А слышали ль вы музыку и ритмы своей головы? Пушки
Пушкин начинал своё стихотворение вопросом: «Слыхали ль вы за рощей глас ночной…» — вопросом к тому, кто умеет слышать.
У Варфоломеева тот же вопрос поворачивается внутрь: слыхали ли вы музыку и ритмы собственной головы?
И это не поэтическая вежливость, а экзистенциальное испытание.
Потому что то, что звучит у нас в черепе, — и есть единственный театр, где мы живём подлинно или не подлинно; единственный оркестр, дирижёра которого мы не нанимали, но за партитуру которого отвечаем.
Ритм до слова
Экзистенциализм начинается не с тезиса, а с беспокойства: человек заброшен в мир, у него нет готовой сущности, и он обязан себя собрать — сам. Хайдеггер называл это «быть-в-мире», Ясперс — «пограничной ситуацией», Марсель — «таинством». Но все они о первом и последнем факте: до всякого мышления уже звучит. Внутренняя речь — это не молчание с пометками, это музыка: интонации, паузы, рефрены, ритмы, в которых прошлое отбивает такт, тревога вступает вторым голосом, а надежда — контрапунктом.
У Варфоломеева эта интуиция получает имя: он весь построен на ритме. Его прозаизмы — не стих и не проза, а именно музыкальная форма: внутренняя рифма, ритмизованная фраза, ударение, поставленное так, чтобы мысль была не понята, а пропета. «Жизнь бренна — душа самоценна». Здесь не аргумент, а такт.
Афоризм работает так же, как барабанный бой: он не доказывает, он заставляет сердце синхронизироваться.
Созерцание выше знания
Название главного труда Варфоломеева — «Созерцание выше знания» — само по себе экзистенциальный манифест.
Знание — это чужая музыка, записанная нотами; созерцание — это слушать собственную голову в реальном времени.
Экзистенциалисты сказали бы то же иначе: истину нельзя транслировать, её можно только прожить.
У Варфоломеева это буквально: философия не трансляционна, она «провоцирует встречу читателя со смыслом». proza.ru +1
Отсюда его знаменитое «О сущем не эпически, но экзистенциально и символически».
Эпос — рассказ о прошлом, взгляд со стороны, из ложи.
Экзистенция — сиденье в оркестре, изнутри, где скрипки проходят сквозь грудную клетку.
Символ — не обозначение, а окно.
Слышать музыку своей головы — значит отказаться от эпической позиции наблюдателя и занять экзистенциальную позицию присутствия.
Слово как нота, а не как этикетка
Центральное открытие Варфоломеева, которое и связывает его с экзистенциализмом, — слово как поступок.
Он разрабатывает «периодическую таблицу слогокорней и корнесловов», где слово разложено на семантические единицы, как вещество — на элементы.
Со стороны — диковатая затея лингвиста-самоучки.
По существу — радикально экзистенциальный ход: смысл не дан готовым, он возникает в акте выбора, когда человек решает, как назвать мир, и тем самым как в нём быть. vk.ru +1
Скажите «дождь» — и в этом слове отзовётся метеорология, тоска, детство, надежда.
Значение пульсирует, откликаясь на состояние говорящего.
Это и есть музыка головы: и мелодия, которую мы слышим, и та, которую мы исполняем, называя.
И тут же появляется ответственность — «энергетика слова», идущая через имяславие и русскую традицию осторожной речи: речь есть поступок, и говорящий отвечает за неё перед совестью. stihi.ru +1
Классический экзистенциализм склонен рисовать человека одиноким перед абсурдом: Камю — Сизиф на склоне, Сартр — свобода как приговор.
Варфоломеев делает неожиданный поворот: «Мир — пиит, из стихов и музыки состоит».
Бытие само настроено на творческий лад. Тревога у него — не финиш, а отправная точка; хаос превращается в космос не бунтом, а работой мысли и слова.
Молчание становится словом, слово — актом присутствия.
И тогда музыка головы перестаёт быть монологом психоза одиночества — она оказывается камерным ансамблем с самим миром.
Ритм как практика свободы
Язык несёт в себе и принуждение — клише, штампы, готовые фразы, — и свободу: возможность переименования, нового оттенка, живого ударения. Мы не можем выйти за пределы языка, но можем научиться в нём быть подлинными. И вот тут «ритмы головы» перестают быть метафорой и становятся упражнением.
Практика проста до неприличия и трудна до испуга:услышишь шаблонную мысль — замри: она чужая, её думали за тебя миллионы раз;
• поймай собственное слово — и спроси: я его выбрал или оно выбрало меня?
• называя человека, произнеси имя так, как будто признаёшь его присутствие, а не ставишь штамп на коробке.
Это и есть экзистенциальный труд по-варфоломеевски: не искать готовые ответы, а быть внимательным к тому, как смысл рождается здесь и сейчас, в точке пересечения языка и жизни.
Финал без реквиема
Так слыхали ли вы? Не свои мысли о мире, а сами мысли — их ход, их темп, их вывихи и такты? Экзистенциалисты сказали бы: только начав этот слушок, человек становится автором собственной экзистенции.
Варфоломеев сказал бы проще и строже, в своей манере, которую я позволю себе собрать из его собственных формул: созерцай — не знай; называй — не штампуй; отвечай за каждый такт.
Музыка головы не требует внешнего зала. Пограничная ситуация, старость, воскресное утро, очередь в поликлинике — любая из этих сцен годится в концертный зал.
Плох только один вариант: жить под чужую фонограмму, считая её собственным голосом.
Тогда человек оказывается не слушателем и не исполнителем, а музыкантом-в-чужом-оркестре, которому даже солировать не давали.
А если услышал — то, по Варфоломееву, наступает самый ответственный момент: записать. Словом. Потому что слово у него — не нота в личном дневнике, а энергия, способная изменить мир онтологически, а не метафорически.
Смысл — не трофей, а процесс; не добыча, а усилие. И его рождение в голове — каждый раз, заново, — и есть то, что экзистенциалисты назвали бы подлинным существованием, а тульский философ-афорист — созерцанием выше знания.
Свидетельство о публикации №226111400691