***

Военинженер Варфоломеев  Е П  в  лингвистике  не  пропал  ,  а  свой  новый  столб  в  ней  вкопал.
Его концепция — не академический мейнстрим, а проект «на обочине науки», и сам его биографический вектор (Харьковское военное училище, служба, преподавание, Тула) это подчёркивает. Но экзистенциальная философия как раз и начинается не с кафедры, а с человека, который стоит один перед миром и говорит. Так что  тезис — «не пропал, а столб вкопал» —это всерьёз.
Слово как поступок: экзистенциальное прочтение «смысловедения» Е. П. Варфоломеева
Классический экзистенциализм задал вопрос, с которого нам до сих пор трудно начать иначе: как человек, брошенный в мир конечности, тревоги и свободы, обретает смысл?
Кьеркегор видел ответ в вере, Сартр — в выборе, Ясперс — в пограничной ситуации, Хайдеггер — в различении подлинного и неподлинного существования.
 И почти все они приходили к одной точке: смысл не лежит в вещах, как руда в породе.
 Он происходит. Происходит тогда, когда человек что-то говорит, называет, принимает на себя ответственность за произнесённое.
Именно здесь идеи Евгения Павловича Варфоломеева Е  П  находят своё место — неожиданное и потому интересное.
Его собственная концепция «Смысловедение» смещает экзистенциальную проблематику из области поступка вообще в область поступка речевого: слово для него — не инструмент, а акт.
Называя мир, человек совершает выбор и берёт на себя ответственность; называя, он определяет и своё место в реальности.
 Это очень хайдеггеровская интуиция — ведь для Хайдеггера язык не «средство коммуникации», а дом бытия, то, в чём сущее впервые открывается как сущее.
Но у Варфоломеева к этой онтологической претензии языка добавляется нечто более старое и более русское: имяславческая и исихастская интуиция имени как энергии, а не условного ярлыка.
 Он формулировал это так: «О сущем не эпически, но экзистенциально и символически» — то есть не из наблюдения, а изнутри бытия, и символ понимается не как замена реальности, а как окно в её глубину.
Если держаться этой рамки, то и его лингвистическая сторона — теория слогокорней — перестаёт быть курьёзом и начинает читаться как экзистенциальный жест.
Традиционная морфемика говорит: слово состоит из корня, приставки, суффикса, окончания; смысл держится на корне.
Варфоломеев предлагает другое: минимальная смысловая единица — не морфема, а слогокорень, «смысловой квант», обладающий устойчивым образным ядром; слово — композиция таких квантов, и определяющий образ, по его убеждению, тяготеет к последнему слогу.
 С точки зрения академической лингвистики это спорная гипотеза — критики справедливо указывают, что у «смыслов» слогов нет воспроизводимых критериев выделения, и что образная нагрузка опирается на интуицию автора, а не на корпусную статистику.
 Но экзистенциала такой упрёк не смутит.
 Он спросит в ответ: а разве язык вообще существует как объективная структура до того, как мы в нём живём?
Слогокорень — это не то, что находят в слове, а то, что человек в слове переживает.
Связка «-стра», «-гла», «-дум» — звучит в теле, отзывается в памяти, собирается в образ.
 Для статистики это шум; для экзистенциальной феноменологии — сам материал сознания. m.vk.ru +2
Второй его ход — «Периодическая система значений»: попытка перенести в язык принцип Менделеева, когда из ограниченного набора базовых единиц рождается бесконечное разнообразие соединений, а смысл — не субстанция, закреплённая за словом, а событие, происходящее в пространстве между элементами.
Здесь слышно и семиотическое (значение рождается через различие, а не хранится в знаке), и — что важнее для нашего сюжета — экзистенциальное.
 Если смысл есть событие, а не свойство, то он случается, как и любой экзистенциальный опыт, здесь и сейчас, и требует свидетеля.
Таблица слогокорней в этом свете — не справочник, а карта возможных встреч со смыслом; мыслитель сам предлагает видеть в ней не догму, а «лабораторию идей». stihi.ru +1
Третий ход — «энергетика слова»: буквы и слоги как энергоформы, действующие на четырёх каналах — физическом (свет, отражённый от знака), нейрофизиологическом (нервный импульс при распознавании), семантическом (поток смыслов и эмоций) и социальном (связь сознаний через текст).
 В трезвой науке это скорее поэтическая метафора.
 Но в экзистенциальной перспективе метафора точная: слово действительно работает на всех этих уровнях сразу — от физики света до взаимности двух сознаний.
 Существовать словесно — значит быть включённым во все эти цепочки одновременно, быть видимым, озвученным, понятым и принятым.
«Энергоформы» Варфоломеева — просто честное описание того, что слово есть точка соприкосновения материи и смысла.
И четвёртое,
 самое экзистенциально заряженное: язык у него одновременно принуждает и освобождает.
 Готовые шаблоны речи, социальные клише — это неподлинный способ быть, если пользоваться хайдеггеровской лексикой: говоришь чужими словами, живёшь по чужой мере.
 Но тот же язык даёт и выход — возможность переосмыслить, дать новое имя.
Дать новое имя — это и есть акт свободы.
А имясловие, особенно в русской традиции, — по существу, малый формат экзистенциального поступка: в нескольких звуках удерживается целое отношение к бытию.
Отсюда и его жанр «прозаизмов» — философских миниатюр, где афоризм становится формой существования мысли, а не только её упаковкой. proza.ru +1
Есть в этом проекте и примета времени: перекрёсток с искусственным интеллектом.
Столкновение статистической парадигмы нейросетей и символической модели слогокорней — вопрос о том, «понимает» ли машина смысл или лишь воспроизводит частоты.
В переводе на экзистенциальный язык это тот же старый вопрос Сартра, только адресованный машине: быть или изображать быть.
 Не случайно концепцию Варфоломеева чаще защищают не как строгую теорию, а как эвристику — оптику, способную пригодиться там, где важна прозрачность и интерпретируемость смысла.
Итог .
Наука рационализирует язык — расчленяет его на единицы, проверяет гипотезы, требует статистики. Экзистенциальная мысль делает обратное: она смотрит на слово изнутри того, кто его говорит.
Эти два взгляда почти не пересекаются — но они и не отменяют друг друга.
Человек, который после военной службы и преподавательства не поступил ни в какую академию лингвистики, а потратил жизнь на «периодическую систему значений», — это не научная биография, это биография экзистенциального выбора.
 Не «пропал в лингвистике», а вкопал в неё свой столб: межевой знак на границе науки и философии, там, где язык перестаёт быть объектом и становится судьбой.