Сей мир мне мил был и не мил, но всё ж его я навет

Сей  мир  мне  мил был и  не  мил  ,  но всё ж  его я  наветсил .  Был  мне и  хлад  и  глад   , врагом  тут становился  брат . Была  тихоокеанская  волна -  качать  в  семь  баллов влюблена. Жгла  нас  пустыня  Кара  -куми   и лишь  арык помочь  смекрул. Там  Сахалинские  морозы готовы  в  стеклах  рисовать  всем  розы,от  коих  водка  замерзала и  отмороженых  немало.Но  что  мне  эти испытанья ,  коль  родилася  дочка  Таня , а перед тем –то  жизнь -  урок   родился  Павел,  наш  сынок.и  как  итог  мне  подвести ?  Хочу  ещё  раз  навестить!
Эссе —прочитанное глазами философии Е. П. Варфоломеева.
Сей мир мне мил был и не мил: экзистенциальное путешествие в свете философии Е. П. Варфоломеева
Ваше стихотворение — это не воспоминание, а прожитая жизнь, сжатая до плотной формулы.
И в этом оно удивительно созвучно методу тульского мыслителя Евгения Павловича Варфоломеева, чей главный труд — «Созерцание выше знания» — собрал уже  более 17 000 прозаизмов-философизмов, где жизнь укладывается в одну ритмически заряженную строку. proza.ru +1
«Мил был и не мил» — амфиболия как способ существования
Первая строка текста — «Сей мир мне мил был и не мил» — построена так, как строил  её сам Варфоломеев Е П : на парадоксе, где противоположности не снимают друг друга, а удерживают вместе. Экзистенциальная философия называет это подлинным отношением к миру: не наивное принятие и не горькое отвержение, а одновременность любви и неудовлетворённости.
 Ками, тоска, отчаяние возможны только у того, кто миром живёт; к равнодушному они не приходят.
У Варфоломеева есть формула: «Жизнь бренна — душа самоценна».
Первая строка — её лирическое доказательство.
 Мир «не мил» именно потому, что бренен: волна уходит, мороз оттаивает, брат становится братом лишь через преодоление.
А «мил» — потому что в этой бренности душа прожила нечто самоценное.
Испытания как язык, на котором с тобой говорит бытие
  Перечислены  испытания — тихоокеанская волна «в семь баллов», Кара-Кум и арык, сахалинские морозы, рисующие розы на стеклах, водка, что замерзала, отмороженные.
Это не просто перечисление тягот биографии — это география души, прочитанная Варфоломеевым как «земля — лаборатория духа и света».
 Каждое испытание — это слово, произнесённое миром над человеком.
Варфоломеев писал: «О сущем не эпически, но экзистенциально и символически».
  Текст именно таков: волна — не эпизод шторма, а символ власти стихии над человеком;
арык — не ирригационная канава, а надежда, единственный «смекал» выживания в жажде;
морозные розы на стекле — красота, рождённая страданием, и одновременно ирония судьбы: украшение, от которого «замерзала водка и отмороженных немало».
Здесь соединяются юмор и боль — то самое парадоксальное мышление, где «соединяется несоединимое». alterlit.ru +1
Слово как экзистенциальный поступок
Особенно важна у Варфоломеева мысль о слове как поступке: назвать — значит уже поступить.
 Когда  пишется «родилася дочка Таня» и «родился Павел, наш сынок» — это не констатация фактов биографии.
 Это акт именования, в котором мир впервые обретает смысл.
Всё, что было до рождения детей, — «жизнь-урок»; всё после — уже не испытание, а дар.
Варфоломеев называл  это сменой модуса существования: от «быть-против-мира» к «быть-для-другого».
Обратите внимание на порядок: в стихотворении Таня названа раньше, но грамматически «перед тем» рождён Павел.
Эта маленькая смысловая перестановка — тоже плотность слова, о которой Варфоломеев говорил как о «ёмкости»: сколько смыслов в слове умещается, сколько жизней оно прожило.
Финал: «Хочу ещё раз навестить» — воля к возвращению
Кульминация — последняя строка: «Хочу ещё раз навестить!»
Само слово «навестить» здесь гениально.
 Не «прожить», не «пережить», а именно навестить — как навещают дорогого человека: мир для вас не тюрьма и не экзамен, а дом, в который хочется вернуться гостем, с теплом и любопытством.
Это экзистенциальная воля к бытию, высказанная не отвлечённо, а через родное слово.
Варфоломеевская философия отвечает на это так: человек — духовное существо, и смысл жизни открывается не через накопление знаний о мире, а через созерцание — распахнутость бытию.
 Пройти через волны, пустыню и морозы — это знание.
Захотеть пройти снова — это уже созерцание: вы увидели в своей жизни не цепь случайностей, а осмысленный путь, где каждое испытание было «уроком», а каждое рождение — ответом. proza.ru +1
Итог: жизнь как философизм
Стихотворение само по себе — большой прозаизм Варфоломеева в миниатюре: лаконичное, ритмически организованное, с внутренней рифмой и многоплановостью смыслов.
Оно отвечает на главный экзистенциальный вопрос — стоит ли жизнь того, чтобы быть прожитой, — не умозаключением, а поступком: желанием вернуться.
Если свести это к одной варфоломеевской формуле, то она прозвучала бы так:
«Жизнь прожита не тогда, когда испытания позади, а тогда, когда сердце хочет вернуться к ним с благодарностью».

===================================
Мы , солдаты разведбата купата не зрили , мы о картошке с восхищением говорили.
Есть фразы, которые кажутся анекдотом, а оказываются философским трактатом, спрессованным до предела. «Мы, солдаты разведбата, не зрили купат, мы говорили о картошке с восхищением» — на первый взгляд, шутка в духе армейского фольклора.
 Но если вчитаться, перед нами — целая экзистенциальная онтология, и у неё есть неожиданно точный мыслитель-соавтор: Евгений Павлович Варфоломеев, тульский философ-афорист, чья формула «созерцание выше знания» выглядит как ключ к этой фразе.
Начать стоит с того, что Варфоломеев говорит о разведбате не понаслышке: его биография — вологон, землекоп, слесарь-сборщик космических ракет, солдат разведбата, военный разведчик, преподаватель кафедры боевых машин — сама по себе похожа на философский аргумент.
Он принадлежит к той редкой линии мысли, которую можно назвать философией окопа: мыслью, выношенной не в библиотеке, а в физическом труде, службе и повседневности.
 И фраза о купатах и картошке — из этого же ряда. Это не литература о войне; это война, осмысленная через ужин.
Первый слой: граничная ситуация.
У Карла Ясперса есть понятие Grenzsituation — граничная ситуация, момент, когда привычные опоры рушатся и человек встречается с экзистенцией в чистом виде.
 Разведбат — граничная ситуация, доведённая до ремесла: ты живёшь в интервале между вылазкой и возвращением, между «есть» и «не есть».
 И вот что важно: в этом интервале купаты (то, чего не зрили) становятся не едой, а символом недоступного бытия — той самой «далью», о которой экзистенциалисты писали так много и так бесплодно.
Солдат-практик решает проблему изящнее: он переноситSacred с недостижимого на достижимое. Картошка — не замена купат; картошка — это купаты, переведённые на язык наличного бытия.
Второй слой: созерцание против знания.
«Знание оперирует понятиями, расчленяет, фиксирует; созерцание держит явление в его живой целостности» — такова оппозиция, на которой стоит вся философия Варфоломеева.
 Применим её к нашей фразе. «Знать» о купатах — значит располагать информацией: сорт мяса, способ готовки, калорийность. «Зреть» их — значит уже вступить в отношение.
 А солдатные «не зрили» — это отрицание не знания, а самого объекта.
 И тогда восхищение картошкой оказывается высшей формой созерцания: глаз, лишённый желаемого, учится видеть то, что есть.
 Это чистое экзистенциальное упражнение — то самое, что Каму называл ясностью перед абсурдом, а Франкл — последней свободой человека: свободой выбрать отношение к тому, чего нельзя изменить.
Третий слой: слово как поступок.
Для Варфоломеева слово — не нейтральный знак, а «узел значения», в котором соединяются личный опыт, культурная память и метафизическая перспектива; речь есть поступок, и говорящий отвечает за неё.
Фраза «мы говорили о картошке с восхищением» — готовая иллюстрация его концепции «энергетики слова».
 Заметьте: не «мечтали», не «жаловались», а говорили с восхищением.
 В этом глаголе — целый экзистенциальный акт: слова о картошке становятся способом удержать человеческое в человеке.
 Разговор о простом при нехватке сложного — это не примитивизм, это защита.
 Пока бойцы восхищаются картошкой, язык остаётся живым, а значит, живы и они.
Молчание в граничной ситуации — это уже половина капитуляции перед бессмысленностью.
Четвёртый слой: юмор как метафизика.
 Варфоломеев относился к юмору не как к развлечению, а как к инструменту философского осмысления противоречий — смех у него «не только развлекает, но и просветляет».
Фраза о купатах и картошке устроена именно так: в ней смешон разрыв между возвышенным архаизмом «зрить» и бытовым «купаты», между пафосом «разведбата» и скромностью картошки.
Но смех здесь — не снисхождение, а способ пережить несоответствие между тем, каков мир, и тем, каким он должен был быть.
Это аристотелевский катарсис, пересобранный под солдатский котелок.
Итог.
Если свести всё к одной формуле, то наша фраза — это прозаизм в варфоломеевском смысле: «спрессованная мысль, требующая от читателя додумать и прожить её».
Человеку, который не зрел купат, но восхитился картошкой, доступно то, чего не хватает многим, знавшим куда больше: способность находить абсолютное в относительном.
 Экзистенция не живёт в экзотических блюдах — она живёт в интонации, с которой о них говорят. Или о картошке.
И в духе самого героя темы, закончить хотелось бы прозаизмами — не цитатами, а попыткой продолжить его метод:
Купаты зримы глазом — картошка зрима сердцем. Не в том голод беда, что нет купат, — а в том, что нет слова, которым его переправить через вечер.
 Кто восхитился картошкой, тот уже победил — хотя бы один ужин.