Судьба как соавторство экзистенциальное прочтение

Судьба как соавторство: экзистенциальное прочтение Е. П. Варфоломеева
Вступление: строка, которая спорит с философией
Есть формулы, которые кажутся примирением, а на деле — вызовом.
 «Судьбу творит Природа и Дух» — одна из них. На первый взгляд это просто красивая антитеза: данность плюс воля.
 Но если вглядеться, Варфоломеев формулирует здесь нечто радикальное: судьба не записана заранее и не выстроена целиком человеком.
 Она — произведение, у которого два соавтора, и один из них не спрашивает нашего согласия, а другой без нашего согласия не напишет ни строчки.
Это и есть ядро экзистенциальной проблемы.
Экзистенциализм вырос из мучительного вопроса: если мир не задал мне цели, если я заброшен в существование без инструкции, — то кто отвечает за мою жизнь? Сартр ответил: человек осуждён быть свободным, осуждён творить себя. Хайдеггер добавил: человек осуждён ещё и быть конечным — смерть очерчивает горизонт любого проекта.
 А Варфоломеев, тульский философ-самоучка, вся философия которого сжата в семнадцати тысячах афористических «прозаизмов» книги «Созерцание выше знания», отвечает иначе — третьим голосом: не судьба и не воля по отдельности, а их нерасторжимое сотворчество. proza.ru +1
«Друг мой»: форма как экзистенциальный жест
Начать стоит с обращения. Почти каждый прозаизм Варфоломеева адресован «другу».
 Это не риторический приём — это философская позиция.
 Экзистенциальная мысль всегда подозревала трактат: система успокаивает, а экзистенция требует встречи. Кьеркегор писал не читателю, а «тому единственному»; Ясперс говорил о философии как о сообщении, которое происходит только между личностями.
«Друг мой» у Варфоломеева — это превращение чтения в разговор, а афоризма — в жест протянутой руки.
 Философия здесь не сообщается, а провоцируется: читатель должен додумать и прожить спрессованную мысль сам.
Это ровно то, что Ясперс называл «экзистенциальным прояснением» — истина, которая не передаётся, а вспыхивает между двумя свободами.
 Человек, который читает прозаизм, не потребляет знание — он становится его соавтором.
 И в этом уже скрыт ответ на вопрос о судьбе: если смысл рождается только во встрече, то и судьба не вещь, а событие соучастия. samlib.ru +1
Природа: то, что нам не принадлежит
Первая половина формулы — Природа. Здесь Варфоломеев стоит на твёрдой почве всей русской мысли.
 Природа в его афористике — не декорация, а среда, в которой дух проходит испытание: «Земля — это лаборатория духа и света».
Лаборатория — слово точное: не дом и не тюрьма, а место эксперимента, где проверяется, что из нас выйдет.
Экзистенциалисты называли это «заброшенностью» (Geworfenheit): я не выбирал ни эпоху, ни тело, ни родину, ни биологическую и историческую данность своей жизни.
 Всё это — моя Природа в широком смысле: наследственность и ландшафт, язык и век, болезни и войны.
 Варфоломеев не спорит с этим фактом — он меняет его знак.
То, что нам не принадлежит, не является препятствием для судьбы; оно является её материей. Скульптор не спорит с камнем — камень и есть его судьбоносный соавтор.
«Ум — природа», говорит он в другом прозаизме, и это означает: даже наш разум не парит над миром, а вырос из него, как выросла речь из земли, на которой звучала.
Русская философия всегда чуяла эту мысль лучше европейской.
 У Тютчева и Фета природа — со-сознающее начало;
у Достоевского земля «святая» потому, что она принимает в себя страдание и потому соучаствует в судьбе.
 Варфоломеев продолжает именно эту линию: Природа — не декорация человеческой драмы, а её полноценное действующее лицо.
Дух: то, что мы не можем не делать
Вторая половина формулы — Дух.
 И здесь Варфоломеев даёт определение, которое стоит прочитать медленно: Дух — это «возвышенные мысли, волевые акты и сердечные чувства».
Заметьте: не отдельно мысль, не отдельно воля, не отдельно чувство — а их соединение.
Дух у него — это интеграл внутренней жизни, и потому он не может быть пассивным созерцанием: «Борьба, друг, тренирует дух», «Без благодати, друг, задыхается дух». znanio.ru +1
Сартровская свобода у Варфоломеева получает телесность и нравственное напряжение.
 Свобода — не абстрактная возможность выбора, а ежедневная работа мысли, воли и чувства, которая либо ведётся, либо не ведётся.
«Дух уникален — в сущность вещей проникает» — то есть дух не смотрит на мир со стороны, он врастает в вещи и меняет их смысл.
Это очень близко к хайдеггеровскому пониманию бытия-в-мире: человек не «субъект напротив объекта», а существо, изначально погружённое в мир и осмысляющее его изнутри.
Но у Варфоломеева есть и то, чего экзистенциализм XX века сознательно избегал: Бог.
«В сердце, друг, обитает дух», «Нас любя, Творец творит нас внутри себя».
 Он достраивает сартровскую картину вертикалью: свобода человека — не бунт в пустоте, а соучастие в замысле.
И ключевым словом этой вертикали становится совесть: «Совести вязь — обратная с Богом связь». Совесть здесь — не внутренний голос в нравственно-психологическом смысле, а канал связи, обратная линия между тварным и Абсолютом.
Экзистенциально это означает: я не один отвечаю за свою судьбу, но и не могу переложить её ни на природу, ни на Провидение — связь держится только на моём ответе. znanio.ru +1
Матрица: судьба как то, что можно узнать и переписать
Самое неожиданное в Варфоломееве — мотив программируемости судьбы: «Усвоим мы элементы программирования судьбы… Как в народе говорят — русские судьбу не ведают — они её творят».
 Народная пословица, которую он цитирует, — жемчужина: она переворачивает всю европейскую драму предопределения.
 Греки считали судьбу (мойру) непобедимой даже для богов; русский фольклор говорит: не знать судьбу — и значит творить её. Незнание здесь не проклятие, а условие свободы.
И тут мысль Варфоломеева смыкается с экзистенциализмом в самой его сердцевине. Хайдеггер говорил о «брошенности» и «проекте»: человек брошен в данность, но его сущность — это забегание вперёд, проект себя. Ясперс — о «пограничных ситуациях»: смерть, страдание, вина, борьба — точки, где судьба перестаёт быть фоном и становится вопросом, на который нельзя ответить чужим голосом. Варфоломеев называет то же самое бытовым, почти инженерным языком (он по исходной профессии инженер, преподаватель кафедры боевых машин): судьба — это матрица, у которой есть формула, и её можно «изучить».
 Не магически — экзистенциально: понять свои данности, свои «слогокорни» судьбы, чтобы перестать быть их пленником и стать их автором.
Здесь уместна и его лингвистическая идея.
 Варфоломеев — «корневщик», для него слово не нейтральный инструмент, а узел значения, где сходятся личный опыт и метафизическая перспектива; человек, по его мысленному дополнению к Сартру, «осуждён быть словообразующим». Это глубже, чем кажется. Если я создаю себя через слова — через имена, которые даю вещам и себе, — то творение судьбы начинается с творения речи. Сказать «я жертва обстоятельств» и «я человек, попавший в обстоятельства» — это две разные судьбы, хотя факты те же.
Прозаизм как поступок: философия, которая не отменяет Калужское шоссе
Есть деталь биографии, которая для экзистенциального прочтения важнее всех теорий.
Варфоломеев — человек действия: ветеран боевых действий, общественный деятель, и даже его философствование не отрывается от жизни — вплоть до писем городской администрации о тротуаре на Калужском шоссе.
 Это не снижение пафоса, это его проверка.
Философ, для которого дух — «волевые акты», не может писать о судьбе, не отвечая за тротуар под окнами.
Философия слова как экзистенциального поступка означает именно это: слово, сказанное о духе, должно дойти до асфальта.
В этом он действительно близок к Лао-цзы — не эзотерикой, а типом философствования: афористический, антиакадемический, возвращающий человеку способность созерцать.
 И близок к русской традиции «живого» знания, где созерцание выше знания не потому, что знание неважно, а потому, что знание можно списать, а созерцание — только прожить. proza.ru +1
Итог: формула судьбы
Вернёмся к строке, с которой начали. «Судьбу, мой друг, творит Природа и Дух» — это, в экзистенциальном переводе, ответ на главный вопрос философии существования: как совместить заброшенность и свободу?
• Природа — это всё, что дано без нашего согласия: тело, время, эпоха, земля. Она — первый соавтор, тот, кто задаёт пределы и материал.
• Дух — это наш единственный полномочный ответ: мысль, воля и чувство, соединённые в поступок. Он — второй соавтор, тот, кто не спрашивает разрешения, когда берёт резец.
• Судьба — не то и не другое, а их совместное произведение. Она не случается с человеком — она пишется им при участии мира.
Отличие Варфоломеева от классиков экзистенциализма в том, что он снимает с этой формулы трагический привкус.
 Сартр оставлял человека наедине со свободой, как наедине с бездной.
 Варфоломеев подставляет к слову «друг» и возвращает в картину Творца: свобода — не одиночество, а диалог.
 «Друг мой, постоянно спорь с собой» — это, пожалуй, самый экзистенциальный его совет: судьба творится не в спокойствии, а в этой непрерывной внутренней борьбе, где Природа говорит первым, а последнее слово — за Духом.
 До тех пор, пока человек спорит с собой, его судьба ещё не написана до конца.