Кофе с кардамоном

Старый Халид сидел на расстеленном у порога своего глинобитного дома ковре, опираясь спиной о прохладную, выбеленную известью стену. Перед ним расстилалась долина Вади-Бани-Халид. Солнце клонилось к зубчатым вершинам Хаджарских гор, окрашивая скалы в цвет старой меди и шафрана. Внизу, среди финиковых пальм, тихо журчал афладж — древний водный канал, питающий сад его предков.
Рядом с Халидом сидел его молодой племянник Салим. Юноша только что вернулся из Маската, его голова была полна шумом рынков, блеском новых машин и счетами за проданный ладан.
— Посмотри на эту воду, Салим, — негромко произнес старик, отхлебнув из маленькой пиалы горький кофе с кардамоном. — Когда ты приехал, ты первым делом наклонился над каналом и спросил меня: «Дядя, не иссяк ли источник в горах? Чиста ли вода в этом году?»
Салим улыбнулся, поправляя край своего тюрбана.
— Конечно, дядя. Без этой воды погибнут пальмы, высохнет земля. Человек должен знать, откуда приходит то, что питает его жизнь.
Халид медленно кивнул, его глубоко посаженные глаза смотрели куда-то сквозь пальмовые ветви, туда, где вода уходила в тень ущелья.
— Ты мудр в делах земных, сын мой, — сказал старик, и голос его звучал как шелест сухого тростника на вечернем ветру. — Но скажи мне: почему ты спрашиваешь об истоке ручья, но ни разу не спросил об истоке самого себя? Ты ведь тоже течешь. Твои дни, твои вдохи, твоя молодость — всё это река, которая не останавливается ни на миг.
Салим замер с пиалой в руке.
— Я знаю, откуда я, дядя. Я из нашего рода, из этой долины. И я знаю, куда иду: хочу построить большой дом, собрать богатый урожай и обеспечить своих детей.
— Это лишь стоянка каравана, — тихо возразил Халид. — Путник, остановившийся в оазисе на одну ночь, не строит там крепость из гранита. Он лишь поит верблюдов, умывает лицо и готовится к рассвету. А люди нашего времени забыли, что они в пути. Они смотрят на свои шестьдесят или семьдесят лет так, словно это вечность. Они трогают камни, пересчитывают монеты, собирают шелка — всё то, что рассыплется в пыль, едва закроются их глаза.
Старик поднял с земли горсть сухого песка и разжал пальцы. Тонкая струйка бесшумно просыпалась на циновку.
— Вспомни, где ты был до того, как впервые заплакал в этом мире, — продолжил мудрец. — Ты не пришел из пустоты. Ты пришел из Света, из Божественного присутствия Того, Кто сотворил эти горы и вдохнул жизнь в глину. Твоя душа прошла долгий путь, прежде чем облачиться в это тело. Но шум базаров и блеск этого мира — Дуньи — набросили на твое сердце тяжелое покрывало забвения. Всё вокруг устроено так, чтобы ты смотрел себе под ноги и никогда не поднимал взгляда к небу.
Салим опустил голову. Шум далеких улиц, погоня за выгодой и страх не успеть вдруг показались ему мелкими и чужими, как чужой сон.
— Как же сбросить это покрывало, дядя? — спросил юноша. — Ведь я должен работать, заботиться о семье.
— Работай, — мягко ответил Халид. — Пусть твои руки будут в труде, но сердце пусть помнит о Доме. Когда пьешь воду из афладжа, вспоминай о её истоке в высоких горах. Когда проживаешь свой день, спрашивай себя: «Откуда я пришел и к Кому я возвращаюсь?» Тот, кто помнит свой исток, не заблудится в пустыне, даже если ночь будет темна. Мы пришли от Него, и к Нему наше возвращение. Всё остальное — лишь тень от облака, проплывающего над песками.
Солнце окончательно скрылось за хребтом. С минарета далекой мечети донесся протяжный призыв к вечерней молитве. Старик и юноша поднялись с ковра, стряхнули пыль с одежд и молча пошли к воде, чтобы совершить омовение перед тем, как встать лицом к Вечности.