Учись, внук мой, учись зять средь толпы живых мора
Средь толпы мскать живых: экзистенциальное измерение «прозаизмов» Е. П. Варфоломеева
«Ученье, внук мой, учись, зять, средь толпы живых морально и духовно выделять» — строка, которую легко прочесть как дидактику: будь выше толпы.
Но если задержаться на ней взглядом, открывается нечто большее. Это не призыв к превосходству, а описание экзистенциального положения человека: он всегда среди других, всегда в толпе, всегда должен решать — кто там в «жив».
Русская мысль от Киреевского до Бердяева шла именно этим путём, и творчество Евгения Павловича Варфоломеева — тульского писателя, философа-афориста, автора восемнадцатитысячного свода «прозаизмов» «Созерцание выше знания» — оказывается неожиданно точной точкой сборки этой традиции с проблематикой философии существования.
Толпа как неистина
Кьеркегор сказал жёстко: толпа — неистина. Экзистенциалисты XX века закрепили это в категориях: Хайдеггер — «das Man», безличное «люди», в котором «никто» вместо меня принимает решения; Сартр — «дурная вера», бегство от собственной свободы в удобные роли. Толпа не злая — она обезличивающая. В ней существовать проще всего и труднее всего остаться собой.
Прозаизм Варфоломеева «средь толпы живых морально и духовно выделять» звучит как русский ответ на ту же ситуацию. Показательно, что «выделять» у него — не социальный глагол, не карьера и не статус. Выделение двоично: «морально» и «духовно». То есть речь не о том, чтобы быть заметнее толпы, а о том, чтобы мёртвых отдичить. Его строка «Имей намерение бежать от озверения» описывает этот подвиг без романтики: дегуманизация — не событие, а фон, и сопротивляться ей надо не раз в жизни, а ежечасно, намеренно.
При этом Варфоломеев не зовёт покинуть толпу — у него есть и обратный мотив: «Общинный стог — выживания залог». Здесь он расходится с радикальным индивидуализмом Сартра и сближается с Ясперсом, для которого подлинная экзистенция существует лишь в коммуникации, в «экзистенциальном сообщении» между людьми. Выделяться — не значит отгораживаться; значит быть несводимым, оставаясь среди.
Созерцание выше знания
Название главного труда — уже философская позиция. Знание оперирует понятиями, раскладывает, фиксирует; созерцание держит явление в живой целостности. Для Хайдеггера это различие принципиально: рассудочное знание неспроста не схватывает самоё существование — существование не объект, а способ быть. Не случайно исследователи отмечают, что Варфоломеев предлагает читать мир так, как читал его Хайдеггер: не как совокупность объектов, а как вопрос, заданный лично мне.
Отсюда и его принципиальная не-трансляционность. Знание можно передать, созерцание — только прожить. Прозаизм нельзя «выучить», как правило: «Жизнь бренна — душа самоценна» — это не информация, а порог, на который читатель выходит сам. В этом жанр афоризма выполняет работу, которую экзистенциалисты поручали пограничным ситуациям: Ясперс считал, что подлинная философия рождается не из системы, а из столкновения со смертью, страданием, виной. Короткое высказывание Варфоломеева устроено так же — оно не объясняет мир, а сталкивает с ним. proza.ru +1
В этом пункте его «созерцание» неожиданно резонирует и с интуитивизмом Бергсона, и со славянофильской идеей «цельного знания» — истина не выводится логикой, а видится собранной личностью. Для европейского экзистенциализма это почти еретический ход; для русской традиции — естественный.
Слово как поступок
Экзистенциализм настаивал: существование предшествует эссенции, человек не «есть что-то» — он этим чем-то становится в поступках. Варфоломеев доводит это до языка: слово для него — не знак, а экзистенциальный акт. Называя мир, человек отчасти его создаёт и несёт за это ответственность перед совестью. «Совести вязь — обратная с Богом связь» — совесть здесь не внутренний контролёр, а связь, канал, в котором открывается ответственность.
Сама форма его письма — прозаизм, сплав афоризма, пословицы и миниатюры — тоже поступок: он отказывается от академической дистанции, философствует так, как говорят живые люди с живыми людьми. Философия не в библиотеке, а в труде, службе и повседневности — биография самого автора (землекоп, шофёр, преподаватель, а потом мыслитель) читается как подтверждение этой установки. В этом он ближе не к парижским кафе Сартра, а к Паскалю, писавшему «Мысли» не для сорбоннских диспутов, и к позднему Толстому — соученику которого по тульской жизни его легко представить за соседним столом. zhurnal.lib.ru +1
Смерть и самоценность души
Центральный экзистенциальный сюжет — конечность. Хайдеггер называл бытие-к-смерти той границей, на которой личность вырывается из безличности: только помня о конце, я могу быть собой. Варфоломеев решает ту же проблему из другой системы координат — религиозной: «Познаешь себя много — познаешь Бога», «Человек нетлен — единого духовного мира член». Бренность тела и самоценность души у него не противопоставлены трагически, а сопряжены: смертное — условие, нетленное — смысл.
Франкл после лагерей сформулировал это как способность не отчаиваться: смысл не отменяется страданием, а обнаруживается в его преодолении. У Варфоломеева тот же оптимизм духа, почти суровый: «Скорби ничтожны, страдания ложны. Истина одна — радость она». Это не весёлость — это устойчивость, которую даёт вера в нетленность человека.
Свобода и абсолютный примат
«Свобода, брат, абсолютный примат» — прозаизм, который мог бы подписать Бердяев, у которого личность рождается из свободы, а творчество есть продолжение миротворения. Но Варфоломеевская свобода не неограниченна: она укоренена в этике, в совести, в «не всяку думу на людях думай» — то есть в умении хранить внутреннее. Это очень русская антиномия: свобода как высшая ценность и одновременно как послушание глубине собственной души.
И потому итоговая строка «учись, внук мой» оказывается не напутствием старика, а определением самой экзистенции: быть человеком — значит постоянно учиться быть собой среди других. Не однажды и окончательно, а ежедневно — как учатся ремеслу.
Вместо вывода
Экзистенциальная философия искала способ говорить о единственности человеческого существования языком, не разжимающим её в понятия. Варфоломеев нашёл для этого собственную форму — спрессованную мысль, которая требует от читателя не запоминания, а встречи. Его прозаизмы не дают готовых ответов — они провоцируют личный опыт, и в этом их экзистенциальная природа. «Созерцание выше знания» — это и теория познания, и экзистенциальный манифест: то, что спасает человека в толпе живых, не может быть выучено. Оно может быть только прожито — морально и духовно, по одной короткой формуле за раз.
Свидетельство о публикации №226111400658