Вдова и домовой

Сказывали старики, что в каждой избе, что стоит на земле русской, живёт за печкой хозяин — дедушка-суседушка, домовой. Не всякий его видит, а слышат многие: то вздохнет в углу, то половицей скрипнет, то постоит над спящим, будто дышит тяжело. И уж если полюбит кого — бережёт пуще глаза. А если осерчает — ни крестом, ни молитвой не выгонишь.

В деревне нашей, что за речкой Кривулей, жила вдова Марфа. Мужа её, кузнеца Ефима, ещё по весне на войне убило. Осталась она одна в избе — ни детей, ни скотины, только кот Васька да сверчок за печкой. Баба она была ещё молодая, статная, но с той поры, как похоронку принесли, будто потухла: ходит по дому тенью, за водой ли, за дровами ли — всё молчком, всё одна.

И вот с месяцем, как Ефима не стало, началось в избе непонятное. Марфа-то поначалу думала — чудится. Ночью проснётся — будто кто-то рядом лёг, тяжёлый такой, тёплый, вроде и не человек вовсе, а будто сама земля дышит. Она свечку зажжёт — никого. Только одеяло на ней поверху примято, да подушка вторая, Ефимова, смята так, будто на неё голову клали.

Пошла она к бабке Пелагее, что на краю деревни жила, травы собирала да всякое про нечисть знала.

— Бабушка, — говорит, — в доме у меня неладно. Будто ходит кто-то. Не вор — ничего не пропадает. А по ночам… — и замолчала, постеснялась.

Пелагея усмехнулась в платок:

— А по ночам, милая, он к тебе супружеский долг справляет. То не лихо, то хозяин твой. Домовой это. Пока Ефим живой был — он за домом глядел. А теперь видит: баба одна, тоскует, вот и жалеет по-своему. Он ведь, окаянный, всё на свой лад понимает: мужик ушёл — стало быть, место освободилось.

— Да как же так? — Марфа аж побледнела. — Я его не звала!

— А он не званый. Он — хозяин. Ты в его доме живёшь, вот он тебя и обхаживает. Коли невмоготу — уезжай. Только куда ты пойдёшь? Изба-то Ефимова, родовая. Он её на тебя оставил. А домовой с избой в одной упряжке — его не выгонишь, разве что сруб сожжёшь.

Вернулась Марфа домой ни жива ни мертва. А к вечеру решила: будь что будет. Постелила себе в горнице, а Ефимову половину кровати оставила как есть. И легла.

Ночью опять почувствовала: пришёл. Тяжело опустился рядом, и такая от него теплота пошла, будто от печи, только что истопленной. И запах — не то чтобы человеческий, а как от сухой сосновой коры да старого войлока. Марфа лежала ни жива ни мертва, боялась шелохнуться. А он руку положил — тяжёлую, широкую, шершавую, как у кузнеца, — да не на плечо, а пониже, на живот. И так ей вдруг сделалось покойно, будто и не было той тоски смертной. Будто Ефим вернулся, только немой.

С той ночи повелось. Днём Марфа по хозяйству, а как стемнеет — он приходит. Она уж и привыкла: ставила на ночь у печи блюдечко с молоком да краюху хлеба. Не для него — для себя, чтобы знал: не гонят. И домовой, видать, оценил: стал помогать. То дров наколет — утром поленница выше, чем была. То крынку с молоком из погреба поднимет, будто кто-то заботливый поднялся раньше неё. Кот Васька поначалу шипел на пустой угол, а потом и сам стал спать у печки, будто рядом с кем-то тёплым.

Только одно Марфу мучило: не человек он. И дитя от него, коли что, — не дитя, а «некрещёное», что за печкой живёт, с домовятами играет. Слыхала она про такое. И боялась — не за себя, за то, что будет, коли понесёт.

Однажды утром встала она — и поняла: понесла. Тошнота, слабость, лицо осунулось. Пошла к Пелагее.

Та покачала головой:

— Ну, девка, сама ты себе судьбу выбрала. Теперь одно: либо к попу иди, кайся, а он тебя на весь свет ославит. Либо уезжай подобру-поздорову. Либо… — Пелагея прищурилась, — либо смирись. Он тебя не обидит. Домовой — он ведь не леший, не бес. Он — хозяин. Пока ты его хозяйка — он тебе слуга. А коли дитя будет — оно за печкой останется, дом стеречь станет. Только ты его не крести, не зови. Пусть живёт как живёт.

Марфа вернулась домой и до вечера просидела у окна, глядя на речку. А вечером — как обычно: блюдечко с молоком у печи, хлеб. И легла. И он пришёл.

Только в этот раз она не лежала ни жива ни мертва. Повернулась к нему лицом — а лица-то и нет, одно тепло да тяжесть. И сказала шёпотом:

— Коли ты хозяин — так будь хозяином. Только не пугай. Я тебя не гоню.

И домовой вздохнул так, что занавеска на окне колыхнулась. И положил руку ей на голову, как отец ребёнку, — тяжёлую, шершавую, тёплую.

Родила Марфа к зиме. Бабы в деревне шептались: от кого, мол? А она никому не сказывала. Мальчик родился крепкий, чернявый, с глазами не по-младенчески серьёзными. Окрестила она его Ефимом — в честь мужа. И с той поры в избе стало тихо. Домовой больше не приходил к ней по ночам. Только иногда, когда мальчик спал, слышала она, как за печкой кто-то ворочается, вздыхает — и будто дышит ровно, спокойно, как дышит хозяин, у которого всё в доме ладно.

А кот Васька с тех пор спал только у детской колыбельки. И никто его оттуда не гнал.