в мушкетёрскую роту. А дальше была солдатская служба, да такая, что кровь выступала из-под ногтей. И ещё раз сказал Ершов спасибо покойному отцу за то, что выучил его грамоте и арифметике. Удалось пробиться в унтера. И был этот сержант самым большим служакой в полку. А что ещё Ершову оставалось? Он жил одной надеждой на большую войну. Ничего геройского изначально в Афоньке не было, отроком он рос спокойным и смирным. Но обстоятельства и из зайца делают волка. А как иначе выбиться в прапорщики?

          Не мог Афанасий Иванович выкинуть из головы самое тяжёлое воспоминание последнего времени. Ванька-то Потапов, приколотый к земле протазаном, в последние мгновения своей жизни тоже узнал Афоньку. Тут у сержанта, хотел он этого, аль нет, лились слёзы. Они же в детстве самыми близкими друзьями были, всегда – вдвоём. В старом Гороховце внук именитого купца не гнушался водить дружбу с сыном обычного кузнеца. И отец ему на это не пенял. Всё лето мальчишки плавали на лодке по Клязьме, рыбачили и сбегали на левый берег в чащобы, что начинались за Красногривским монастырём. Была у них мечта одна на двоих. Повзрослев, удрать за Камень в вольную Сибирь и промышлять там пушным зверем да разорять древние языческие капища, всегда полные сокровищ. Называл Афонька Ивашку Потапычем – он, и правда, был похож на медвежонка. А вона как новая жизнь разметала. Одного – в царёвы солдаты, другого – в разбойники. Окромя Ивашки, других друзей у Афанасия Ивановича в жизни не случалось. 

          А вопрос, который сержант задавал Господу Богу, даже не вопросом был, просьбой:

          - Просто посмотри  мне в глаза  и скажи, что это воля Твоя!