Я-прокурор ваша честь! Роман. Глава 10
Самое сложное в смене правовой системы - не новые кодексы.
Самое сложное - старые привычки.
Российские коллеги приезжали помогать. Привозили методические материалы, объясняли порядок учета, делопроизводство, новые полномочия. Крымские сотрудники слушали, записывали и иногда спорили.
- У нас было иначе.
- Теперь будет так.
- Почему?
- Потому что приказ.
- Сильное правовое обоснование, - сказала я.
Приезжий прокурор посмотрел на меня.
- Вы всегда спорите?
- Только когда слышу слово «потому» без продолжения.
Он помолчал.
- Хорошо. Объясню.
Так мы учились друг у друга.
В мартовском сумраке кабинетов, где ещё пахло старыми папками и чернилами прежних кодексов, кипела работа. Но иногда, требовался отдых.
Сегодня, старший советник юстиции Полонская стояла у окна родного дома, и глядела на недалёкое море, которое вдруг стало границей. Дома это было очевиднее всего. Там в симферопольском кабинете была только работа.
- Что доча? Соскучилась?
- По дому пап.
- И по креветкам, - добавила сестра улыбаясь.
- Ну, креветки у нас в магазине есть,
- Не тот вкус, не крымские.
Она права. Креветки в Симферополе с другим вкусом.
- Ну да, старая занавеска порвалась. Теперь креветки не половишь - усмехнулся отец.
- Да ты что пап?! Крымский прокурор и вдруг в купальнике со старой занавеской креветки в Уютном ловит? – рассмеялась Наталья.
- Эх, девочки мои! – воскликнул отец, - айда за стол. У меня там такие кабачки нажарились! Пальчики оближешь!
- А к кабачкам? – спросил зять Андрей.
- Ну-у-у-у-у, обижаешь, - развел руками отец, - всё как лучших домах, по три капельки!
Боже! Как же хорошо дома.
Крымская прокуратура, вчера ещё говорившая языком одного закона, теперь должна была заговорить другим - и она, приняла этот переход как долг, а не как жест.
Её шаги были тихими, но решительными. Прокурор не должен быть статуей, или идолом. Прокурор должен быть со стороны. Первые распоряжения, переписанные печати, звонки в российские кабинеты, где голоса прокуроров звучали ровно, без лишних слов, передавая не только статьи, но и уверенность.
Я слушала, уточняла, сверяла формулировки, будто сшивала два берега одной нитью. В этих разговорах не было торжества - только ясность: правовое поле менялось, и прокуратура должна была встать на новую почву, не потеряв ни одного дела, ни одной человеческой судьбы в суматохе дней.
Как прокурор, я должна была действовать так, словно держала в руках хрупкий мост: проверяла кадры, объясняла коллегам новые нормы, подписывала бумаги, от которых зависело, останется ли справедливость узнаваемой.
В кабинетах прокуратуры пахло пылью архивных папок и свежей типографской краской. На столах лежали украинские кодексы, рядом появлялись российские законы. Прежние дела оставались прежними - менялись правила, по которым предстояло их рассматривать.
Я, собирала сотрудников, выслушивала доклады, разбирала документы. Работа требовала не только решительности, но и терпения: за каждой папкой стояли сроки, заявления, человеческие судьбы. Нельзя было просто закрыть один кодекс и открыть другой, не задавая вопросов о том, что будет с начатыми делами.
Связь с российскими прокурорами становилась повседневной необходимостью. По телефону и на рабочих встречах обсуждали полномочия ведомств, порядок передачи материалов, применение новых норм. Иногда разговор затягивался до позднего вечера: прежде чем дать сотрудникам указание, нужно было добиться ясного ответа.
Это была рабочая рутина. Но были и внутренние проблемы, которые проявились в уже российском Крыму. Проблемы не административные, - проблемы психологические.
С некоторыми из них мне суждено было соприкоснуться в первые же недели после воссоединения.
В Крым сразу после создания региональной прокуратуры, был направлен представитель Генпрокуратуры РФ. Весной 2014 г. он прибыл в Крым для оказания методической помощи.
- Наталья Владимировна! Генеральная Прокуратуры России очень благодарна вам за проявленную позицию, и за то, что в нужный момент вы так сказать подставили плечо руководителю Крыма. Вы свою функцию выполнили. У меня к вам будет просьба, не расслабляться, пока в Крым из Москвы не прибудет новый назначенный прокурор Крыма.
- Вы хотите сказать, что меня смещают с должности?
- А вы что, надеялись остаться на этой должности после перехода?
- Ну, во-первых, меня назначил Верховный Совет Крыма! А во-вторых, для этого есть Генеральный прокурор, который при необходимости сам сообщит об изменениях в моих профессиональных обязанностях.
- Вы что, в само деле думаете остаться?
- Владимир….
- Семенович.
- Владимир Семенович. Я полагаю, вы приехали в Крым не для того чтобы сообщить мне, что в Москве на должности прокурора Крыма видят не меня, а специально подобранного человека?
- Да, конечно. Я прибыл для оказания методической помощи по реформированию прокуратуры Крыма.
- Вот и прекрасно. Давайте этим и заниматься. А что там решит Москва, она нам сообщит в своё время.
- Через пару дней прибудет команда прикомандированных специалистов, с которыми мы
и приступим к работе. Сейчас, подготовьте списки штатных должностей и специалистов на них, которые пройдут обучение в первую очередь.
- Хорошо, - кивнула я.
Было обидно. Не то слово. Но я понимала, что Москва лучше знает какой специалист нужен на этом месте. В конце концов, когда ехала в Симферополь, я была согласна на всё, даже, на место помощника, если это было нужно. Судьба однако, повернулась по другому.
Поддаваться обидам я не собиралась. В любом случае, мне найдут достойное место работы. Ну а если нет, …
Они приехали в апреле, - с чемоданами на колёсиках, с папками образцов и с той особой столичной уверенностью, которая входит в кабинет раньше человека. Командированные. Слово это, произнесённое в коридорах крымской прокуратуры, обрастало интонациями: кто-то говорил его с надеждой, кто-то - сквозь зубы.
Крымские прокуроры смотрели на приезжих с осторожностью людей, которых уже однажды учили жить заново. Они знали свои улицы, свои дела, свои тюремные дворы и своих свидетелей по именам. А приезжие знали кодекс - иной, выверенный, с другой нумерацией статей - и смотрели на местные бумаги так, будто перед ними был черновик, который предстоит переписать набело. В этом взгляде крымчанам мерещилось снисхождение, и, может быть, оно там и было.
В коридорах еще висели старые таблички, в канцелярии учились заполнять новые бланки. Переход происходил не только в громких заявлениях, но и в этой будничной работе - среди печатей, запросов и дел, которые нельзя было оставить без движения.
Нужно было переоформить сотрудников, принять дела, привести помещения и архивы к новым требованиям. Люди сдавали экзамены. Опытный украинский прокурор мог прекрасно вести процесс и не знать российский номер статьи. Молодой российский специалист знал номер, но не понимал крымских обстоятельств.
Первые трения и противоречия начинались не с громких споров, а с мелочей. С незнакомой формулировки в запросе. С лишней, как казалось одним, ссылки на закон. С вопроса, заданного слишком резким тоном.
Приезжие прокуроры приносили с собой инструкции, образцы документов и привычку сверять каждый шаг с уже сложившейся системой.
Крымские сотрудники знали другое,- историю конкретных дел, особенности местных судей, значение старых пометок на полях, о которых не было сказано ни в одном отчёте. Как оформить постановление, где поставить подпись, какую форму считать действительной - украинскую, по которой жили вчера, или российскую, по которой следовало жить уже сегодня. Приезжий следователь по особо важным делам говорил:
- У нас так не делают!
Местный отвечал:
- А у нас делали - и дела не разваливались.
Между этими двумя «у нас» пролегала не граница на карте, а трещина недоверия, в которую то и дело проваливались часы совещаний.
Я требовала не унижать тех, кто переходил.
- Они должны доказать квалификацию, - говорил проверяющий.
- Должны. Но не доказать, что прожили жизнь зря.
Прокуратура не могла замкнуться на саму себя. В приемную шли граждане. Для них смена юрисдикции выглядела проще: вчера жалоба лежала без ответа, сегодня человек хотел узнать, когда будет ответ.
- Теперь же Россия, - говорили мне. - Значит, порядок будет сразу.
- Сразу бывает только очередь.
- А порядок?
- Работаем.
Ожидания были огромными. Возможности обычными.
Я проводила совещания, ездила по районам, принимала людей. Чем выше должность, тем меньше видишь дело целиком. На стол ложится справка. В ней три абзаца. За каждым месяцы чужой работы и чья-то жизнь.
Я боялась привыкнуть к справкам.
Однажды на приеме женщина рассказывала о земле. Документы тянулись много лет. Чиновники отвечали формально.
- Вы тоже напишете отписку, - сказала она.
- Возможно.
Она опешила.
- Как это?
- Если ваши требования не основаны на законе, я обязана отказать. Но сначала проверю.
- Другие обещали помочь.
- И помогли?
- Нет.
- Тогда давайте без обещаний.
Через месяц решение нашлось. Не идеальное, но законное. Женщина снова пришла.
- Вы грубая, - сказала она. - Но сделали.
- Запишем как благодарность.
Крымчане подозревали, что командированные приехали не помогать, а занять места. Приезжие подозревали, что местные тянут время, цепляются за старое, а то и попросту не хотят учиться. Одни слышали в каждом замечании намёк на профнепригодность, другие - в каждом возражении саботаж. За закрытыми дверями шептались: «Эти временные уедут через полгода, а нам здесь жить». За другими дверями отвечали: «Они годами работали в другой системе, кто знает, кому они на самом деле верны».
Это не высказывалось в глаза, но из разных источников мне докладывали, что нас считают не вполне благонадежными, так как еще «вчера» мы служили в другом государстве. Пробивать эту стену и бесконечно доказывать свою лояльность и желание работать было глупо и, скорее всего, бесполезно. Недоверие жило в паузах. В том, как собеседник перечитывал подписанную бумагу, как просил прислать копию ещё раз, как при общем разговоре незаметно выбирал, кому адресовать вопрос. Каждая сторона видела в действиях другой не осторожность, а скрытый умысел: одни - стремление всё взять под контроль, другие - сопротивление переменам. Поэтому, мы решили просто делать свое дело по совести, не дожидаясь похвал и одобрения из центра.
Я оказалась между двух берегов, на узком мостике, который качался от каждого моего шага. Я видела, как опытный крымский прокурор, человек с двадцатилетним стажем, выходит из кабинета приезжего с лицом, будто его отчитали как стажёра. И видела, как командированный, уставший и далёкий от дома, искренне не понимает, почему его знание закона встречают стеной молчания. Я собирала их за одним столом, говорила ровно, без жалости и без упрёков: дело не в том, кто чей - дело в том, что преступники не будут ждать, пока прокуратура договорится сама с собой.
На совещаниях все говорили спокойно и официально. Но за словами «уточнить», «согласовать», «привести в соответствие» нередко скрывалось раздражение. Местным казалось, что их опыт признают лишь на словах, а на деле превращают в приложение к чужим указаниям. Командированные, в свою очередь, подозревали, что за рассуждениями о местной специфике скрывается нежелание перестраиваться - или попытка сохранить прежние, не всегда понятные им порядки.
Иногда спор вспыхивал из-за одного уголовного дела. Приезжий требовал поступить по инструкции, крымский прокурор возражал: здесь такое решение столкнётся с обстоятельствами, которых не видно из Москвы или Симферопольского кабинета. Голоса повышались, бумаги ложились на стол ровной стопкой, словно возводя между людьми стену. А потом наступал вечер. Окна кабинетов темнели, остывал чай, и оставалось общее: - незаконченные дела, истекающие сроки, люди, ожидавшие ответа.
Постепенно выяснялось, что за чужой самоуверенностью нередко скрывалась усталость, а за местным упрямством, - страх потерять профессиональную самостоятельность.
Недоверие не исчезало сразу, и не рассеивалось от слов. Оно лишь становилось менее громким, уступая место осторожному, ещё непрочному согласию, таяло медленно в общих дежурствах, в ночных выездах на происшествия, когда приезжий впервые спрашивал у местного дорогу, а местный впервые просил приезжего проверить формулировку. Оно отступало, когда командированный, уезжая, оставлял номер телефона и говорил: «Звони, если что», и крымчанин понимал, что это не формальность. Но до конца оно не исчезало: слишком разные были истории, слишком свежими были швы.
Неожиданно для многих, 2 мая 2014 года Указом Президента России, я всё-таки была назначена прокурором Республики Крым. Честно говоря, я уже смирилась с тем, что на эту должность приедет специалист из Москвы. Для меня это уже было непринципиальным. И в этой связи, указ Президента о назначении на должность прокурора Республики Крым стал для меня достаточно неожиданным.
Присягу я произносила твердо. Внутри звучал другой вопрос: Сколько раз человек может присягать государству и оставаться верным себе?
Ответа у меня не было. Была работа.
К лету в кабинетах стало тише. Не потому что все стали друзьями, а потому что научились работать рядом, с той профессиональной сдержанностью, за которой прячется и остаток подозрения, и начало уважения. Правовое поле стало общим. Люди на нём ещё долго оставались каждый на своей полосе.
Русские прокуроры отвечали коротко и по делу - опытом, образцами, поддержкой. В этом общении рождалось не торжество, а рабочая тишина перехода. Закон менял имя, но оставался законом, и я вела прокуратуру через этот порог, не оглядываясь на вчерашний берег.
Публичность росла отдельно от работы. Рисунки, ролики, песни. Слово «няш-мяш» стало жить собственной жизнью. Мне было неловко. Казалось, что легкомысленная картинка уничтожает авторитет прокуратуры.
- Лучше бы люди обсуждали дела, - говорила я пресс-службе.
- Дела плохо рисуются.
- Тогда ничего не рисуйте.
- Это интернет. Мы ему не начальство.
Дочь относилась проще.
- Мам, ты в аниме.
- Я прокурор.
- Одно другому не мешает.
- Мешает.
- Тебе.
Она снова была права.
Известность давала возможность говорить, но забирала право на ошибку. Любая фраза становилась заголовком. Любая фотография - поводом для оценки.
Однажды пресс-секретарь принесла распечатку иностранных публикаций.
- Это зачем?
- Чтобы вы понимали масштаб.
- Я английский не настолько хорошо понимаю.
- Здесь в основном фотографии.
На одной странице мое лицо соседствовало с политической картой мира. На другой, с
рисунком в японском стиле. На третьей обсуждали цвет волос.
- А о прокуратуре что-нибудь есть?
- Есть. В четвертом абзаце.
- Значит, работаем на четвертый абзац.
Но журналистов интересовали короткие ответы. Они приезжали за образом, который уже придумали.
- Вы всегда такая серьезная?
- Нет.
- А когда несерьезная?
- Когда нет камер.
- Можете показать?
- Тогда появится камера.
Пресс-секретарь потом сказала:
- Хороший ответ.
- Плохой. Теперь его будут повторять.
Я постепенно училась, что публичная фраза принадлежит говорящему только до публикации.
Я продолжала отвечать прямо. Тогда мне казалось, что прямота всегда равна честности.
Позже я поняла: честность требует не только сказать правду, но и подумать, услышит ли ее человек.
Пока учиться этому было некогда.
Крым жил в переходе. Не хватало воды, менялись банки, документы, связи. Прокуратура проверяла цены, выплаты, работу органов власти. Возникали коррупционные дела. Каждый такой материал задевал чьи-то интересы.
На совещаниях с правительством разговоры становились жестче.
- Вы опять тормозите решение, - сказал однажды Аксенов.
- Я проверяю его законность.
- Люди ждут.
- Поэтому нельзя сделать плохо.
- Иногда лучше быстро.
- Быстрое нарушение не становится законным.
Мы оба понимали, что конфликт только начинается.
Прокурор, который всегда удобен власти, не нужен гражданам. Прокурор, который всегда воюет с властью, тоже бесполезен. Нужно было удержаться между.
А середина оказалась самым опасным местом.
Один из таких конфликтов возник из обычного доклада о земле. Районная прокуратура нашла признаки нарушений при передаче участка. Местные чиновники уверяли, что объект нужен городу.
- Нужен - оформляйте законно, - сказала я.
- Если начать заново, потеряем год.
- А если не начать, потеряем землю.
- Инвестор уйдет.
- Значит, он пришел только ради незаконной скорости.
После совещания мне позвонили из правительства Республики.
- Вы понимаете экономические последствия?
- Понимаю юридические.
- Экономика важнее бумаги.
- Тогда не оформляйте решения вообще.
- Не передергивайте.
- Я просто предлагаю довести вашу мысль до конца.
Участок вернули на повторное оформление. Инвестор не ушел. Год тоже не потеряли. Но никто не позвонил сказать, что прокуратура была права.
Так и должно быть. Законность редко благодарит.
Свидетельство о публикации №226111400859