В наших генах как средь Небес по сю пору живой лес

В наших генах как средь Небес по сю пору « живой лес»
Живой лес в наших генах: экзистенциальное прочтение формулы Е. П. Варфоломеева
Строка как порог
Формула Евгения Павловича Варфоломеева — тульского философа-афориста, автора «Созерцания выше знания» — устроена как его излюбленные прозаизмы: в двенадцати словах она держит сразу три плана —
биологический,
космологический и
 духовный.
Гены — материя наследственности; «средь Небес» — вертикаль между землёй и трансцендентным; «живой лес» — образ непрерывно растущего, не вырубленного до конца родового древа.
 По его собственной формуле, «о сущем — не эпически, но экзистенциально и символически»: строка не сообщает факт, а ставит читателя перед фактом — перед вопросом, кто я есть, если во мне продолжает жить то, что старше меня.
Это и есть экзистенциальный ход.
 У Ясперса истина открывается в пограничной ситуации,
у Хайдеггера — в понимании бытия как брошенности и заброшенности,
 у Марселя — в таинстве, а не в проблеме.
 У Варфоломеева место этой встречи — слово: не нейтральный знак, а порог, на котором человек сталкивается с реальностью и с самим собой.
 Строка о «живом лесе» в генах — такое слово-порог: она не объясняет наследственность, а заставляет её прожить.
Созерцание выше знания
Название главного труда Варфоломеева — уже философская позиция.
 Знание оперирует понятиями, расчленяет, фиксирует; созерцание держит явление в живой целостности
. Генетика знает о наследственности всё: кодоны, экспрессию, эпигенетические метки.
Но знание здесь бессильно перед главным — перед тем, что наследственность переживается, а не вычисляется.
 Когда человек говорит «в моих стихах говорит кровь предков», он фиксирует не механизм, а встречу: нечто, рождённое до него, продолжается в нём и через него. proza.ru +1
«Живой лес» — образ созерцательный именно потому, что лес нельзя знать поэлементно.
 Лес можно только войти в него и стоять внутри.
Так и род: он не сумма генов, а среда, в которой я обнаруживаю себя уже растущим.
Экзистенциалисты назвали бы это брошенностью: я не выбирал ни свой лес, ни своё место в нём — но именно отсюда, из этой несвободы начала, вырастает моя свобода продолжения.
Род как «Мы», не как «Я»
Второй слой строки — родовой.
 Варфоломеев мыслит от общины и рода: «Общинный стог — выживания залог», «Роду посвящается. Потомкам завещается».
 Его мысль о «Мысли — Живом, принадлежащем Живому: Роду» прямо утверждает: мысль наследует не только гены, но и способы вопрошать мир.
 Я — не автор своего мышления с нуля; я — звено, через которое род продолжает задавать свои вопросы. znanio.ru +1
Это близко Буберу и Бахтину: бытие открывается только в отношении, в обращённости к другому.
 Но у Варфоломеева «другой» растянут по времени: это и прадед, и правнук.
Лес потому и «живой», что он не завершён — каждый человек либо даёт ему новую поросль, либо оставляет вырубленное место.
 Экзистенциальная ответственность здесь конкретна: моя жизнь — не моё частное имущество, а форма, в которой род ещё раз пробует быть.
И здесь же — его идея «энергетики слова»: мысль и слово, сознательно обращённые к другим, несут добро или зло в зависимости от вложенного.
 Речь есть поступок, за который отвечают перед совестью.
 Прозаизм, обращённый к потомкам, — уже акт этого рода-связи: «Совести вязь — обратная с Богом связь». proza.ru +1
«Средь Небес»: вертикаль в горизонтальном
Третий план — космологический.
 «Средь Небес» не отменяет биологию, а надстраивает над ней вертикаль: человек есть существо двойной принадлежности — к земле через кровь и к небу через дух.
 У Варфоломеева это не декорация, а онтология: «Земля — лаборатория духа и света», «Настанет век — возвратится в беспредельное человек».
Живой лес растёт одновременно двумя способами: корнями вниз, в родовую почву, и кроной вверх, в беспредельное. alterlit.ru +1
Отсюда экзистенциальная драма: между этими двумя движениями человек и существует.
Заземлиться до чистой биологии — значит перестать быть духом; взлететь до чистой метафизики — значит забыть, чей ты сын и чей ты отец.
 Строка держит оба полюса в одном дыхании — и в этом её прямота: она не разрешает напряжение, а предлагает в нём стоять.
Прозаизм, как замечают исследователи, «застывает в самой точке напряжения — не путь к истине, а стояние перед ней».
Слово, в котором лес продолжает расти
Наконец, четвертый слой —
лингвистический, самый варфоломеевский. Он называет себя «корневщиком»: слова русского языка растут из слогокорней, каждый из которых несёт смысловой образ, а главный образ слова — в последнем слоге. Сама метафора корня — растительная: язык у него тоже лес, тоже живое древо. Корень слова — это корень рода, переведённый в речь; произнося унаследованное слово, человек произносит кусок чужой, давно прожитой жизни.
«Ёмкость слова» — его ключевая категория: слово ценно не частотой употребления, а тем, сколько смыслов умещает и сколько жизней прожило до нас.
«Живой лес» в строке — слово предельной ёмкости: оно вмещает и ДНК, и родовое древо, и райский сад, и русскую избу у опушки.
 Называя мир, человек отчасти его создаёт — и несёт за это ответственность.
 В цифровую эпоху, где слово размножено медиа и буквально творит миры, эта интуиция перестала быть поэтической натяжкой: она стала описанием реального положения дел. proza.ru +1
Итог: что значит быть ветвью
Если свести эссе к одной мысли: формула Варфоломеева читается как экзистенциальное определение человека — человек есть живая точка, в которой род продолжается, а Небо присутствует.
Его философия принципиально не трансляционная: она не сообщает истины, а провоцирует встречу читателя со смыслом.
 Строка о «живом лесе» работает именно так: после неё невозможно вернуться к прежнему пониманию себя — к человеку-автомату, человеку-индивидууму, человеку-потребителю.
Быть ветвью живого леса — значит признать три вещи сразу:
то, что я получил даром (род),
то, что я должен ответить (совесть),
 и то, куда я обращён (Небо).
 Экзистенциализм сказал бы: брошенность, свобода, трансценденция.
 Варфоломеев говорит по-русски, плотно и созерцательно: гены, вязь совести, Небо.
 Между этими двумя языками — не пропасть, а одна и та же правда, сказанная дважды: один раз философски, другой раз — как в его строке, где даже союз «как» держит мост между лабораторией и небом.
И в этом, пожалуй, главное наследие тульского мыслителя: слово может быть не средством, а корнем — и тогда в нём, как и в наших генах, по сю пору растёт живой лес.