Упыри глава первая

Хвойный лес был просто прекрасен. Давно я не чувствовал свежий вечерний запах пихт и сосен после дождя. Мой нос давным;давно забыл, что такое природная свежесть и красота нашей страны: живя в большом городе, почти не выезжая из него, я отвык от этого. Жаль, что пришлось наслаждаться видами заходящего весеннего вологодского солнца при таких обстоятельствах.

Видимо, редакция меня особо не любила. Ну или просто там был такой вид некой дедовщины: молодой «зелёный» журналист должен прощупать профессию журналиста насквозь, с самых низов, а лучше — в самых опасных местах на планете. И неважно, что с ним случится. Главное, чтобы он показал своё мастерство и то, чему его учили пять лет на журфаке. И таким молодым журналистом был я.

Я не очень похож на человека с геройской внешностью. Вполне себе интеллигентный молодой человек с московских улиц, чьё оружие — обыкновенно шариковая ручка и толстый блокнот. По воле судьбы, и, что важнее, по воле редакции, я оказался тут, в этих дремучих и почти забытых человеком местах, после известных драматических событий.

Мой компаньон по довольно;таки опасной дороге был полной противоположностью мне — Филипп Андреевич. Среди местного казачества и за его пределами он получил прозвище «Геркулес». Свою широкую известность он заслужил благодаря суровости и недюжинной человеческой силе. Высокий, два метра ростом, с неимоверно широкой спиной и развитой мускулатурой, которую можно было заметить даже через его чёрную «черкеску», на груди которой располагались «газыри» с патронами для дробовика. Он спокойно сидел на своём могучем, как и его хозяин, коне, рассказывая всякие истории про свою молодость, иногда почёсывая широкую кудрявую бороду. Наверное, из;за бороды и телосложения его и прозвали Геркулесом, сравнивая с известной скульптурой.

— Я так;то раньше на Кубани жил, — баритон Филиппа Андреевича раздавался эхом по хвойной глуши под монотонный стук копыт по грунтовой дороге. — Там нет столько лесов, как здесь. Ну, ко всему привыкаешь. Да и диких зверей там не меньше, чем здесь. Хотя порой скучаю по своим родным местам. Да, и Марфа Петровна, знаете ли, сидит возле окошка и грустит: вся же родня там осталась. Ну, она понимает всю государеву службу у казаков кубанских, поэтому терпит. Хороша жена. Тяжело сейчас такую найти: и дрова сама нарубит, и яство мужу к столу принесёт, и гостей не обидит.

От слова «яство» у меня забурлил живот. Уже больше суток, помимо придорожной шавермы, в нём ничего не было. Но я постеснялся об этом сказать своему попутчику.

— Эх, товарищ журналист, сейчас ещё чуть;чуть, и узнаете, как Марфа Петровна умеет готовить: пальчики оближешь, — дополнил Филипп Андреевич, как будто прочитав мои мысли. — А я вижу, вы, товарищ журналист, не женаты?

Почувствовав тяжёлый взгляд с хитрецой, я сразу понял, что Филипп Андреевич решил, будто я не женат, судя по моему сутулому тщеславному телосложению.

— Знаете, не довелось встретить на своём пути любимую женщину. Ну, думаю, что всё впереди, — оправдывался я, хотя в моей голове были мысли только о еде.

Филипп Андреевич многозначительно хмыкнул, улыбнулся и, вздохнув, произнёс:

— Эх, молодёжь городская, вам только развлечения подавай. А счастья настоящего вы так и не знаете. Эх, жаль.

— Что ж поделать, интеллигенция, — подытожил я, стараясь сделать вид, что полностью с ним согласен.

— Как конь;то слушается вас? — с высеченного скулами лица Филиппа Андреевича сошла улыбка, уступив место лёгкой усмешке.

— Да послушный. Честно говоря, я ожидал, что он будет более своенравным.

— Тимоша знает, когда везёт хороших людей. Тимоша — умный конь. Значит, и доверять вам можно.

Он достал курительную трубку, прикурил и выпустил табачный дымок.

— Местная животина такое повидала, я вам скажу, — продолжил он, — такого врагу не пожелаешь. Поэтому они и чувствуют добро и зло от человека и ни разу, кстати, не ошиблись.

— А что, были случаи?

— Да сколько хочешь. Вот недавно приезжал ваш коллега. Знаете, такой противный человек. Сразу было видно — человек бесчестный. Приехал сюда, значит, посмотрел, поспрашивал, хотел, чтобы мы ему живого упыря показали. А мы таких, собственно говоря, в живых и не держим: увидел — убей его, или он вас убьёт со своей стаей. А знаете, что он потом написал про нас? Что мы якобы браконьеры, разумных существ убиваем. И что вообще это страшное преступление — после того, что здесь происходило. Эх, попался бы он мне сейчас! Я бы его в бараний рог скрутил да гайкой по его заду прошёлся бы за всё, что он понаписал. Сразу мне не понравился, когда только на Тимошу залез. Тимоша его не переваривал, не хотел его везти. Собаки на него лаяли, скалились. Нам он сразу не понравился. Ну что ж делать? Приказ есть приказ, поэтому мы его приняли. Всё рассказали, а он такое про нас и понаписал. Одним словом… Москва. В Москве, как известно, люди от жиру бесятся.

При последней фразе я проглотил комок в горле: сам был из Москвы.

В лесу было глухо. Наверное, так бывает после весеннего дождя. Изредка нам попадались заброшенные населённые пункты. Вологодские деревни тут были пусты так, что некоторые дома уже начали разваливаться. А в одном селе стояла кирпичная церковь. При виде неё Филипп Андреевич перекрестился со знанием дела. Из;за торца вышел священник — седой, с бородой, худого телосложения с босыми ногами черные от сельской пыли. Сразу бросилось в глаза его пронзительное взгляд из;под морщинистого лба. Не проронив ни слова в нашу сторону, он нас перекрестил, а Филипп Андреевич кивнул ему в ответ.

Отец Тихон в годы страшного бардака был у нас чем;то вроде замполита: всегда знал, что нужно нам сказать, и шёл впереди всех с крестом в руках. «Вот его надо в депутаты, в Москву эту», — бывало, сидишь, думаешь о всяком, а потом грусть нападает на тебя. Тут;то отец Тихон подойдёт, нужные слова скажет, никому в просьбе не откажет. Добрый и мудрый отец Тихон — золотой человек.

— А не страшно ему в брошенном селе, посреди глухого леса, жить? — спросил я, уже приметив, у кого надо взять интервью. Почему;то мне казалось, что моя статья будет просто идеальной — эталоном журналистики.

— А куда он от своего прихода;то? Он тоже службу несёт. А люди рано или поздно сюда вернутся. Да и чего святому человеку бояться? Нечистой силы? Так он тут и живёт, чтобы ей противоборствовать. Да и мы во время патрулей к нему заходим: провизию подвозим, по хозяйству помогаем. А патрулируем мы часто.

Мой нос защекотал терпкий запах табака, от чего я невольно чихнул.

— Будьте здоровы, товарищ корреспондент, — громко, словно отчеканив, произнёс Филипп Андреевич и снова ухмыльнулся, запев вполголоса про Кубань.

— Долго ещё ехать? — мой вопрос прозвучал с надеждой, что скоро мой живот перестанет реветь, требуя еды.

— Да нет, скоро озеро, а за поворотом — наша станица, — с необыкновенным добродушием ответил Филипп Андреевич.

— Вы, видать, всё;таки сильно проголодались?

— Ну, есть немного, — меня окатила волна стыда.

— Так что же вы молчали?!

Из походной сумки Филипп Андреевич достал свёрток, от которого очень вкусно пахло. От этого у меня невольно потекли слюнки. Я был готов наброситься на этот свёрток с прытью дикого зверя, но старался соблюдать этикет.

— Угощайтесь, — Филипп Андреевич протянул большую ладонь и вручил свёрток с пирожками, которые я принялся уплетать.

— Ну как? Вкусно? Да вы не спешите, никто у вас не отберёт.

В этот момент мне стало стыдно перед Филиппом Андреевичем: я уплетал пирожки с вишнёвым вареньем и яблоками так, будто ел в последний раз.

— А вы что, не будете? — спросил я с набитым ртом.

— Да нет, кушайте, кушайте. Я не буду. Марфа Петровна меня накормила до встречи с вами.

Пирожки и правда были вкусные. Возможно, во мне просто говорил голод, но в тот момент ничего слаще и сытнее я не ел. Более того, вкус напомнил мне старые добрые бабушкины пирожки, только;только из русской печи.

— Очень вкусно готовит ваша жена.

— А то других жён не берём, — Филипп Андреевич с чувством похвальбы улыбнулся.

— А пирожки из печи?

— Конечно. По;другому никак. У нас электричество по расписанию. Так что всё по старым дедовским традициям, — продолжал он с тем же чувством похвальбы. И это было понятно: жить тут, среди природы, в отдалении от городов и городской суеты, — дорогого стоит. Хотя было ясно, что люди здесь не по своей воле.

Положив последний пирожок себе в карман — оставлю про запас на всякий случай, — я оглянулся на ограду. Всё, что я сейчас съел, готово было вырваться наружу.

Ограда была украшена головами этих самых упырей. Черепа вроде как напоминали человеческие, но нечеловеческое в них выделялось огромными клыками, больше похожими на звериные.

Филипп Андреевич заметил мой растерянный взгляд и принялся меня успокаивать:

— Вы, товарищ корреспондент, не беспокойтесь. Вы человек новый тут, многого не знаете. Тут живёт хороший человек, худого он вам не сделает.

— Какое странное у этого человека оформление двора, — запинаясь, пытался подобрать слова я.

— Эх… Тут живёт Владимир. Страшная судьба у человека. Совсем обезумел. Жил себе обычной жизнью: трое детишек, своё хозяйство. А когда тут всё это началось, не успел он своих домашних эвакуировать. Вот и напали на него бесы. В первый же день Жиньку и двух младших детишек упыри растерзали. Старшего он спрятал в подвале, а сам побежал с топором на супостата. Ну, уже было поздно. Эта бесовская сила и корову утащила, и лошадь, и собаку убила, а потом в лесу скрылась. Такое тут творилось, я вам скажу, товарищ корреспондент.

Вот и Владимир записался в добровольцы. Оказывается, человек непростой: когда;то служил в разведке, поэтому оказался нужным. Когда мы гнёзда этих бесовских находили — а они, понимаете ли, зараза, под землёй гнездились, глубоко рыли туннели, — Владимир первым из добровольцев в этот туннель залезал. С собой брал фонарик, тесак, ещё термобар или мину. Как он хотел там, под землёй, расправиться с ними — мы все удивлялись. Он будто чуял врага. И только он вылезал из;под земли и кричал: «Беги, беги!» — потом бум, земля прямо пучится: он взрывал гнездо. Не один раз. Кровососы выбегали ошпаренные, горели, и там;то их легко было добить. Патроны мы берегли, поэтому кто топором, кто пикой самодельной. А я вот шашкой. Не щадили никого, да, я вам скажу, товарищ корреспондент. Таких, как Владимир, здесь немало: остались воевать против нечистой силы. Эх, ну судьба у человека…

Дом Владимира был очень похож на декорации фильма ужасов. Даже непонятно, как так получилось, что дерево, из которого он состоял, было настолько чёрного цвета. Как;то всё это контрастировало. Хорошо, что скошенная трава возле дома хоть немного смягчила  неприятный вид дома,а эти черепа… Наверное, они будут сниться мне в кошмарах.

Мы отдалились от дома Владимира на добрые три километра. Лес становился всё более тёмным и непролазным, и в купе с заходящим солнцем всё это начало вызывать у меня волнение. Филипп Андреич на такую перемену не обращал никакого внимания: он курил свою трубку, глядя прямо на дорогу. И тут мы оба, фактически одновременно, почувствовали запах мяса.

Филипп Андреевич посмотрел на левую сторону от дороги и дал знак своему коню остановиться. За ним последовал и мой Тимоша.

— Чуете? — обратился он ко мне, доставая из импровизированной кобуры на поясе дробовик.

— Да, — нервно ответил я.

— Может, медведь напал на местную живность или волк?

Мне показалось, что Филипп Андреевич как;то ухмыльнулся и даже похихикал.

— Нет, товарищ корреспондент. Что первые сделали упыри, как только вылезли на свет божий? Извели всех хищников. Видать, кровушка ихняя им больше нравилась, пока они человеческую не попробовали. Медведей и волков здесь уже давным;давно нет. Во всяком случае, никто их давно не видел.

От этих слов у меня всё опустилось внутрь. Холод пробил по тщеславному телу так, что я инстинктивно достал носовой платок, чтобы протереть лоб.

— Неужто упырь? — эти слова я произнёс из последних сил: страх полностью сковал меня.

— Возможно. А может, и медведи вернулись. Вы когда;нибудь, товарищ корреспондент, кушали мясо медведя?

— Нет.

— Ну, я тоже давно не ел. Оно очень вкусное и питательное. Так что, скажем, нам повезёт, если это медведь.

«Повезёт», — эхом повторялось это слово у меня в голове снова и снова.

Мы подъехали ещё ближе к тому месту, откуда доносился запах мяса. Далеко от дороги лежал истерзанный лось. Можно было разглядеть его открытые зрачки и распахнутую пасть. А вот то, что ниже головы, было похоже на одну сплошную кровавую массу.

— Всё;таки упырь, сволочь, — с необычайной ненавистью произнёс Филипп Андреевич, заряжая дробовик. — Не мог он отсюда уйти: не оттащив добычу, не уйдёт. После зимы они все голодные. Наверное, где;то в кустах прячется, скотина.

Андреевич плюнул и хотел уже соскочить с коня, чтобы проверить ближайшие заросли орешника, но я попросил его остаться. Одному оставаться здесь, в случае если что;то случится с Филиппом Андреевичем, мне очень не хотелось.

— Ну ладно, — после бодрого словца раздался мощный выстрел из дробовика, который эхом прокатился повсюду. Мне казалось, что я сейчас оглохну и из ушей потечёт кровь. Но это было не самое страшное, что могло случиться в тот момент.

Кусты зашевелились, и раздался дикий, мерзкий, пронзительный звук — нет, даже не голос. Это было что;то смешанное: резкий крик и животное рычание. И через какой;то момент я увидел на фоне уже почти заходящего солнца, над которым плыли малиновые весенние облака, зловещий блеск чьих;то глаз.

— Сволочь! — рык Филиппа Андреевича был сопоставим с выстрелом из дробовика. Я увидел гримасу полной ненависти на его лице перед тем, как он вытянул руку и произвёл второй выстрел в сторону упыря. Тот, в свою очередь, снова мелькнул и с неимоверной скоростью убежал в чащу леса. Были заметны только ветки и кусты, которые он чуть не вырвало перед собой.

— Э;э;эх, зараза, сбежал! — Филипп Андреевич смотрел, как его супостат драпает в далекую глухую чащу. — Ладно, потом догоню, тварина. Главное, что он ранен. А значит, в ближайшие двое суток будет очень слаб. Главное — найти. Там ему головы не носить. Или что у них там?

— А почему двое суток? — спросил я, задавая, как мне казалось, глупый вопрос, когда адреналин начал меня отпускать.

— Что ж вы, товарищ корреспондент,  приехали в эти места и ничего не знаете? У этих уродов… Как его называется;то? Регенерация! Вот. Как только ты его ранишь, через двое суток на нём всё зарастает, как на собаке. Бывало, во время одного рейда мы подожгли очередное гнездо. Один здоровый упырь выбежал весь в огне и сбежал — не успели его убить. А потом, во время патруля, он нам попался — тот самый. Казалось бы, должен был сгореть, сволочь. А на нём только пара пятен, и всё. Да и ученые об этом говорили: эта зараза ещё та. Если его убить, надо сразу, чтобы он не успел восстановиться.

— Знаете, нет, про это я не слышал. Хотя про них читал.

— Ну, видать, не всё вам рассказывают там, в ваших городах.

— А живых брали?

— Конечно, брали по просьбе учёных: они там опыты проводили, вскрывали, внутренности обсуждали, но толком нам ничего не сказали. Странный народ эти умные люди: ни с кем не делятся информацией, хотя нам она больше нужна. Кстати, один у нас неделю прожил, а потом исчез. Может, в Москву отправили, в какую;то лабораторию. Кто его там знает. Наше дело маленькое — очистить эту землю от этой бесовщины, чем мы и занимаемся.

Откуда;то из глубины леса раздался дикий свирепый рык. Я чуть не потерял очки, когда протирал линзы, — всё из рук едва не выпало.

— Видать, хорошо попал. Ишь, как заорал!

Филипп Андреевич засунул дробовик в самодельный чехол и, с чувством собственного удовлетворения, погладил опрятную кудрявую бороду.

Подходя к так называемой зелёной зоне, мы проезжали мимо обширных болот, откуда раздавались всякие неприятные звуки, чуждые человеку из большого города. Даже в весенней вечерней мгле Филипп Андреевич заметил мой рассеянный взгляд.

— Вы уж не бойтесь. Это звуки болот: лягушки там всякие. Отсюда угрозы не будет. Да, в принципе, какая угроза? Вот мы и доехали.

В этот момент заработала рация, висевшая на груди у Филиппа Андреевича.

— «Геркулес», «Геркулес», я «Гнездо». Как там корреспонденция? Не потеряли?

— «Геркулес» — «Гнездо». Нет,


— «Геркулес» — «Гнездо». Нет, корреспонденция рядом со мной, всё нормально. Как я и обещал, будем минут через пять. Смотрите, нас не пристрелите.
— Понял. Принято. Но ничего не обещаю, — из рации раздался издевательский смех.

В голове у меня возникла фраза: «Не хватало, чтобы тебя свои пристрелили». Но Филипп Андреевич был человеком прозаичным.
— Не обращай внимания, у нас такой юмор. Шутка, — спокойно сказал он.

Пройдя ещё метров двести, мы увидели перед собой широкий железный забор. Мощные прожекторы начали светить в нашу сторону.
— Главное — держитесь дороги, товарищ корреспондент. Справа и слева  — минные поля. Будьте аккуратны. Как видите, мы тут ещё на осадном положении, — предупредил меня Филипп Андреевич. И, напевая песенку про реку Кубань, мы отправились к свету прожекторов, к вратам крепости.