Созерцание выше знания экзистенциальное эссе о фил
Мыслитель, у которого слово пахнет столярным цехом
Есть философы, выношенные в библиотеке, и есть философы, выношенные в труде. Евгений Павлович Варфоломеев (1937, Борисоглебск) — из вторых: землекоп, бетонщик, слесарь-сборщик космической ракеты, на которой улетел Гагарин, преподаватель, писатель, живущий в Туле. Его биография — не анекдотическое вступление, а сама почва мысли: философия, прошедшая через руки, потом осмысленная головой. Оттого его афоризмы не витают в эмпиреях — они тяжёлые, конкретные, материальные.
«Созерцание выше знания» как позиция, а не название
Главная книга Варфоломеева — «Созерцание выше знания», около семнадцати тысяч коротких высказываний, которые автор называет прозаизмами. Само название — уже не заглавие, а философский вердикт. Знание оперирует понятиями: расчленяет, фиксирует, переводит живое в схему. Созерцание держит явление в целостности — и потому его нельзя передать, его можно только прожить. Это прямая перекличка с тем, что экзистенциализм называл неприкосновенностью личного опыта: у Ясперса истина вспыхивает в пограничной ситуации, у Марселя — в таинстве, а не в проблеме, у Хайдеггера — в акте понимания, а не в вычислении. Варфоломеев с русской стороны упирается в ту же стену: философия, сообщает истины, мертва; она может только спровоцировать встречу человека со смыслом.
Отсюда и принципиальная не-трансляционность его текста. Прозаизм не доказывает — он вменяет: читатель обязан ответить внутренним «да» или внутренним «нет». «Жизнь бренна — душа самоценна» — это не лекция о смертности, а зеркало, в котором нельзя посмотреться нейтрально.
Слово как экзистенциальный поступок
Центральная категория Варфоломеева — «энергия слова». Мысль и слово, сознательно обращённые к другому, несут ему добро или зло в зависимости от вложенной информации. В экзистенциальной оптике это радикально: слово — не метка на вещи, а поступок. Речь у Варфоломеева всегда есть действие, и говорящий отвечает за него перед совестью и Богом. Эта мысль русская до кончиков корней — она звучит у Флоренского и у Трубецкого в традиции «осторожного слова», и она же перекликается с теорией речевых актов Остина: сказать — значит сделать.
Акт именования здесь оказывается актом свободы. Называя мир, человек отчасти его создаёт — и потому несёт ответственность за способ этого именования. Значение слова не фиксировано: оно пульсирует, откликаясь на состояние говорящего. Произнесённое «дождь» может быть метеорологией, тоской, детством и надеждой одновременно — в зависимости от того, кто стоит на пороге этого слова.
Совесть как связь, а не как суд
«Совести вязь — обратная с Богом связь» — редкая по точности формула. Совесть здесь не внутренний судья в духе Фрейда и не «голос рода» у Хайдеггера, а канал связи: способ оставаться на линии. Экзистенциализм говорил о совести как о призыве к подлинности — Варфоломеев даёт этому призыву религиозное разрешение, но структура та же: совесть — не свод правил, а живое отношение, которое можно либо поддерживать, либо обрывать. В мире, где человек постоянно «на связи» с сетью, эта формула читается с горькой иронией: так в чём мы держим связь — и с кем?
Три экзистенциала: конечность, общинность, беспредельность
Творчество Варфоломеева сводится к нескольким экзистенциальным водоразделам.
Конечность и душа. «Жизнь бренна — душа самоценна» — формула экзистенциального разделения: время принадлежит смерти, душа — нет. Вся его афористика держится на этом разрезе между тленным и нетленным.
Общинность. «Общинный стог — выживания залог»: против мифа о человеке-одиночке — опыт коллективного выживания. Это не ностальгия, а экзистенциальная позиция: быть человеком — значит быть с людьми.
Беспредельное. «Настанет век — возвратится в беспредельное человек». Конечная жизнь получает метафизическое продолжение — и тем самым получает ответ на главный вопрос: чем я занят между рождением и смертью.
И ещё одно имя — имя. Назвать человека по имени у Варфоломеева значит признать его право быть частью мира. В этом он невольно солидарен с Бубером («Я и Ты») и с Бахтиным: бытие открывается только в отношении, в обращённости к другому.
Слогокорни как онтология: язык как почва
Вторая опора его мысли — лингвистическая концепция. Варфоломеев называет себя «корневщиком» и «буквечником»: по его теории, слова русского языка собираются из особых единиц — слогокорней, а главный смысловой образ слова живёт в последнем слоге. Этому посвящены «Периодическая система корнесловов» и «Словарь словокорней и корнесловов» — попытка перенести менделеевский принцип периодичности из химии в язык, звук и человеческую природу.
Академическая наука такую концепцию не подтвердит — и честность требует это назвать. Но экзистенциальный смысл здесь не в доказательности, а в жесте: остановить слово, разглядеть его корень, как ювелир — камень. Это жест, родственный философии имени Флоренского и Лосева и хайдеггеровской мысли о языке как «доме бытия». Слово в его мире надо не употреблять, а окучивать: «Сижу на облучке, как кучер, и слово смыслами окучиваю» — метафора, в которой слышны и труд, и ответственность, и свобода. Отсюда и категория ёмкости слова: слово ценно не частотой употребления, а тем, сколько смыслов оно умещает и сколько жизней прожило до нас. Подлинное слово не скользит по поверхности — оно задаёт глубину. stihi.ru +1
Тишина, в которой зреет смысл
Есть у Варфоломеева и неотчуждаемая роль молчания: «В молчании живи, в течении плыви». Молчание — не пустота и не отсутствие, а пространство, где смысл вызревает до того, как станет словом. В экзистенциальном словаре это почти гегелевская — а точнее, кьеркегоровская — тишина перед решением: момент, когда человек ещё не сказал о себе, но уже должен быть кем-то.
Чего в его карте нет — и почему это важно
Философия честна тогда, когда признаёт свои пределы. Варфоломеев писал о слове как о почве — но писал из мира, где почва ещё была. Его карта не покрывает три вещи нашей эпохи.
Слово в сети перестало быть резонатором — оно стало курсором: мы печатаем, чтобы ответить, а не чтобы понять. У Варфоломеева это выглядело бы одной строкой: «Слово не окучено — выкошено под корень».
Слово, которое говорит само. Его совесть — «обратная связь с Богом» — предполагает, что у моста между переживанием и текстом всегда двое. У генеративного текста двоих нет. И экзистенциальный вопрос здесь не «умна ли машина», а страшнее: если слово может возникнуть без переживания, что остаётся у слова как у события?
Одиночество сверхсвязанного. «Общинный стог» его опыта — двор, круг, очередь. Он не знал человека с пятьюстами контактами и нулём рук, за которые можно взяться. Присутствие перестало быть присутствием — мы «на связи» и именно поэтому не встречаемся.
Итог: философия слова как экзистенциального поступка
Если свести всё к одной формуле, философия Е. П. Варфоломеева — это философия слова как экзистенциального события. Смысл не даётся готовым: он рождается в напряжённой встрече личного опыта и языковой материи. Называя мир, человек отчасти его создаёт — и несёт за это ответственность. Созерцание выше знания, потому что созерцание может быть только личным. Совесть — не суд, а связь. Душа — не часть биографии, а то, что переживает биографию.
Его творчество не обогатило литературу новым художественным миром — но обогатило её голосом человека, сжавшего собственный опыт бытия в формулы и отдавшего их читателю как рабочий инструмент. А инструменты, как известно, надо окучивать. Слово тоже.
Свидетельство о публикации №226111400787