Йакут-и ситорадор

Йакут-и ситорадор
Из рассказов одноглазого Абдуллы, хранителя ключей

Я пришёл к Южным воротам Самарканда в тот вечер, когда над кровлями ещё стелился дым праздничных очагов, а с пустыни уже тянуло сухим, колючим дыханием приближающегося ветра-афганца. Воздух был густ от сладкого духа сумаляка, который женщины варят всю ночь напролёт, мешая и распевая, дабы не уснуть, а некоторые — просто браня мужей, что, говорят, придаёт кушанью особую глубину.
Одноглазый Абдулла, хранитель ключей, сидел под аркой на своём вытертом коврике и пребывал в таком расположении духа, что связка ключей на его поясе подпрыгивала, подобно медным бубенцам на шее верблюда-плясуна.
— Ты спрашиваешь, о путник, отчего я смеюсь? — молвил он, утирая единственный глаз краем тюрбана. — Мне вспомнилась история лекаря Васима о том, как простой гусь переплюнул в хитрости искуснейшего вора, а в цене — половину эмирской казны. Садись: ветер крепчает, скоро пыль закроет звёзды, а гусь — птица неспешная, и рассказ о нём не терпит суеты.
Он помолчал, поглаживая седую бороду.
— Я передаю слова лекаря Васима, да хранит Аллах его кизиловый посох. И слушай внимательно: в этой истории всё, что покажется тебе гусиным гомоном, окажется золотом, а всё, что покажется золотом, окажется гусиным гомоном.

I. Тюбетейка без хозяина
Да будет известно тебе, о слушатель, да не оскудеет твой дастархан, что на второе утро после Навруза я возвратился в Самарканд от старого товарища по войску, у которого гостил в кишлаке два дня, объедаясь пловом и выслушивая рассказы о сражениях, в коих с каждым годом врагов становилось всё больше, а нас всё меньше. Поднявшись в дом, я, как велит дружба и обычай, заглянул к Шерали из Хомса: пожелать ему года, обильного звёздами, и узнать, не завёл ли он за праздничные дни хоть одну новую загадку или хоть один новый ожог на халате.
Застал я его в верхней комнате. Он возлежал на тюфяке среди пёстрых подушек, подобно эмиру в походном шатре, только куда более лохматому, закутанный в стёганый чапан, и пускал дым из длинного кальяна, нужного ему, по его словам, затем, чтобы мысли, вытекая, не успевали испортиться. Подле него на медном подносе остывал недопитый чай, у изголовья громоздилась груда вестовых листов и свитков со звёздными таблицами — Шерали славился на весь город не только как искусный алхимик, но и как звездочёт, к коему ходили сверять час свадьбы или день выхода каравана. Однако ныне его медная астролябия сиротливо пылилась в углу, а на её законном гвозде у окна болталась самая жалкая тюбетейка, какую мне доводилось видеть. Некогда она, быть может, знавала лучшие времена, но времена эти, судя по её виду, давно покинули не только её, но и город.
— Садись, лекарь, да будут дни твои долги, как тень минарета на закате, — молвил Шерали, не поворачивая головы. — Ты разглядываешь сей головной убор так, словно хочешь излечить его от смертельной хвори. Не трать на него своего искусства: нынче ночью Сатурн вошёл в дом Змееносца, и вместо того, чтобы читать великие письмена небес, я вынужден разбирать каракули судьбы на грязном шёлке. Шапка эта принадлежит человеку, которого я в глаза не видел, — и потому я могу рассказать о нём почти всё.
— Подарок? — предположил я.
— Улика. Её принёс мой давний приятель Джурабек, стражник у Бухарских ворот, человек честный, как медная гирька, и такой же тяжёлый на подъём. Принёс вместе с гусем.
— С гусем? — переспросил я.
— С гусем, ныне, увы, не способным поддержать нашу беседу: жена Джурабека, надо думать, уже точит над ним нож, готовя его в лучший из миров, то есть в свой казан. Но слушай, как он к нему попал.
И он поведал мне, что на рассвете первого дня Навруза, когда с пустыни потянул первый предвестник весенних бурь, Джурабек увидел у базара Чорсу высокого человека, который шатался, как тростник на ветру. Человек нёс на плече гуся, а за ним, смеясь и перебраниваясь, плелась ватага молодцов, уже воздавшая празднику всё, что положено, и ещё немного сверх того. Порыв пыльного ветра сорвал с человека шапку, а один из гуляк, шутки ради, пнул её в сторону; хозяин взмахнул посохом, дабы отогнать озорников, и посох с грохотом врезался в ставни лавки медника: тазы посыпались, словно дождь из металла. Джурабек, решив, что столь громкое дело требует вмешательства закона, бросился на помощь, но человек, завидев пояс и дубинку стражника, принял его за самого Азраила и пустился бежать, бросив и гуся, и шапку. Озорники растаяли в переулках, как дым над очагом, а честный Джурабек остался с тем, что Всевышний посылает честным стражникам: с чужим гусем да чужой тюбетейкой.
— Отчего же он не вернул их хозяину? — спросил я.
— Хозяин, лекарь, скрылся. К лапе гуся был привязан костяной ярлычок с надписью «Для госпожи Бакир», а на подкладке шапки золотой нитью вышиты две буквы: «Х» и «Б». Но в Самарканде, о друг мой, Бакиров столько же, сколько дынь на базаре в месяц урожая, и каждый второй из них зовётся Хасаном. Посему Джурабек, не желая искать иголку в стоге, принёс сюда и гуся, и шапку: он знает, что у меня нет ничего неразрешимого, кроме платы за комнату.
Он усмехнулся уголком рта и протянул мне тюбетейку.
— Ну же, лекарь. Что ты скажешь о её владельце?
Я повертел шапку в руках. Была она вышита шёлком, выцветшим от солнца и пота, на подкладке темнели пятна, а края протёрлись до самой основы.
— Я вижу старую, грязную шапку, — признался я. — И больше ничего.
— Напротив, ты видишь всё, но не умеешь делать из увиденного выводов, — отозвался Шерали. — Ты подобен человеку, что стоит на берегу Зеравшана и жалуется, будто не видит воды, ибо полагает, что вода — это лишь то, что течёт мимо. Слушай же и поправляй меня, если я ошибусь: ошибка, найденная другом, дороже безошибочности, о которой знаешь только ты.
Он принял от меня тюбетейку и поднял её к свету, словно ювелир — жемчужину.
— Начнём с размера. Шапка велика, а такие головы, как правило, вмещают немалый разум; хотя бывают исключения, о которых лучше умолчать, особенно в чайханах, где их тут же показывают пальцем. Далее: шёлк добротный, подкладка из бухарского атласа, а такие шапки носили три года назад, когда они были в моде. Стало быть, три года назад хозяин её был богат, а ныне впал в нужду: прежние дни остались у него в сундуке, а новые — на голове. К шапке когда-то был пристёгнут шнурок на случай ветра — в наших краях без него шапку унесёт первый же вихрь; шнурок оборван, а нового не пришито. Человек утратил предусмотрительность, а возможно, и крепость воли: он пошёл по склону, на котором, как известно, у людей отказывают тормоза.
— Однако, — продолжал он, — достоинства он не потерял вовсе: пятна на шапке закрашены сажей, дабы скрыть их от чужих глаз. Вот два волоса, прилипших к подкладке: они седы, срезаны ножницами цирюльника и пахнут розовым маслом, коим он мажет голову. Капли на подкладке — топлёное сало: он освещает дом сальной свечой, а не масляной лампой, и носит её так, что капает себе на темя; на таких свечах экономит лишь тот, кто считает каждый медный пул. Пот на подкладке говорит, что он сидячий, тучный и потеет даже на малой дороге. Наконец, пыль на шапке лежит не меньше недели — и это не сегодняшняя рыжая пыль с пустыни, а старая, домашняя; любящая жена сняла бы её за день. Либо он сам не подпускает к себе жену, либо любовь в этом доме иссякла.
— Шерали, — рассмеялся я, — ты, должно быть, шутишь. А если он холост?
— Он несёт гуся жене, лекарь: бирка гласит «Для госпожи Бакир». Стало быть, жена у него есть, а вот насчёт любви — это лишь догадка. Всё же прочее я готов поручиться собственным носом.
Я не успел ответить, ибо лестница вдруг застонала под тяжёлыми шагами, дверь распахнулась без стука, и в комнату ворвался Джурабек. Лицо его пылало, глаза лезли из орбит, а в вытянутой руке он держал нечто сверкающее, подобно куску упавшего неба.

II. Яхонт в гусином зобу
— Яхонт! Яхонт, о мудрейший! — выкрикнул он, задыхаясь. — Жена моя, да продлит Аллах её дни и её язык, стала потрошить гуся к столу на второй день праздника, вспорола зоб — и закричала, как муэдзин, потерявший голос: «Джурабек! В гусе — камень!»
Он разжал пальцы. На его мозолистой ладони лежал камень величиной с фасоль: голубой, как горло горлицы, как крохотный осколок рассветного неба, и столь яркий, что, казалось, он сам рождает свет, а не крадёт его у нашего тусклого жилища. Шерали вскочил с тюфяка, отбросив мундштук кальяна, и стал похож на ястреба, завидевшего добычу.
— Ты понимаешь, что принёс, Джурабек? — спросил он тихо.
— Стекляшку? — с надеждой ответил стражник.
— Это Йакут-и ситорадор — «Звёздный яхонт» Нозимы-ханум, супруги эмирского казначея. Тот самый, о котором уже четвёртый день кричат все вестовые листы Самарканда. — Он схватил со стопки лист и пробежал его глазами. — Слушай, лекарь. Накануне Навруза из шкатулки в покоях Нозимы-ханум, остановившейся в караван-сарае «Пристанище Четырёх Ветров», исчез голубой яхонт. За его возвращение обещана тысяча динаров. Заподозрен мастер-арычник Джамшид, которого в тот день позвали чинить очаг в её покоях: он оставался там один, а ранее был уличён в краже. Служанка госпожи, Кумри, подтвердила, что видела его у шкатулки, и мирза Бахрам, начальник городской стражи, засадил мастера в зиндан, объявив дело ясным, как день.
— А мастер? — спросил я.
— Клянётся, что невиновен. Но в темнице, лекарь, все невиновны, зато на воле все становятся подозрительными.
Он положил яхонт на ладонь, поднёс к самому окну, за которым уже сгущалась рыжая мгла надвигающейся бури, и повернул камень к тусклому свету.
— Взгляни, как он играет, лекарь. Недаром в Хорасане его прозвали ситорадор — «несущий звезду». Внутри него словно заперта искра упавшего светила, а такие камни, как учат древние книги звездочётов, притягивают к себе алчность быстрее, чем железо — магнит. Нет и двадцати лет, как его вынули из ила на берегу китайской реки, а он уже успел погубить больше душ, чем иной полководец за целый поход: два убийства, одно покушение с купоросным маслом, одно самоубийство и несколько краж, и всё из-за блестящей безделки весом в сорок гран. Говорят на базарах, будто в камне этом томится злой ифрит, что сводит людей с ума, но я скажу тебе иначе: ифриты живут не в камнях, а в людских сердцах, камень же лишь служит им зеркалом.
Он вздохнул и спрятал яхонт в кованый сундук, замкнув его двумя замками.
— Теперь слушай, Джурабек. Ступай к писцам и глашатаям и сделай так, чтобы до вечера на всех базарах и во всех чайханах прокричали: «Найдены гусь и тюбетейка Хасана ибн Бакира; пусть явится он к Шерали из Хомса в шестом часу вечера». Да не забудь на обратном пути купить жирного гуся, не хуже прежнего: долг нужно возвращать по весу.
— Но, о мудрейший, тот гусь уже выпотрошен и ждёт казана!
— Вот потому и купи другого, — терпеливо ответил Шерали. — Человек, потерявший гуся, не обязан знать, что гусь был нашпигован яхонтом, но мы обязаны вернуть ему хотя бы гуся.
Когда стражник, пятясь и кланяясь, исчез за дверью, я спросил:
— Ты полагаешь, Хасан Бакир — вор?
— Думаю, что нет. Вор не размахивал бы посохом у лавки медника и не бросал бы добычу на мостовой, да и не привязывал бы к ней бирку с именем жены. Он ничего не ведает, лекарь, а человек, не знающий, что потерял, всегда спешит к тому, кто нашёл. Но проверить надо: если он ведает больше, чем кажется, то придёт с иными словами.
В шестом часу вечера, когда ветер за окном уже вовсю гудел в водостоках, принося с окраин мелкий песок, а над крышами в мутном мареве едва пробивалась первая звезда, в дверь постучали. Вошёл невысокий плотный человек с покатыми плечами, в выцветшем, но чисто выстиранном чапане, застёгнутом до самого подбородка. Голова его была непокрыта: широкий лоб, седая, недавно остриженная шевелюра, красноватые щёки, и от него едва уловимо пахло розовым маслом. Я невольно взглянул на Шерали; тот лишь чуть шевельнул бровью: «Видишь, лекарь?»
— Прошу прощения, о почтенные, — произнёс вошедший с достоинством, которое он носил подобно чапану: бережно и из последних сил. — Я Хасан ибн Бакир. Я услышал на базаре, что здесь нашли мою шапку и моего гуся.
— Шапка ваша, вот она, — сказал Шерали. — Что до гуся, вынужден огорчить вас: он не дожил до нашей встречи. Птица, как вам ведомо, не терпит промедления, и нам пришлось её съесть, дабы она не пропала.
— Съесть? — Хасан ибн Бакир приподнял брови, но не слишком высоко. — Что ж, о мудрейший, что сделано, то сделано. А остатки?
— Остатки? — Шерали показал на поднос. — Вот перья, лапки, зоб и печень.
— Помилуйте, зачем мне перья? — всплеснул руками гость. — Разве что подушку набить, но подушек у меня, хвала Всевышнему, предостаточно, и все без гуся.
— Тогда позвольте предложить вам иное. Вон на ковре лежит другой гусь, той же упитанности и безупречной свежести. Не будет ли он вам вместо прежнего?
— О, конечно, конечно! — воскликнул Хасан ибн Бакир, и на лице его я впервые увидел то, чего не видел весь вечер: настоящую радость. То была не радость человека, получившего птицу, а радость человека, получившего повод вернуться домой с поднятой головой, ибо дома его ждала госпожа Бакир.
— Позвольте полюбопытствовать, — вкрадчиво произнёс Шерали, — где вы приобрели того гуся? Я знаток птиц, и такого упитанного, право, не едал с тех пор, как посетил дом эмирского казначея.
— Я взял его в чайхане «Алиф», что на задах Старого рынка, — ответил гость. — Хозяин её, почтенный Ниёз, держит гусиную складчину: каждый из завсегдатаев вносит несколько пулов в неделю, а к Наврузу получает гуся. Я вносил свои пулы исправно, о благородные, кроме тех недель, когда мне было не до пулов, но Ниёз — человек добрый.
Он поклонился, прижав обретённую шапку к груди, а гуся взяв под мышку, и удалился с таким видом, будто сам эмир Самарканда пожаловал его званием.
— Эта нить оборвалась, лекарь, — сказал Шерали, когда стихли шаги. — Хасан Бакир ничего не ведал. Но вторая нить, что ведёт к гусю, лишь начинается. Надень стёганый халат и повяжи тюрбан поплотнее: ночь холодна, да ещё и буря с пустыни поднимается, а у птичьего ряда в такую погоду неуютнее, чем в сердце ростовщика.

III. Чайхана «Алиф» и птичий ряд
К тому часу, как мы вышли на улицу, город уже утонул в мутной, рыжеватой взвеси. Ветер гонял по переулкам сухие колючки и песок, срывал с крыш плохо привязанные циновки и завывал в арках так, словно сотни пустынных джиннов вырвались на волю и кружили в ночном хороводе. Огни редких фонарей дрожали в пыльном тумане тусклыми жёлтыми пятнами, а редкие прохожие спешили укрыться по домам, прикрывая лица полами халатов.
Чайхана «Алиф», куда мы ввалились, отряхиваясь от песка, оказалась столь тесной, что дыма в ней было больше, чем воздуха, а посетителей, пережидавших бурю, — больше, чем ковров, и некоторым из них приходилось сидеть на собственных тенях. Хозяин, тучный и добродушный Ниёз, встретил нас у порога, вытирая руки о фартук, на котором, как на карте, можно было проследить все блюда, приготовленные им за последние три года.
Шерали заказал две пиалы чая и лепёшку и, дождавшись, пока чайханщик расставит их, повёл беседу неторопливо, как опытный рыбак ведёт добычу к берегу.
— Достойный Ниёз, — молвил он, — Хасан ибн Бакир, ваш завсегдатай, хвалил вашу гусиную складчину. Говорят, ваши гуси лучше иных эмирских халатов.
— Хасан — человек хороший, хотя и забывчивый на пулы, — ответил Ниёз, польщённый. — Гусей, правда, я не ращу: беру на птичьем ряду, за Чорсу, у торговца Бозорбая. Двадцать четыре штуки взял в этом году, и каждый, клянусь бородой, — как из рук самого царя Сулеймана.
— Вот как! — Шерали поднёс пиалу к губам с видом человека, сделавшего неожиданное открытие. — Тогда, любезный Ниёз, придётся мне вас огорчить, а лекаря — обрадовать. Мы с ним держали пари на золотой динар: я утверждал, что ваши гуси деревенские, вскормленные на вольных лугах, а он — что городские. Выходит, золотой мой?
Я, разумеется, ни о каком пари слыхом не слыхивал, но промолчал: лекарь, которому приписывают чужой выигрыш, мудр, если молчит.
— Вы проиграли, о высокородный! — расхохотался чайханщик, и от смеха его задрожали все пиалы на полках. — Гуси городские, самые что ни на есть городские! Бозорбай сам мне сказал: держит их женщина в слободе Афрасиаб, на старых развалинах, где и коза за день не найдёт ни былинки.
— Что ж, — вздохнул Шерали, — золотой потерян. Но я, как истинный алхимик, терплю убытки лишь затем, чтобы проверить опыт. Где, говорите, ряд этого Бозорбая?
Птичий ряд в эту ветреную ночь являл собой зрелище угрюмое и почти призрачное: ряды клеток, накрытых хлопчатыми попонами, которые трепал и рвал ветер; сквозь завывание бури из-под тряпья доносилось сердитое, тревожное гоготание сонных птиц. Масляные фонарики раскачивались на крючьях, бросая мечущиеся тени на пыльную мостовую, и посреди этой круговерти стоял сам Бозорбай, плечистый, с лоснящимися щеками и бородой, подстриженной так лихо, что в нём сразу угадывался любитель петушиных боёв, скачек и споров. Прищурившись от летящего в глаза песка, он как раз вешал замок на ставни своей лавки и зевал так, что в рот ему могла бы залететь целая стая его же гусей.
— Добрый вечер, достойный Бозорбай, — произнёс Шерали, перекрикивая ветер. — Скверная ночь для торговли.
— Для торговли — в самый раз, а вот для болтовни больно пыльно, — буркнул тот, сдвигая тюрбан на самый лоб. — Гусей у меня нет: все проданы до последнего пера. Хоть озолоти меня, о незнакомец, пустые клетки гусей не рожают.
— Мне не нужны гуси. Мне нужно знать, откуда взялись те двадцать четыре, что вы продали чайханщику Ниёзу из «Алифа».
— Ах, вот оно что! — Бозорбай побагровел. — Вас, я вижу, тоже мучат гуси! Сегодня уже пятый человек спрашивает меня про тех проклятых птиц, будто я не торговец, а гусиный глашатай! Откуда взял, откуда взял… Откуда надо, оттуда и взял! Ступайте с миром, а лучше — без мира, но подальше, пока бурей не унесло!
— Весьма досадно, — сказал Шерали тем мягким голосом, каким обыкновенно говорил, когда замышлял что-нибудь коварное. — Я готов был держать пари на золотой динар, что гусь, которого я ел, был деревенской породы. Но если вы так уверены…
— Уверен? Я уверен! — вскинулся торговец, на миг забыв о ветре. — Он городской, о неразумный! Вскормлен на развалинах Афрасиаба, а не на ваших лугах!
— Золотой динар, — повторил Шерали, — и я докажу вам обратное.
— Бьёмся! — гаркнул Бозорбай и, сорвав замок, нырнул в лавку. Через миг он вынес засаленную амбарную книгу, лоснящуюся, как совесть менялы, и сунул её под раскачивающийся фонарь, придерживая страницы от порывов ветра. — Читай, невежда! Вот тут, в поставщиках: «Ойша-хола, слобода Афрасиаб, двадцать четыре гуся, по семь пулов за штуку; продано в канун Навруза Ниёзу из «Алифа», по двенадцать пулов». Видишь ли теперь, кто из нас прав?
Шерали, как человек, терзаемый раскаянием, вынул динар и расстался с ним с таким лицом, с каким расстаются с больным зубом: с облегчением и притворной печалью.
— Вы правы, достойный, и я не в обиде, — сказал он и поклонился. — Но запомните, что гусь был вовсе не так прост.
Бозорбай, раздувшись от гордости, как зоб у индюка, повернулся запереть лавку, а мы отошли на несколько шагов под прикрытие глинобитной стены.
— Видишь, лекарь, — сказал мне Шерали вполголоса, наклоняясь к самому уху, чтобы не перекрикивать ветер, — как просто. Звёзды говорили мне, что в доме Девы нынче властвует жадность, и они, как ни странно, не солгали. Умоляй такого торговца до утра, и он будет молчать, как могила, но предложи ему пари — и он вывернет перед тобой все свои потроха, ибо человек скорее предаст родного отца, чем упустит случай выиграть. Динар потерян, зато дорога найдена, а дорога, поверь мне, дороже.
Не успел он договорить, как из пыльной темноты рядов вынырнул невысокий, суетливый человечек, закутанный в плащ так, что видны были лишь узкое лицо, похожее на мордочку хорька, и глаза, которые бегали, как мыши по амбару. Он подскочил к Бозорбаю, схватил его за рукав и затараторил, задыхаясь от ветра и страха:
— Я тебя спрашивал двадцать раз! Один из тех гусей был мой! Мне нужно знать, куда он делся!
— Да сколько же можно! — взревел торговец, вырывая рукав. — Мне осточертели вы и ваши гуси! Ступайте к Ойше-хола, в слободу, и спросите у неё!
— Она велела спросить у тебя!
— Так провались вы оба вместе с птицами к шайтану! Тьфу!
И он захлопнул ставни так, что с них посыпалась застарелая пыль, тут же подхваченная вихрем. Человечек замер, потом обмяк, а затем, втянув голову в плечи, побрёл прочь по тёмному ряду. Шерали тронул меня за локоть.
— Тише, лекарь, идём как по спящему слону. Он ищет тех же гусей, что и мы, и трясётся, как лист на ветру: либо у него та же мысль, что и у нас, либо тот же яхонт.
Мы догнали его у самого выхода из ряда, где ветер свистел особенно пронзительно, и Шерали мягко положил руку на его плечо.
— Простите, почтеннейший, — сказал он. — Мне кажется, мы с вами ищем одно и то же. Как вас зовут?
Человечек вздрогнул, оглянулся, как заяц на охотников, и пробормотал:
— Мухаммад… Мухаммад ибн Рашид…
Но на лице его было написано, что имя это ему так же чуждо, как седло — курице.
— Нет, друг мой, мне нужно настоящее, — ласково сказал Шерали. — Неудобно вести дела под чужим именем.
Щёки человечка, и без того бледные, стали белее известки.
— Тогда… Зафар, — прошептал он.
— Именно так. Старший слуга караван-сарая «Пристанище Четырёх Ветров». Прошу вас в арбу, почтеннейший: нам есть о чём побеседовать, а здесь буря, и слишком много ушей, которые слушают даже сквозь ветер.

IV. Яйцо, которое снёс гусь
Всю дорогу Зафар молчал, словно проглотил язык, кутаясь в плащ от летящего в лицо песка, а колёса арбы скрипели сквозь завывание ветра, повторяя на все лады: «Попался, попался, попался». Когда мы поднялись в верхнюю комнату, где сквозь ставни всё ещё пробивался тонкий свист бури, я подбросил угля в жаровню, а Шерали усадил гостя на тюфяк, налил ему горячего чаю и заметил:
— Вы дрожите, как вор перед судьёй, а вам, должно быть, надобно знать, чем кончилась история с одним гусём. Белым, с чёрной полосой на хвосте?
Зафар подался вперёд так резко, что пролил чай.
— О мудрейший! Где он? Скажите, ради Аллаха, где он?
— Он побывал здесь. И, представьте, снёс яйцо: самое диковинное яйцо во всей вселенной. Голубое, как небо над Зеравшаном, яркое, как первая звезда на закате. Оно и теперь в моём сундуке. Хотите взглянуть?
Зафар вцепился в край тюфяка. Шерали отпер сундук, достал яхонт и положил его на ладонь. Камень вспыхнул в свете жаровни, словно упавшая звезда, а гость смотрел на него с суеверным ужасом, не решаясь ни признать, ни отвергнуть.
— Знаю, о чём вы думаете, Зафар, — тихо сказал алхимик. — Вам чудится, что сам ифрит, запертый в этом камне, подстроил так, что яхонт сам пришёл в мои руки, а вас пригнал сюда ночной бурей. Но ифриты тут ни при чём: вас погубила не магия, а обычная человеческая торопливость. Игра окончена. Сядьте, не то упадёте в жаровню, и пропадёт вся гусиная служба, которая и без того оказалась нелёгкой. Дай ему воды с лимонным соком, лекарь: лицо его белее слоновой кости.
Я подал воды. Зафар выпил залпом, и на щёки его вернулось подобие цвета.
— Остальное мне ведомо почти целиком, — продолжал Шерали, — но слышать лучше из ваших уст. Кто, кроме вас, знал, где лежит яхонт? Кто мог позвать мастера Джамшида? Кто подсказал вам его имя?
— Кумри, — выговорил наконец Зафар. — Служанка ханум. Она рассказала мне о камне Йакут-и ситорадор, достойном венца эмиров, и о шкатулке, и о том, что мастера Джамшида некогда уличили в краже. «Если с яхонтом что-то случится, — сказала она, — подозрение падёт на него, как град на кровлю». Мы сговорились. Я позвал мастера чинить очаг, дождался, пока он выйдет, открыл шкатулку, взял яхонт и поднял крик. Стража схватила Джамшида, а я остался с камнем, который жёг мне ладонь, как уголь из очага.
— Ради всего святого, пощадите! — вдруг взмолился он, и слёзы покатились по его щекам, оставляя дорожки на припорошенном пылью лице. — Подумайте о моей матушке, её сердце разорвётся! Клянусь, меня попутал шайтан — я никогда прежде не сбивался с пути, и никогда более не собьюсь, клянусь на Священной Книге! Не губите меня судом!
— Сядьте на место! — сурово оборвал его Шерали. — Теперь вы молите и ползаете, а о бедном Джамшиде, сидящем в зиндане за преступление, о котором он не знал, вы думали куда меньше.
— Я уеду из Самарканда, о мудрейший, уеду сегодня же ночью, как только утихнет ветер! — зашептал Зафар. — И тогда обвинение против мастера рассыплется само собой.
— Хм. Об этом после. А сейчас я хочу услышать правдивый рассказ о том, как яхонт попал в гусиный зоб, а гусь — на птичий ряд. Говорите всю правду: в ней одной ваше спасение.
Зафар облизнул пересохшие губы.
— Я понимал, что рано или поздно стража пойдёт по комнатам слуг, — начал он, — а где спрячешь камень в караван-сарае, где в каждой щели живёт либо мышь, либо чужой глаз? И я вспомнил о сестре, Ойше-холе, что живёт в слободе Афрасиаб и разводит гусей на старых развалинах. Она не раз обещала мне гуся к празднику. Я приехал к ней бледный, как покойник; она спросила, не болен ли я, а я ответил, что просто устал и мне нужно подышать воздухом, и вышел на двор. Там расхаживала стая гусей — жирных, белых и горластых, подобных купцам при дележе наследства. Среди них выделялся один: белый, с чёрной полосой на хвосте. Я поймал его, раскрыл ему клюв и протолкнул яхонт как можно глубже в горло. Гусь сглотнул, и я почувствовал, как камень скользнул вниз, в зоб. Но проклятая птица забилась, захлопала крыльями, и на шум выбежала сестра. Едва я обернулся к ней, как гусь вырвался и затерялся среди сородичей.
— «Что ты делаешь с птицей, Зафар?» — спросила она. «Ты обещала мне гуся к Наврузу», — ответил я. «А мы уже откормили для тебя лучшего, — сказала она, — вон того, большого, белого; всего двадцать шесть, один тебе, один нам, а остальные на базар». — «Благодарю, Ойша, но, если тебе всё равно, я хотел бы того, которого только что держал». — «Тот, что я откормила, тяжелее на целую ладонь жира!» — «Не нужно. Я возьму другого и возьму сейчас». — «Как хочешь, — сказала она, немного обиженная. — Которого же?» — «Вон того белого, с чёрной полосой на хвосте, что посреди стаи». — «Ну ладно, режь и забирай». И я так и сделал, о мудрейший: зарезал птицу и пронёс её через весь город к своему приятелю в Сиабе. Я рассказал ему всё, а он смеялся, пока не поперхнулся, и мы вдвоём взяли нож и вспороли гуся. У меня сердце превратилось в пойманного воробья: камня в нём не было, и я понял, что совершил ужасную ошибку. Я бросил птицу и помчался обратно к сестре, влетел во двор. Ни одного гуся! «Где они, Ойша?» — закричал я. «Все проданы, Зафар». — «Кому?» — «Бозорбаю, на птичий ряд». — «А был ли там ещё один гусь с чёрной полосой на хвосте, точь-в-точь как тот, что я выбрал?» — «Был, Зафар, двое таких: я их никогда не могла отличить». И тогда, о мудрейший, я понял всё. Я побежал на птичий ряд, но Бозорбай уже распродал птиц, и ни одного слова о том, куда они попали, я от него не добился. Вы сами слышали, как он меня встретил. Таков мой путь, и ему нет оправдания.
Он закрыл лицо руками и затих, лишь плечи его вздрагивали. В комнате долго не было слышно ничего, кроме завывания ветра за ставнями, потрескивания угля в жаровне и ровного дыхания Шерали. Потом алхимик встал, подошёл к двери и распахнул её.
— Вон! — сказал он.
— Что? О Аллах! Да благословит вас…
— Ни слова. Вон! И пусть этот ветер унесёт вас подальше от Самарканда.
Зафар вылетел, как стрела из лука, и мы слышали, как он грохочет по лестнице, спасаясь от самого себя; затем стукнула дверь внизу, и шаги растаяли в завывании бури.
— Но, Шерали, — изумился я, когда способность говорить вернулась ко мне, — ты отпустил вора! А как же Джамшид?
— Видишь ли, лекарь, — ответил он, возвращаясь на тюфяк и подбирая кальян, — я не нанимался восполнять недостатки эмирской стражи. Что до мастера: Йакут-и ситорадор завтра же утром окажется у мирзы Бахрама, пусть он сам объясняет казначейше, как пропавшее нашлось, а обвиняемый оказался чист. Дело против Джамшида рухнет: свидетельница, потеряв сообщника, отступится, ибо такие, как она, любят заговоры лишь до тех пор, пока не запахнет судом. Возможно, я и укрываю вора, но, быть может, я спасаю душу. Этот человек больше не собьётся с пути: он слишком напуган. Отправь его в зиндан — и ты сделаешь из него вора на всю жизнь, ибо тюрьма выпускает людей хуже, чем принимает. К тому же ныне дни Навруза, дни прощения: когда год рождается заново, пусть заново родится и человек, споткнувшийся о гусиный зоб. Да и звёзды сегодня склоняются к милосердию, хотя меня об этом никто не спрашивал. И поверь, лекарь: каждый раз, увидев гуся, он будет вспоминать этот вечер и дрожать, а страх надёжнее любой стражи.
Он затянулся дымом и прибавил, глядя в потолок:
— Занятная вышла загадка: в начале шапка, в конце яйцо, а между ними — целая стая гусей, ни один из которых не догадывался, что несёт на себе судьбу казначейши. У судьбы, друг мой, как у базарного торговца, две меры: одной она отвешивает беду, другой — смех, и редко кому удаётся получить одну без другой. Подай-ка мне чаю, лекарь: гусь гусем, а чай по-прежнему остывает быстрее, чем решается любая тайна.
Так завершил лекарь Васим свой правдивый рассказ.
— А что до награды, о путник, — добавил одноглазый Абдулла, усмехнувшись в бороду, — тысячу динаров Шерали получил из рук самой Нозимы-ханум. Четверть он потратил на новую перегонную печь и медный глобус небесных сфер, но печь через день взорвалась так, что половина квартала неделю ходила с зелёными бородами, а остальное отдал мастеру Джамшиду на потерянные в зиндане дни и новые очаги.
Он встряхнул связку ключей на поясе, и старое железо тихо звякнуло в стихающем ветре. Весенняя буря уходила прочь в пустыню, оставляя над Самаркандом чистое, промытое небо, усыпанное крупными звёздами.
— Ключей здесь по-прежнему восемь, — промолвил он, глядя в вышину. — Один из них, да простит мне Аллах рассеянность, однажды уже побывал в гусином зобу: я уронил его на птичьем ряду, и гусь, прельстившись блеском, проглотил. Три дня весь ряд ждал, пока птица вернёт его хозяину, и с тех пор я не подпускаю гусей к воротам ближе, чем на длину посоха. А девятого ключа мне, как и прежде, не вручали, и да не вручат до Судного дня: там, где девятый ключ, водятся змеи, а я, клянусь Аллахом, Милостивым и Милосердным, предпочитаю гусей. Они хотя бы шумят заранее.