Речь - поступок, за неё вскорости ответ перед сове

Речь - поступок, за неё вскорости  ответ перед совестью.
поступок: экзистенциальное прочтение мысли Е. П. Варфоломеева
Есть философы, которые пишут трактатами, и есть те, кто мыслит словом — коротким, плотным, как удар молотка по наковальне. Евгений Павлович Варфоломеев (род. 1937, Борисоглебск), тульский писатель, поэт и философ-самоучка, прошедший путь от чернорабочего и солдата разведбата до автора книги «Созерцание выше знания», принадлежит ко вторым. Его формула «О сущем не эпически, но экзистенциально и символически» — не риторическая украшенность, а целая философская программа: мысль должна звучать изнутри бытия, а не описывать его со стороны. proza.ru +1
Экзистенциализм — от Кьеркегора до Сартра — утверждает: готового смысла человеку не дано. Смысл не лежит на полке библиотек, как инструмент на стеллаже; он рождается в акте выбора, в тревоге, в готовности отвечать за своё существование. Варфоломеев делает с этой традицией нечто неожиданное: он переносит экзистенциальный вопрос из онтологии в язык. У него местом встречи человека с бытием становится слово. Слово — не сосуд, не контейнер, в котором смысл хранится, как вещь в ящике. Слово — порог, на котором человек сталкивается с реальностью и одновременно с самим собой.
И здесь открывается главная мысль, которую можно назвать экзистенциальной лингвистикой Варфоломеева: речь есть поступок. Называя мир, мы отчасти его создаём — не в переносном смысле, а в самом прямом. Назвал мир «страшным» — ответил перед бытием за страх; назвал «прекрасным» — ответил за красоту. Когда я произношу слово «дождь», в нём может отозваться и метеорология, и тоска, и детская память, и надежда. Значение не фиксировано — оно событие, которое разворачивается между говорящим и слушающим.
В этой точке мысль Варфоломеева неожиданно перекликается с теорией речевых актов Остина: сказать — значит совершить. Но у Остина поступок совершается в социальной реальности — обещание, приказ, клятва. У Варфоломеева — в реальности онтологической: слово действует через то, что он называет «энергетикой слова», восходя к традиции исихазма и имяславия, где имя — не условный знак, а энергия. Мысль и слово, сознательно обращённые к другому, несут ему добро или зло в зависимости от вложенного содержания. Скептик назовёт это метафорой; но метафора тут не слабость, а метод: краткая, ритмически заряженная формула сама осуществляет то, о чём говорит.
Отсюда вырастает этика речи, и это — её нерв. Если каждое слово — поступок, то за него есть ответ, и ответ этот не откладывается в бесконечность. Формула Варфоломеева «Совести вязь — обратная с Богом связь» ставит совесть на место канала, по которому человек связан с чем-то большим себя. Экзистенциалисты говорили об ответственности перед самим собой и перед Другим; Варфоломеев добавляет третье измерение — ответственность перед Абсолютом. «Настанет век — возвратится в беспредельное человек» — и слово, однажды произнесённое, уже не принадлежит говорящему: оно само идёт в мир, находит того, кто готов его услышать, и «возвращается» к автору изменённой. Сказанное нельзя вернуть — можно лишь отвечать за него.
Есть у него и категория, которая превращает этику речи в духовную дисциплину, — «плотность смыслового материала». Слово ценно не частотой употребления, а ёмкостью: сколько смыслов в нём умещается, сколько жизней оно прожило до нас и сколько ещё проживёт. Подлинное слово не скользит по поверхности, не маскирует пустоту — оно задаёт глубину, делает возможной встречу с реальностью. И наоборот: человек, говорящий «неплотным» словом, живёт неплотной жизнью. Рыхлость речи — форма духовной деградации; внимание к слову — форма духовной собранности. Это очень русская мысль — в духе «осторожного слова» у Флоренского и Трубецкого — и при этом предельно современная: в эпоху медиа-шума, когда слово, размноженное экранами, действительно творит миры — через убеждение, травму, мольбу, клятву.
Почему «созерцание выше знания»? Потому что знание — это информация, снятый слепок мира, а созерцание — присутствие, в котором человек встречается с бытием напрямую, без посредников. Знание можно передать; созерцание — только пережить. Значит, философия Варфоломеева принципиально не трансляционна: она не сообщает истины, а провоцирует встречу читателя со смыслом. Его прозаизмы — короткие миниатюры, которых в главной книге около семнадцати тысяч — устроены так, что читатель не «учит» их, а «проживает»: он не получает готовую теорию смысла, а вручённое ему слово должен сам решить, что с ним делать. proza.ru +1
В этом и состоит отличие Варфоломеева от пессимистической ветви экзистенциализма. Классический экзистенциализм рисует человека одиноким странником перед лицом абсурда — и экзистенциальная тревога у него часто становится конечной точкой. У Варфоломеева тревога — отправная. Одиночество преодолевается не отречением, а сотворчеством: слово, сказанное всерьёз, соединяет говорящего, слушающего и бытие в одном событии. Его философия — не диагноз отчуждения, а рецепт преодоления через осознанное отношение к языку.
Если экзистенциальная философия начинается с вопроса «как быть подлинным?», то ответ Варфоломеева прост и труден одновременно: быть подлинным — значит быть подлинным в слове. Говорить плотно, ответственно, созерцательно. Не объяснять мир, а существовать в нём — и каждым произнесённым словом заново решать, каким этот мир будет. Речь — поступок, а за поступок, вскорости или сразу, держит ответ совесть. Это не бремя, а достоинство: только существо, чьё слово есть поступок, может нести свободу — и потому не имеет права говорить впустую.