В плену ослиной шкуры. Глава 10

ГЛАВА 10

«Первые два месяца Тая работала абсолютно бесплатно. Она приходила рано утром и уходила позже всех. Даже когда закачивались все операции, она оставалась либо в наркозной комнате, либо в операционном зале. Она прилежно исследовала все приспособления, аппараты и медикаменты. Нередко ее можно было застать за чтением инструкции какого-нибудь препарата. Даже во время перерыва, забившись в уголок, она листала анатомический атлас. Тая никогда и не думала стыдиться того, что она чего-то не знает или не понимает. Она подробно всё изучала и задавала кучу вопросов и врачам, и медсёстрам. Некоторые медсестры любезно соглашались ей помочь, несмотря на то, что исподтишка за спиной закатывали глаза и беспомощно разводили руками. Уж этого у них не отнять. Что врачи, что средний персонал прилежно плели интриги за спиной друг друга, а в лицо каждый улыбался и приторно любезничал. Тае порой казалось, что эти люди впитывают лицемерие с молоком матери или заражаются этим, когда попадают в коллектив, где это активно практикуется. Настолько сильно это было в них вдолблено, что становилось стержнем всей их сущности. Сложно оставаться собой, когда все вокруг одинаковы. Почти каждый, кто приходил работать в эту клинику, претерпевал странные метаморфозы. Сначала возмущался бесконечным сплетням и осуждениям, потом адаптировался, а вскоре и сам становился таким. Чтобы избежать подобных изменений, Тая мало с кем общалась. На обеденный перерыв она ходила одна или вообще не ходила. Во время перерывов на кофе она сидела в пустых операционных и листала атлас. Такое поведение вызвало недоумение со стороны коллег. Многие считали ее высокомерной, а иные — просто забитой и странной. Сотрудников злила ее скрытность. Ведь если человек молчит, то не знаешь, о чём он думает. А если не знаешь, о чём он думает, то не можешь разгадать его характер. Если же не можешь разгадать характер, то не можешь контролировать. А всё, что не поддается контролю, всегда отпугивает и настораживает. Чуть позже Тая и вовсе встала у всех поперек горла, только потому что всякий раз отказывалась посмеиваться над хирургами и говорить гадости за спиной коллег.
Всё началось с того, что однажды один хирург сказал, что это совсем небезопасно — пунктировать больного так близко к позвоночнику. Тут же за спиной этого хирурга развернулся целый спектакль под названием «Закати глаза покруче». Бедный хирург и не подозревал, что все анестезиологи как один человек начали переглядываться, округляя глаза, разводя руками и качая головой. Медперсонал, как шестерки и подхалимы, начали посмеиваться.
— Или же вы со мной не согласны, коллеги? — спросил хирург, оборачиваясь к анестезиологам.
Тут же у всех выпрямись лица, как по взмаху волшебной палочки.
— Даже не знаю, что сказать, — как ни в чём не бывало ответила старший анестезиолог. — Мы всегда так пунктировали.
— Но ведь это опасно, — аккуратно сказал хирург. — Там проходят крупные сосуды. Если вы не против, я могу показать. Если вы, конечно, не против.
— Конечно не против, — любезно ответил главный анестезиолог и обратился к близстоящей медсестре: — Принесите еще одну пару стерильных перчаток.
Пока хирург, склонившись над спиной пациента, старательно вытягивал желтую жидкость из плевральной полости, за его спиной что только не успело произойти. Взрослые и образованные люди вели себя как подростки, чьё самолюбие и гордыня были задеты. Они посмеивались, беспрестанно качали головой, скалились, издевались. При этом каждый смотрел на других, ища глазами согласие и поддержку. Тая ни на одного из них не бросила даже короткого взгляда. Игнорируя все насмешки, она наклонилась к хирургу и вежливо попросила его комментировать каждое свое действие, чтобы она могла учиться. Хирург принялся всё подробно разъяснять, а Тая — внимательно слушать. От этого все остальные пришли в еще большее бешенство. После того как всё закончилось, и хирург, сняв перчатки, вышел из процедурной, анестезиологи принялись уже открыто насмехаться над ним и попутно над Таей. Отовсюду только и сыпались взволнованные и обиженные голоса:
— Он думает, что умнее всех нас.
— А как же? Он ведь профессор и шеф в большой клинике.
— Он шеф там, но не здесь.
— Если всякие будут отнимать иглу, тут нечему будет учиться.
— Как сказать? Нужно, как госпожа Воронкова, вылупить глазюки и ловить каждое движение всяких профессоров с открытым ртом. Правильно, госпожа Воронкова?
— Вы прямо из кожи вон лезли, чтобы понравиться этому хирургу, — поддержал эти насмешки молодой ассистент.
Тая, которая за всё это время не проронила ни слова, поднялась с места и смело заявила коллегам:
— Вы даже не представляете, как жалко и дешево вы себя вели. Что плохого в том, что он хотел показать вам еще другой метод? Если всё делать по протоптанной дороге, то не будет никакого развития.
— У нас уже есть достаточный опыт, чтобы нас тут учили всякие, — перебила ее старший анестезиолог. — Но вас понять можно. Вы ведь еще молодая и ничего не знаете. Если бы вы знали хотя бы половину того, что знаем мы, то вели бы себя иначе.
— Вместо того чтобы признать, что вы ведете себя так по-уродски только потому, что задето ваше бестолковое самолюбие, вы будете ссылаться на свой огромный опыт, — сказала Тая и вышла из процедурной.
Зря она это, конечно, затеяла, потому как после этого все единогласно ее невзлюбили. Если бы не покровительство Фридхофа, то ее давно бы вытурили из этой клиники.
— Что она тут качает свои права? — высказывалась Фридхофу озлобленная Агнесс. — Ничего толком не знает, работает тут несколько месяцев, а уже ведет себя так вызывающе.
— Во-первых, она не качает, а защищает свои права, — спокойно заключил Фридхоф. — Если бы вы ее тогда не задели, она бы и слова не проронила. Но если бы она промолчала, то вы бы затравили ее, как мышь. Нужно уметь признать, что люди здесь такие: вместо того чтобы помочь слабому, наоборот, забьют и еще выедут за его счет. А по поводу работы тебе вообще бы не стоило заикаться. Тебе платят большие деньги за каждый наркоз, а госпожа Воронкова до сих пор работает бесплатно, хотя уже вовсю дает такой же наркоз, как и ты. Так что для шефа выгоднее держать эту молодую и проворную провинциалку, чем вас, опытных и сытых жуков.
— Фридхоф, ты не заговаривайся, — возмутилась Агнесс. — Я еще тебя не оскорбляла.
— Ты, Агнесс, многих тут оскорбляешь и даже не замечаешь. Если сейчас эта практикантка Ли, которую ты стукнула по рукам, распространит в Интернете, как мы тут себя ведем с молодыми врачами, то ни один пациент сюда не придет. Престиж клиники упадет, и тебя первую отсюда вытурят. На твоем месте я бы вообще молчал после всего случившегося. И свою медсестру тоже угомони.
— Ты только посмотри, как ты за нее заступаешься! — насмешливо выдавила обиженная Агнесс. — Всё-таки потянуло на молодых, доктор?
— Госпожа Франкос, — голос Фридхофа стал как камень, — я делаю вам последнее замечание, а потом буду говорить с шефом. Не зря ведь все иностранцы считают нас, немцев и швейцарцев, ябедами-корябедами. Жаловаться мы точно умеем. Так что хватит на этом.
После этого открытое наступление коллег перешло в скрытую ненависть. Тая всё это замечала, но ее это нисколько не трогало и уж тем более не останавливало. Пусть себе закатывают глаза сколько угодно и разносят сплетни по всему отделению. Ведь делают они эти гадости чаще всего за спиной, а в глаза смотрят очень любезно и никогда не откажут в помощи. А это главнее. Поначалу многие медсестры смотрели на Таю с подозрением, особенно после того, как она потом еще и открыто разругалась с Гардуллой и Агнесс Франкос. После таких открытых конфликтов все ходили за ней по пятам и придирались к каждой мелочи. Только и слышно было со всех сторон:
— Вы забыли снять перчатки.
— Ничего не трогайте, а то всё опять полетит к чёрту.
— Не будите пациента, пусть себе спит.
— И как долго вы собираетесь стоять тут, как статуя? Когда больного будить собираетесь? Мы что, тут до завтрашнего дня будем выводить его из наркоза?
— Не кричите в ухо больному, это неприятно.
— Что вы так нежно его зовете? Он так не проснётся.
— Зачем вы пользуетесь бумажными стаканами, когда пьете воду? Мусора и без того полно.
— Не трогайте стеклянные стаканы. Некоторые стаканы принесены из дома коллег.
— Не пользуйтесь телефоном на рабочем месте.
— Почему вы не отвечаете, когда вам звонит координатор?
И так далее и тому подобное. Конца и края не было этим замечаниям. Но Тая мужественно всё сносила, стараясь не вступать в спор. На все понукания она всегда отвечала вежливым «Спасибо». Порой даже на самые дерзкие замечания она реагировала так, что сложно было ее бранить дальше.
Однажды медсестра Рита строго выругала Таю за то, что та даже не умеет надевать стерильные перчатки.
— Не понимаю, как тебе вообще выдали диплом врача? — недоумевала Рита.
Тая кротко пожала плечами и подняла на Риту стыдливый взгляд. Тая не обладала мятежной душой, и ей вовсе не доставляло удовольствия ругаться со всеми. Когда медсестры что-то говорили или делали из вредности, но Тая понимала, что замечание всё же справедливое, она смиренно склоняла голову и делала как ей говорят, не забыв поблагодарить.
— Нас этому учили, но я, видимо, плохо старалась тогда, — ответила она. — Может быть, вы покажете, как это делать?
— У меня что, больше нет других дел? — продолжала ворчать Рита.
— Но если вы меня научите, то тогда работа будет идти быстрее, и, кроме того, я не буду просто так портить стерильные перчатки. А то обидно, что из-за меня пришлось выкинуть целых три пары.
Рита невольно покосилась на Таю и выдвинула на середину процедурный столик.
— Какой у тебя размер? — спросила Рита и полезла в шкаф за перчатками.
— Шестой, — радостно ответила Тая.
— Вставай сюда, — сказала Рита, пододвигая к ней столик.
Тая послушно встала напротив Риты.
— Значит, так, — начала Рита, сохраняя недовольный вид. — Сначала ты дезинфицируешь руки. Что стоишь? Дезинфицируй. Кто ж так моет руки? Нужно тщательно обрабатывать ладонь, а потом между пальцами и тыльную часть. Нет, ни в коем случае не маши руками, чтобы высушить их. Это неправильно и вообще не по стандартам. Так, а теперь подходи снова к столику. Значит, так, перчатки распаковывает медсестра. Ты вытаскиваешь внутреннюю упаковку и осторожно всё разворачиваешь. Ты берешь первую перчатку за внутреннюю часть. Вот так. Всё хорошо, не торопись…
Тая, как послушный ребенок, шаг за шагом исполняла всё, как ей велели. Рита старалась держаться очень сурово, но когда они проделали эту процедуру больше четырех раз, Рита сама не заметила, как начала хохотать вместе с Таей. На их гогот примчался Фридхоф.
— Что у вас тут происходит? — спросил он.
— Мы никак не можем надеть стерильные перчатки, — ответила Рита с добродушной улыбкой. — Вы только посмотрите на нее.
Тая виновато опустила лицо и в пятый раз стянула с себя перчатки, аккуратно сложила их в упаковку и снова принялась распаковывать и надевать.
— Нет, госпожа Воронкова, — с наигранной сердитостью сказала Рита. — Вы снова их расстерилизовали. Я же говорю, держите руки как можно дальше от себя. И когда натягиваете, то тяните края не к себе, наверх.
— Подожди ты, — с сосредоточенным лицом прервал ее Фридхоф. — Госпожа Воронкова, всё совсем не так. Возьмите за края перчатки и тяните вверх. Еще тяните. Тяните сильнее. Вверх. Тяните прямо вверх.
— Доктор, они сейчас порвутся, — растерянно ответила Тая, глядя, как края перчатки истончились от натуги.
— Хорошо натянули? — для контроля спросил Фридхоф.
— Угу, — кивнула Тая, доверчиво глядя на Фридхофа.
— А теперь отпускайте.
Тая отпустила края. Натянутый латекс звонко шлепнул ей по запястью.
— Ну как? — спросил Фридхоф всё так же сосредоточенно. — Звонкий шлепок получился?
Выражение лица Таи мигом сменилось с недоумения на шутливое возмущение. На мгновение она забылась и пару раз легонько стукнула кулачками Фридхофа по груди.
— Что это такое, доктор?! — воскликнула она. — Хулиганите?
Рита расхохоталась, а Фридхоф поймал кулачки Таи и на мгновение сжал их в огромной ладони.
Тая выдернула руки и покраснела.
— Ой, извините, — смутилась она.
Фридхоф от души хохотал вместе с Ритой, но, заметив смущение Таи, тут же остановился.
— Всё в порядке, госпожа Воронкова, — ответил он душевным тоном. — Вы можете избивать врачей. Иногда это полезно.
— Я не думала вас избивать, — виновато проговорила Тая.
— Да все мы уже поняли, какая ты, — не унималась шутить Рита. — Значит, вот ты у нас какая? Ходишь такая тихая, глаза боишься поднять из-за уважения, а исподтишка руки поднимаешь на врачей?
— Нет, — оправдывалась Тая. — Я ведь не это имела в виду.
— Перестань, Рита, — сказал Фридхоф, похлопывая Таю по плечу. — Хватит издеваться над ребенком. Не берите в голову, госпожа Воронкова. Рита ветеран анестезиологии, поэтому она у нас такая дерзкая.
— Фридхоф, я ведь сейчас обижусь, и следующий наркоз будете проводить без меня, — пригрозила Рита, не убирая с лица шаловливую улыбку.
— Только не это. Это вверх жестокости. Останьтесь с нами, о драгоценная вы наша! — взмолился Фридхоф, фамильярно отвесив Рите глубокий поклон. — Что ты стоишь? — шепнул он Тае.
Тая как будто пробудилась от сна и тоже принялась раскланиваться и причитать:
— Просим вас, Рита. Простите нас, недоучек.
Рита натянула на лицо важное выражение.
— Прощаю вас, — ответила она, снисходительно махнув на них рукой.
— Слава Богу, — вздохнул Фридхоф и тут же строго отдал приказ: — Вези больного, Рита. Мы готовы.
— Слушаюсь, — сказала она и повлекла за собой Таю: — Пойдем со мной. Поможешь мне.
Тая встрепенулась и последовала за медсестрой. Рита усмехнулась: такие послушание и кротость всегда трогают даже самое зачерствелое сердце. Даже не желая того, Рита сама не заметила, как покорилась Тае. Поначалу, чтобы не отличаться от коллектива, опытная медсестра продолжала делать вид, что не любит Таю, но позже она сама не заметила, как перестала участвовать в этих бесконечных сплетнях. А потом и вовсе дело дошло до того, что Рита стала заступаться за Таю, пристыжая всех коллег. Но опытную медсестру никто даже и не думал гнобить, поэтому Рита не особо сильно от этого пострадала. Всего пара неприятных высказываний в ее адрес — и на этом все неприятности закончились. Теперь Рита с большим удовольствием работала с Таей и Фридхофом. В этой маленькой бригаде наладился свой мир, своя дружественная атмосфера.
Рита оказалась одной из первых, кто заметил неравнодушные взгляды Фридхофа на Таю, в то время как сама Тая бегала за ним, как преданная собачка, только потому, что искренне считала его своим наставником. Потому-то она и не стыдилась постоянно быть рядом с ним и следовать за ним повсюду. У нее и в мыслях не проскальзывало, что между ними могло бы возникнуть что-то другое. Тая с почтением смотрела на Фридхофа и вслушивалась в каждое его слово. Фридхоф вел себя сдержанно, сохраняя дистанцию и деловое отношение. Даже когда хирурги начали отпускать грязные шуточки по поводу их совместных наркозов, Фридхоф оставался непоколебимым. Он был осторожен и внимателен, чтобы не разжечь и без того уже нашумевшую интригу. И как бы хирурги ни подшучивали, они всё равно не могли уцепиться за что-то более существенное, чем просто вежливость и участие в рабочей атмосфере. Тая и Фридхоф спокойно работали вместе и ни разу не были уличены хотя бы в мимолетной встрече или короткой беседе вне стен клиники. Фридхоф хвалил Таю, учил ее, делал замечания, ободрял и даже открыто высказывал свое одобрение и восхищение. Но всё это было частью учебного процесса, и не больше. Фридхоф не скрывал, что гордится своей ученицей. Он хвастался ею, радовался ее успехам, защищал перед другими. Короче, вел себя так, как ведет себя отец по отношению к дочери. Даже Рита, работая с этой парой рука об руку, не замечала ничего провокационного в их отношениях. До определенного дня.
Как-то Фридхоф отлучился в другую операционную, в первый раз оставив Таю одну. Во время операции хирург попросил Таю поставить пациенту желудочный зонд. Нырнув под зеленую простыню, Тая встала на колени и осторожно начала вводить больному зонд через правую ноздрю. В это самое время вошел Фридхоф. Пока Тая аккуратно исполняла свои обязанности, Фридхоф в первый раз с нескрываемым любованием посмотрел на плавные линии ее фигуры. И в этот раз это был отнюдь не отцовский взгляд. Редко встретишь среди анестезиологов такую скрытую грацию. Тая выглядела простой и даже чуток неказистой, но поражала выносливостью, силой и терпением. Фридхоф был так поглощен лицезрением своей ученицы, что даже не заметил, как Рита стояла у процедурного столика и смотрела на него. Она сразу же поняла, в чём дело, но ни словом не обмолвилась об этом с кем бы то ни было.
После этого случая Рита стала всё чаще замечать, как Фридхоф исподтишка, как первоклассник с задней парты, бросает на Таю самые нежные взгляды. Самым смешным было то, что Тая, поглощённая работой и учебниками, ничего этого не замечала. Она продолжала относиться к Фридхофу как к своему учителю. Она с такой страстью и рвением относилась к своей работе, что невозможно было этим не восхищаться. Так что Рита ни в коем случае не винила Фридхофа за его увлеченность этой маленькой страстной ученицей. Сама Рита полюбила Таю за ее преданность и старание. Ведь как только Рита сняла очки предвзятости, она стала замечать, что Тая делает всё, чтобы стать хорошим врачом. Она никогда не пыталась работать как все — на автомате. С большим уважением и симпатией Тая обходилась со своими пациентами. Больше всего Риту забавляло то, как Тая обращалась с больными. Врачи часто ведут посторонние диалоги с медсестрами, параллельно вводя пациента в наркоз. Тая же обращала всё свое внимание на больного. Всегда была прилежной и всегда с уважением относилась к человеку. Даже когда Тая научилась ловко проводить любой наркоз, она никогда не позволяла себе что-то делать на автомате, амбициозно полагаясь на свой опыт или набитую руку. А когда пациент засыпал, Тая никому не разрешала насмехаться над ним, каким бы он ни был. Врачи только делают вид, что уже ни на что не обращают внимания, так как ко всему привыкли. На самом же деле, как только больной засыпал, начиналось перебрасывание грязными шутками то по поводу его избыточного веса, то по поводу какой-нибудь устаревшей татуировки или, хуже всего, над наготой больного. Такое случалось сплошь и рядом. Так вот, Тая пресекала каждого, кто начинал кидать насмешки в сторону спящих больных. И во время поддерживающего наркоза и во время выхода из него Тая делала всё, чтобы больному было как можно приятнее прийти в себя. Она попутно осуществляла элементарный уход за больным. Санировала его ротовую полость, смазывала пересохшие губы кремом. В этой клинике мало кого заботили такие мелочи, хотя именно они порой значительно облегчали самочувствие больного после наркоза. Все эти процедуры и такое серьёзное отношение к работе всегда вызывало насмешки со стороны коллег. Прежде чем отправиться на следующий наркоз, Тая обязательно склонялась над проснувшимся пациентом и ласково спрашивала, всё ли у него хорошо, болит ли что-нибудь. А после короткого осмотра громко обращалась к больному с самыми приятными пожеланиями.
Поначалу Фридхоф и Рита переглядывались всякий раз, когда Тая с такой заботой обращалась с пациентами. Львы анестезиологии, которые в этой сфере съели не один пуд соли, не утруждали себя тем, чтобы говорить с больными и уж тем более желать им что-то хорошее.
— Им не нужны твои сюсюканья, — сказала как-то Агнесс. — Пациенту нужен профессионал, который знает свое дело. А все эти слова и глупые процедуры по уходу вызывают только смех и подозрение.
— Разве я вам сказала, что вы работаете неправильно? — спросила Тая.
— Не хватало еще, чтобы ты мне сказала что-то подобное, — усмехнулась Агнесс.
— Я и не сказала бы вам такого ни за что. Потому что так поступают как минимум невоспитанные люди.
— Что ты этим хочешь сказать? — взъерошилась Агнесс.
— То и хочу сказать: я буду работать так, как сама считаю нужным. Я вам не указываю, и вы мне указывайте. Я, может быть, не хочу относиться к спящим больным как к бревнам. Вам какая от этого боль?
Спор, как всегда, прекратил Фридхоф.
— Тая, — позвал он, остановив их перепалку. — В пятой операционной ждет ребенок шести лет. Приготовь его, пожалуйста, а то Рита сейчас возится с бабушкой из третьей палаты.
Тая подскочила с места и рванулась в операционную. Проходя мимо Фридхофа, она чуть слышно поблагодарила его.
— Вы, как всегда, вовремя, доктор, — шепнула она.
— Всё для вас, госпожа Воронкова, — почтительно улыбнулся он.
Тая еще раз поблагодарила его одними только глазами и скрылась за дверью операционной.
— Какая хорошенькая! — услышал вдруг Фридхоф позади себя, как только за Таей задвинулась дверь.
Фридхоф обернулся. Позади него улыбался во все зубы Томас. Фридхоф всегда недолюбливал этого малого. Вечно с ним что-то приключалось, и Андреас сломя голову несся решать его проблемы. А в клинике Томас не пропускал ни одной юбки. Самым обидным было то, что каждая девушка велась на его трюки, хоть и понимала, что Томас тот еще юбочник.
— А что, в Европе перевелись девушки? — скрывая раздражение, ответил Фридхоф.
— Девушек вот с такими большими и наивными глазами тут не встретишь, — ответил Томас. — Это твоя ученица?
— Когда ты вернулся из Лондона? — перевел тему разговора Фридхоф.
— Три дня назад.
— Чем теперь будешь заниматься?
— Тем же, чем и обычно: персоналом. Хотя, я смотрю, тут уже без меня набрали хорошеньких врачей.
— Томас, — раздраженно рявкнул Фридхоф, обожженный ревностью, — иди займись персоналом.
После этих слов Фридхоф торопливо зашагал в пятую операционную. Одно Фридхоф знал точно: если этот дурак Томас на кого-то положит взгляд, то не отступится, пока не получит желаемое. Избалованный мальчишка просто не привык к слову «нет». Все игрушки, всё внимание, все красивые девушки, всё самое лучшее — ему. Вот таким он вырос и меняться даже не думал.
Фридхоф не ошибся в своих опасениях. Через неделю после того, как Тая смело вступила в конфронтацию с гордым хирургом из-за того, что интубационная трубка вылетела из трахеи во реклинации головы, Томас окончательно потерял голову.
— Вот такие девушки мне нравятся, — сказал он Рите. — Такие, как она: тихие, кроткие, но смелые, дерзкие и справедливые, где нужно. А то мне надоели люди, которым порой рот не закроешь, а там, где необходимо сказать слово, они будут молчать как рыбы. А Тая не такая. Она знает, где отвечать и как, хотя всё остальное время это просто тихая скромная девушка с очень приятными манерами. Настоящая леди, каких сейчас мало.
— Не облизывайся, — высмеяла его Рита. — На то она и леди, что на таких, как ты, не клюет.
— А что во мне такого? Чем я плох? Я галантный, культурный, красивый.
В глазах Томаса сверкнул игривый огонек. Рита с презрением фыркнула.
— Только мне глазки строить не нужно, — дерзко сказала она и пошла прочь».

***
Оливия всегда приходила в клинику за час до открытия. Ей нравилось, когда в утреннее время в этих жужжащих стенах царят полный мир и покой. Ради этих нескольких минут блаженства стоило мчаться на работу ни свет ни заря. Как обычно, она прежде всего открыла почтовый ящик. В этой клинике было заведено опустошать ящик один раз в сутки. Оливии было удобно делать это рано утром. Тогда в полной тишине она без спешки сортировала письма по важности, а потом передавала шефу и сотрудникам. В этот раз вместе с письмами в ящике лежал плоский сверток. Оливии сразу же бросилась в глаза почтовая марка с французскими буквами. В их клинику не часто приходят письма из Франции, а уж свертки — тем более. Больше всего Оливию удивило то, что пакет пришел на ее имя, от некой Сары Шерро. Оливия напрягла память. Нет, она точно не знает никакой Сары Шерро. До тех пор, пока Оливия не вскрыла пакет, она так и не вспомнила, кто такая эта Сара Шерро. В пакете лежала черная сумочка, а к ней было прикреплено письмо, в котором была написана всего пара строк; «Отправляю вам найденную мной сумочку с документами вашей сотрудницы Таисии Воронковой. Вы сказали, что она у вас больше не работает, поэтому я отправила пакет на ваше имя. Приятно было с вами познакомиться. Будете в Париже — заходите в наш ресторан восточной кухни „Караван“. С уважением, Сара Шерро».
К письму была также прикреплена визитная карточка ресторана. Оливия улыбнулась. Она сразу же вспомнила юный задорный голос девушки, которая представилась ей по телефону как посудомойка. Оливия перевернула пакет, чтобы вытряхнуть оттуда сумку. Видимо, сама сумочка была открыта, потому что всё ее содержимое тут же рассыпалось по столу. Из миниатюрной сумочки выпало удостоверение врача, одна пачка бумажных салфеток, брелок с Эйфелевой башней, ручка, два простых карандаша, записная книжка и сложенный вчетверо вскрытый конверт. Оливия принялась всё складывать обратно. Когда дело дошло до конверта, то любопытство взяло вверх. Оливия развернула его и увидела на нем имя отравителя. Письмо было выслано на адрес клиники на имя Андреаса Кайзера от некой Ирины Мельцер. Бумага была до того старой и заляпанной, что звучно хрустела в руках при каждом движении. Снова и снова Оливия проводила пальцами по разорванному краю.
— Разве можно читать чужие письма? — сказала она вслух куда-то в пустоту и тут же сама себе дала ответ: — Конечно же, этого делать нельзя. Это подло, некрасиво и невоспитанно, в конце концов.
Оливия засунула письмо обратно в сумку, твердо решив, что на такую подлость ни за что не пойдет, даже если ей кажется, что именно там находится развязка всей этой истории. Оливия никогда не относила себя к той категории людей, которые считают, что цель оправдывает средства. Она могла на многое пойти ради своих книг, но было то, чего она переступить не могла. Рыться в чужих вещах, читать личные дневники или письма — такое напрочь противоречило ее натуре. Так что она снова сложила конверт как было и засунула его в сумку.
Всё утро Оливия просидела как на иголках, постоянно бросая косые взоры на пакет. Пришлось приложить недюжинные усилия, чтобы победить в себе искушение прочитать, что же такого интересного в этом пухлом письме от Ирины Мельцер. Оливия уже успела составить представление об этой Ирине. Так, например, она знала, что Ирина Мельцер — это родная сестра Амалии Мельцер и единственная тетя Таи. А еще Оливия знала, что именно с Ириной Тая постоянно созванивалась по телефону и говорила о каких-то деньгах. Судя по всему, Тая задолжала ей крупную сумму. Оливию не один раз посещала мысль о том, что Ирина шантажировала Таю, поэтому той пришлось пойти на воровство. Но последний разговор с шефом развеял эти ложные подозрения. Ирина, по рассказам Андреаса, выросла с богатым отцом и мачехой, в то время как Амалия после развода родителей осталась с мамой. Именно Ирина помогла Амалии восстановиться после расставания с Андреасом. Ирина уже рассказывала в своем другом письме, как Амалия купила для Андреаса старинные часы и как пошла к нему на последнее свидание, где забеременела от него Таей. А то откуда Андреасу было это известно? Он просто прочитал письмо Ирины, когда Тая была под стражей. Как сказал сам Андреас, он бы никогда не стал читать чужие письма, если бы не увидел на конверте знакомую фамилию. Ведь именно из того письма он узнал, кем ему приходится Тая. Как только Оливия об этом подумала, ее посетила хитрая идея. Правду нужно было узнать любой ценой, но не переступать же собственные принципы из-за этого.
Как только шеф появился в клинике, Оливия взяла сумочку Таи и отправилась прямиком в кабинет шефа.
— Входите, — послышался голос Андреаса за дверью.
— Добрый день, шеф, — поздоровалась Оливия.
— Добрый.
Андреас с неким ожиданием посмотрел на нее. Ни в одном его жесте или взгляде Оливия не прочла даже намек на сожаление о том, что он поведал ей свою историю жизни. Отметив это, Оливия смело приступила к совершению задуманного плана.
— Шеф, вы случайно не знаете, когда Фридхоф и Тая возвращаются из Парижа? А то ведь уже пятая неделя пошла. Мне говорили, что они там всего на три недели, — спросила она.
— Они вернулись вчера ночью.
— Правда? Как здорово. А сегодня утром я открыла почтовый ящик, и там лежало вот это, — Оливия протянула Андреасу пакет. — Дело в том, что неделю назад мне звонила одна мадемуазель из Парижа. Ее зовут Сара Шерро. Она работает в ресторане восточной кухни, и недавно она нашла сумочку нашей Таи на открытой террасе. Судя по всему, наших молодоженов обокрали, а сумочку подбросили на террасу этого ресторана. В кармане сумочки лежала визитка нашей клиники. Госпожа Шерро любезно созвонилась со мной и отправила эту сумочку на наш адрес. Вы ведь в любом случае увидитесь с Фридхофом и Таей, так что вас, я думаю, не затруднит передать ей эту потеряшку.
— Хорошо, — Андреас протянул руку.
— Из ценного там только удостоверение и вскрытое письмо от Ирины Мельцер. Кстати, оно было отправлено на ваше имя. Судя по дате, письмо было отправлено еще в то время, когда Тая была в заключении. Даже не знаю, почему оно до вас не дошло. Наверное, Тая успела его перехватить прежде, чем оно попало к вам в руки.
Андреас исподлобья взглянул на Оливию.
— Вы его, конечно же, успели прочитать? — с подозрением спросил он.
— Нет, — не отводя глаз, ответила Оливия с чистой совестью. — Я его не читала. Как вы могли такое подумать?
— Но вам ведь интересно, что там. Вдруг там долгожданная разгадка?
— Я не читаю личные письма или дневники. Я писатель, а не репортер, и уже сказала вам, что я с уважением отношусь к своим героям.
— Я бы тоже не стал читать то письмо… — начал было оправдываться Андреас.
— Вы — это совсем другое дело, — мягко перебила его Оливия. — Вы прямой участник всей этой истории, а кроме того, вы отец Таи. А в этом случае письмо даже отправлено на ваше имя. Так что…
Оливия задержала на нем многозначительный взгляд.
— Что? — спросил Андреас.
— Я… Короче, я вам оставляю эту сумку, вы сами знаете, что с ней делать.
— Хорошо. Я всё передам.
Оливия поблагодарила его и вышла из кабинета.
Весь остаток дня Оливия просидела как в густом тумане. Она почти ничего перед собой не видела, ничего не замечала и не слышала. Всю работу она выполняла машинально. Люди то и дело жужжали под ухо. Пациенты совали ей под нос свои направления от лечащих врачей. Сновали во все стороны медсестры. Хрустела бумага в факсе, гремел телефон. Оливию то и дело просили связать их с шефом, передать письменные или устные сообщения. Всё плыло перед глазами, как во сне. В голове только и крутилась мысль о том, что же было в том письме. Неужели она так и не дойдет до развязки? Неужели придется слить всю книгу, потому что она так и не узнала причину всей этой заварушки? Зачем Тая приехала в Швейцарию? Зачем проникла в клинику и в дом Андреаса? Для чего ей понадобилось воровать эти старинные ничего не значащие часы? Что же положила в ту шкатулку Амалия Мельцер? Оливия в первый раз оказалась в таком замешательстве. Никогда ей не было так сложно писать книгу, как сейчас. Она уже в тысячный раз за весь процесс пожалела, что взялась за историю, которую сама до конца не знает. Куда проще выслушать от начала до конца, а потом спокойно всё перенести на бумагу. Какой чёрт дернул ее ввязаться во всю эту авантюру? Ведь, когда Оливия начала этот роман, она сама до конца не знала свою главную героиню. А о Тае ходили самые противоречивые слухи. Сначала Тая предстала перед ней как агрессивная, хитрая и корыстная девушка, которая скандалила со всеми врачами, бессовестно использовала доверчивого старика Бернарда, разбила семью Фридхофа, воспользовалась доверчивостью Томаса и наконец обокрала собственного шефа. Но каждый раз открывались обстоятельства, объясняющие истинную причину поступков Таи. И всякий раз Оливия понимала, что под этой грубой ослиной шкурой прячется ангельское сердце. Сложно поверить, что такие люди существуют в наше время, но, видимо, в малом количестве они всё же есть. Только одного теперь не хватает Оливии: узнать, зачем же Тая украла часы. Наверняка у нее был мотив.
«Ах, если бы я могла об этом узнать…» — думала Оливия. Она мучилась этим вопросом еще и потому, что всё же оставляла в душе место для подозрений, что Тая находилась в простой человеческой обиде на отца, который ее бросил. А кроме того, она не могла верить до конца в такую безупречную порядочность Таи. Оливия сама не знала, почему для нее это так важно. Но где-то глубоко в подсознании тихий голос шептал Оливии, что эта история поможет ей самой освободиться от собственной грубой и изношенной ослиной шкуры. Но пока всё это оставалось только в мыслях, которые никак не давали Оливии сосредоточиться на работе, а работы в тот день было очень много. Люди вокруг как будто сговорились. Носились вокруг нее как ошалелые. Медсестры бросали на нее неоднозначные взгляды, задавали ей какие-то глупые вопросы, подмигивали и улыбались во весь рот. На мгновение Оливии показалось, что все коллеги тестируют какой-нибудь наркотический газ нового поколения. Другой причины ходить с самого утра возле ее стойки и направлять шаловливые улыбки в ее сторону Оливия просто не видела. Несколько раз к стойке подходил какой-то чудак, называл свое имя и просил ее уделить ему пару минут. Не отрывая затуманенного взора от компьютера, Оливия просила ждать, так как у нее пока совсем нет времени. Пациенты частенько приходят с какими-то жалобами или недовольством и просят уделить минутку, а потом болтают три часа подряд без точки и запятой.
Прошло еще три часа, и снова к ней подошел тот же чудак и сказал, что ему нужно срочно поговорить с ней, а иначе он будет жаловаться. Оливия что-то невнятно пробормотала, ответила на звонок, распечатала направление для следующего пациента, попросила медсестру провести больного в комнату для премедикации.
— Вы меня нарочно игнорируете? — вымолвил посетитель. — Я жду уже битый час.
— Вам на сегодня не назначено, — машинально ответила Оливия, продолжая клацать по клавиатуре. — Мы можем записать вас на прием на другой день. А так ждите. Хотя сразу должна предупредить: нет никакой гарантии, что вас примут сегодня. Сами видите, у нас тут дел невпроворот.
После этих слов настойчивый посетитель что-то пробубнил в ответ, а затем вообще пригрозил, что будет ждать ее где-то за углом. Оливия ни на что не обращала внимание. Ее всё не покидали мысли о том, что она уже совсем близка к разгадке, но всё никак к ней не придет. Книга близилась к завершению, и всё должно стать на свои места. Она ощущала себя героем фильма. Обычно в фильмах любят тянуть интригу, оставляя всё самое важное и интересное на потом. Так что на всякий случай Оливия запаслась терпением и приготовилась ждать. Но, к ее счастью, всё сложилось более чем удачно.
Оливия думала, что ей придется пойти домой и провести целую бессонную ночь, чтобы на следующий день взглянуть в глаза шефу и понять, что ее план всё же провалился. Но всё оказалось легче, чем она предполагала.
Почти под самый конец рабочего дня доктор Кайзер вышел из кабинета бледный как плотно и пошатывающейся походкой приблизился прямо к ресепшен.
— Вы закончили с работой? — спросил он, шатаясь как пьяный.
— Почти. А что?
— Зайдите ко мне.
— Прямо сейчас?
— Да, — еле выдавил из себя Андреас.
Оливия последовала за ним. Расстояние от ресепшен до кабинета шефа показалось ей бесконечно длинным. Она за это время успела трижды пожалеть о содеянном и сто раз пообещала себе, что больше не будет писать книги. Пока она шла за ним, ее не покидала ужасная мысль, что Андреас сейчас рухнет на пол и умрет на месте. Что тогда будет с ней? Со шкурным ужасом она думала о том, что никогда не сможет простить себе смерть шефа и всю оставшуюся жизнь будет обречена на вечные угрызения совести.
Когда они вошли в кабинет, Андреас рухнул на диван, попросил запереть дверь и подать ему воды.
— Что с вами? — спросила Оливия, подав ему наполненный стакан.
Андреас молчал. Вид у него был настолько болезненный, что Оливия всерьез поверила, что он сейчас умрет.
— Я вызову скорую помощь! — в панике воскликнула она.
— Успокойтесь, — слабо вымолвил Андреас, останавливая ее жестом. — Какая скорая? У меня тут целая команда реаниматологов. Они помогут, если будет нужно. А вы сядьте. Не надо на меня махать. Со мной всё в порядке.
Оливия уселась напротив, не сводя с него перепуганного взора.
Придя в себя, Андреас наконец снова заговорил.
— Вы знали… Вы всё знали, — вымолвил он более твердым голосом.
— О чём вы? Я ведь вам сказала, что ни за что не стала бы читать чужие письма.
— Нет, — Андреас горько усмехнулся. — Вы знали, что я прочту это письмо. Так ведь? Да, вы знали.
— Нет, не совсем, — тихо дала ответ Оливия. — Я не знала наверняка. Но я хотела, чтобы вы его прочитали.
— Зачем?
Оливия пожала плечами.
— Я почему-то была уверена, что в этом письме что-то важное.
— И вы не ошиблись. Как вы это поняли, если вы его не читали?
— Я просто подумала: зачем Тае нужно было брать в свадебное путешествие письмо, адресованное не ей? Наверное, она боялась, что в ее вещах будут рыться в ее отсутствие. Доверить его она тоже никому не могла, а выбросить и сжечь, видимо, не решалась, так как оно было очень ценным для нее. А ценным оно может быть только тогда, когда там написано что-то на самом деле важное.
— Вы сказали Тае о том, что ее сумка нашлась?
— Нет. Не успела.
— И не надо. Я сам ей всё расскажу.
Оливия застыла и уставилась на чуть порозовевшего шефа. Теперь, когда он выглядел не таким зеленым, она наконец осмелилась спросить:
— Что же такого в этом письме?
Андреас посмотрел на нее и покачал головой.
— Какая же вы всё-таки лиса… — пробормотал он. — Самой не хватило духу совершить неприятный поступок, но зато другого на это подтолкнуть вы не постыдились.
— Вы теперь меня будете в этом обвинять? Я ведь вас не просила рыться в сумке Таи и читать это письмо, и никто с вас к этому под дулом пистолета не принуждал.
— Но вы знали, что я ищу правду. Что мне это важно.
— Всем нужна правда. Я тоже, как и вы, хотела бы ее знать. Так что я, так же, как и вы, веду бесконечные битвы в своей голове.
— И вы одерживаете победу, так как не отступаете от своих принципов, но зато делаете подлость чужими руками.
Оливия отстранилась от него.
— Я вас к этому не принуждала, — принялась обороняться она.
— Но вы подтолкнули меня на это.
— Вы могли бы отказаться, как и я.
— Вы, как дьявол в юбке, пришли мня искушать, — не унимался Андреас.
— И что? Искушения приходят к нам отовсюду. Они нам даже нужны. Ведь только побеждая их, мы понимаем настоящее добро. Еще раз повторю: я так же, как и вы, боролась с желанием открыть письмо. Но только потому, что много лет назад я укрепила границы, которые не переступаю, мне всё же удалось победить. А вы проиграли, и в этом нет моей вины. Нужно было раньше заниматься самовоспитанием.
— И что, вы будете меня учить?
Оливия начинала приходить в ярость.
— А почему бы и нет?! — выпалила она. — Хотите сказать, что вам нечему учиться? Кстати, что касается самовоспитания или воспитания детей, вы далеки от логики и здравого смысла.
Андреас горько усмехнулся, и выражение гнева медленно сошло с его лица.
— Нет надобности меня в этом упрекать, — печально вымолвил он. — Я и сам это знаю. Знаете, что я сегодня понял? Я понял, что порой одно незначительное отклонение в настоящем может увести нас далеко от верного пути в будущем. Всего одно неправильное решение или слово влечет за собой целый каскад событий, от которых негде укрыться. Я в своей жизни совершил очень грубую ошибку, и это повлекло за собой столько горя…
Андреас уронил лицо на руки. Сейчас он выглядел не как важный врач, а как уставший от жизни старик. В кабинете снова повисла напряженная тишина.
— И всё-таки вам интересно знать, что там написано? — с издевкой спросил Андреас.
— Да, — уверенно ответила Оливия.
— Тогда почему вы меня об этом не просите?
— Потому что чувствую, что вы сами хотите об этом поговорить. Иначе вы не позвали бы меня сюда.
— И вы готовы сейчас сидеть здесь и слушать меня?
— Да.
— И у вас больше нет других дел?
— Нет.
Андреас поднял на нее заинтересованный взор.
— Оливия, — вдруг произнес он, — скажите, а у вас есть парень или друг?
— Какое это имеет значение? — смутилась Оливия.
— Я просто сейчас подумал: каким же должен быть тот человек, которого вы полюбите? Он наверняка должен быть либо совсем простачком, либо очень замудренным малым, как вы.
— Этого я сама не знаю. А иначе я не была бы сейчас одна.
— То есть вы всё-таки одна.
— Да. Можно сказать и так.
— Врете, — насмешливо выдал ей Андреас. — А кто же тогда тот парень, который весь день просидел в приемной, не сводя с вас глаз?
— Какой парень? — изумилась Оливия.
— Тот, который несколько раз подходил к вам с каким-то вопросом. Вы ему еще отвечали на своем безупречном английском. Он от вас так ничего и не добился. Вы, как робот, просили всех ждать, и его в том числе.
— Кто это? — губы Оливии побледнели.
— Откуда мне знать? Он ведь к вам приходил. Все медсестры шептались, что он с вас глаз не сводил. Хотите сказать, что это был поклонник вашего творчества? Не похоже. По крайней мере, смотрел он на вас совсем другим взглядом.
— Вы его видели?
— Оливия, нельзя же так, — с жалобной улыбкой выдал Андреас. — Вы настолько поглощены жизнью героев своих книг, что свою жизнь мимо пропускаете. Все его видели сегодня, кроме вас.
— Как он выглядит?
— Спросите что-то полегче. У меня не особо хорошая память на лица. Но по его акценту было понятно, что он откуда-то из Соединенных Штатов, но это не важно. Вы ведь всё равно к нему не побежите? Ведь я сейчас вам собираюсь рассказать ту самую правду, почему же Тая украла эти часы. А это куда важнее, чем всякие там американцы. Так ведь?
Андреас прямо наслаждался, видя побледневшее лицо Оливии. Теперь не он, а она выглядела потерянной. Андреас как мальчишка этому радовался: «Всё-таки как приятна бывает месть».
Как только он так подумал, Оливия тут же взяла себя в руки.
— Вы не можете рассказать мне это, пока не спросите разрешение у самой Таи, — твердо сказала она, вскочив на ноги.
— Вот как вы заговорили? А почему же вы об этом не сказали мне тогда, когда я вам поведал историю об Амалии?
— Это была ваша история, и вы сами ее захотели рассказать. А здесь всё по-другому. Тая до сего дня молчала о самом главном, значит, для нее было важно всё держать в тайне. Так что сначала поговорите с вашей дочерью, а потом я снова приду. Завтра вечером я постучусь к вам.
— Завтра вечером я, может быть, не захочу вам ничего рассказывать, — завредничал Андреас.
Оливия уже подходила к порогу.
— Значит, не судьба мне закончить этот роман. Ничего не поделаешь. В любом случае, даже если бы вы мне всё рассказали, но Тая не дала бы своего согласия, этой книге не суждено было бы увидеть свет. Так что предлагаю сделать всё по-человечески: поговорите с вашей дочерью, а потом мы с вами снова встретимся.
После этих слов Оливия выскочила за дверь, но Андреас успел крикнуть ей в спину:
— Неужели личная жизнь всё же важнее? А я думал, что вы клавиатурный червь без сердца!
Оливия всего этого уже не слышала. Она мчалась по коридору, не чувствуя под собой опоры. Как ракета она выскочила за порог клиники, приготовившись бежать по вечернему городу, ища повсюду того, кто похож на Райана. Оливия была уверена, что это был именно он. Но как только она выскочила на свежий воздух, как ее кольнул в спину знакомый голос. Оливия обернулась. Райан стоял у двери и улыбался во весь рот. Он выглядел уставшим, но от этого не менее счастливым. В жизни он выглядел совсем по-другому, но всё же узнать его было нетрудно.
— Ты здесь… — отдышавшись, сказала она. — Когда ты прилетел?
Райан подошел к ней, стянув с себя дорожную сумку.
— Сегодня утром, — ответил он.
— Как ты нашел меня?
Райан расхохотался.
— Ты иногда кажешься такой умной, а порой прямо как ребенок. Как думаешь, сколько в этом городе частных клиник, зарегистрированных на имя Андреаса Кайзера.
— А как ты узнал, что моего шефа зовут Андреас Кайзер? — рассеянно спросила Оливия.
— Вот ты даешь. Ты еще спроси меня, откуда я знаю про Таю Воронкову, Фридхофа Майера, медсестру Риту, Томаса Кайзера, с которым ты, кстати, несколько раз ходила на свидание. Может быть, тебя еще удивит, если я скажу, что знаю о том, что ты пишешь книги.
— Ах да… — пробормотала Оливия. — Я ведь сама тебе всё рассказывала. Но я просто не думала… Думала, что ты не особо к этому прислушиваешься. Ведь учителям важно, чтобы ученики говорили хотя бы что-то, чтобы практиковать язык, но при этом сами учителя не особо вслушиваются в содержание.
— Может быть, всё так и есть. Но ты ведь знала, что я к тебе отношусь по-другому.
— Знала, — рассеянно пробубнила она.
Оливия никак не могла прийти в себя и поверить в то, что она и вправду видит Райана перед собой. Не через монитор компьютера, а вживую. Он всё-таки не робот!
— Знаешь, что я думаю? — вглядываясь в нее, сказал Райан. — Тебе нужно поужинать, а то ты какая-то бледная и потерянная. Во время наших занятий ты выглядишь более живой и воодушевленной.
— Я просто немного запуталась, — ответила Оливия, опуская глаза.
Райан коснулся ее лба, определяя температуру.
— Я заметил, — сказал он. — Я всё ждал, когда же ты на меня посмотришь. А ты, как заводная, отвечала одними и теми же фразами. Всё просила ждать. Это ты еще меня роботом называешь?
— Тебе нужно было меня встряхнуть.
— Куда тебя было еще трясти? Я уже и представлялся, и подходил к тебе и твоим медсестрам. Даже пригрозил, что буду жаловаться. Ты у нас совсем ничего не боишься.
— Почему я этого не помню?
— Потому что ты робот.
Райан коснулся ее тонких волос на висках и добавил:
— Ты робот, который только и делает, что просит ждать. Особенно если кому-то в твою жизнь не назначен прием. Как ты говоришь? «Вам не назначено сегодня, так что ждите, но я не обещаю, что вас сегодня примут. Сами видите, какой у нас тут переполох».
— Хватит, — улыбнулась Оливия. — Ты что, меня дразнить приехал?
— Вовсе нет. Я всё ждал, когда же ты мне назначишь прием, но ты только просила ждать. Так что я подумал, что лучше прийти внаглую и мозолить тебе глаза в живой очереди. Так больше шансов, что меня всё же примут, несмотря на весь переполох, который творится внутри и вокруг тебя.
— Я поняла: ты приехал меня спасать?
— Нет. Я приехал тебя нервировать.
— Тогда не обещаю, что сегодня вас примут.
— Примут. Уже приняли.
Оливия рассмеялась и беспомощно развела руками.
— Тогда проходите. Можем выпить вместе кофе.
— Нет. Тебе нужно меньше пить кофе.
Оливия с изумлением уставилась на него.
— Что? — спросил обескураженный Райан. — Ты ведь сама себе никогда не можешь это запретить. А я тебя жалеть не буду. Так что пойдем есть суп.
Оливия строго посмотрела на него.
— Это что, будет открытое занятие по английскому? — спросила она.
— Конечно. Мы ведь с тобой не друзья, и у нас не может быть дружеской беседы, и мы совсем не идем сейчас на свидание. Это всё уроки по английскому.
— Тогда я заплачу за ужин в качестве платы за урок.
— Тогда сразу заплати и за мой билет на самолет и проживание в отеле. Я ведь сюда ради твоих языковых навыков приехал.
Оливия легонько стукнула его по плечу.
— Дотянулась все-таки, — сказал Райан, поймав ее ладонь.
Оливия нередко задумывалась о том, как же так получается, что люди без слов и прочей договоренности сами понимают, что дело близится к поцелую. Ведь в основном это происходит совершенно синхронно, без каких-либо условностей. Так получилось и в этот раз. В одно мгновение лицо Райана оказалось совсем близко.
Ощутив его горячее дыхание, Оливия покраснела и, сдерживая волнение, сказала:
— Райан, на первом свидании я не буду целоваться.
Райан натянул на лицо изумленное выражение.
— Какая ты испорченная! — воскликнул он. — Я и не думал тебя целовать. К тому же у нас никакое не свидание. Ты что, забыла?
Досадливо выдохнув, Оливия еще раз врезала ему по плечу и с наигранной сердитостью выкрикнула:
— Пошли есть суп! Время идет. Я не собираюсь тебе платить больше, чем за час.