Театр теней и света. Цикл рассказов

ПРОЛОГ

* * *

Эта планета хранит в себе десятки тел, что я когда-то оставил, движимый мечтою, которой не суждено воплотиться на Земле. Некоторые из них, найдя покой в глубоком болоте или высоко в горах, под толщами льда и снега, еще хранят очертания моих прежних лиц, остатки былой одежды, призрачную память о радостях и болезнях, которые прежде знала чудом избежавшая тлена плоть. Иные же из них растворились в объятиях почвы, слились с камнями и корнями могучих деревьев, а попросту стали прахом. Той пылью, что породила их когда-то. Той магической субстанцией, из которой соткано все, что и теперь окружает меня: видимая вселенная и невидимый микрокосм.

Это вещество может лежать в покое и ждать миллионы лет… Но стоит вдохнуть в него Дух — и разгорится пламя жизни.
Дух идет от дома к дому, от очага к очагу и зажигает отсыревшие бревна. Когда пламя съедает древесину до основания, ему не остается ничего другого, как искать себе новый камин. Дух вылетает в печную трубу и оставляет хозяев скорбеть о золе, в то время как сам огонь — искры, подхваченные ветром, ускользают от слабого взора плачущих.
То, что когда-то было мной, лежит на дне холодного Алмери;йского ущелья. Мой дорожный плащ, отороченный мехом, и добротная кожаная котомка намертво вмерзли в лед. Впрочем, как и я сам.
Мои кости, усеянные морскими желудями и туго оплетенные маслянистыми водорослями, покоятся на дне Лучезарного океана.
Я лежу в неудобной позе, под толщами земли и под останками моих товарищей, со стрелой между ребер, неподалеку от селения Тимельхо;н, что в ныне несуществующей стране И;дре-Комх .

Но не всегда мой финал был трагичен. В Бре;зии, Аббатство Тальви;ни, есть небольшое старинное кладбище. Там земля хранит память об огромной любви, которая длилась без малого 50 лет. Мы с женой прожили эти годы душа в душу и завещали похоронить нас рядом. Долгая, спокойная жизнь, вдалеке от суеты и  городского шума. Жизнь, не озаренная яркими вспышками великих свершений. Но жизнь, согретая мягким и ровным светом любви и верности. Никто уже много десятков лет не посещает это заросшее сорными травами место. У нас не осталось потомков, моя дорогая Эмми;ния. Ниточка жизни, брошенная нами в глубокий колодец грядущих веков, оборвалась. Сыновья нашего правнука — двойняшки Тэ;ор и Джи;л погибли, сражаясь за свободу своей страны.
Хорошо, что ты об этом никогда не узнаешь…
Откуда это знаю я?..

Когда наступает осень, и липкие плети дождей в кровь рассекают стены моего кирпичного домика; когда в глубине окутанного туманом луга, каркает одинокая ворона, сидя на стоге сена; когда солнце кажется болезненно-белесым, едва показываясь в разрывах туч… Тогда, именно в эту пору, мне кажется, что все прожитые мною люди и их истории начинают взывать ко мне. Неясный сонм воспоминаний, лиц, эмоций, миров и вселенных вновь вторгается в мои сны, и все прежние жизни на разных планетах и в разных телах словно чего-то ждут от меня, о чем-то просят.
Это мучительный зов...

Я – литератор, и всем тем людям, чьи судьбы мне довелось прожить, полагаю, было бы приятно, если бы я написал о них книгу. Каждому по короткой главе… или по целому рассказу. Но сможет ли в таком случае городская библиотека вместить все то, что выйдет из-под моего пера?..
Пожалуй, стоит начать с малого и окинуть внутренним взором наиболее яркие, наиболее волнительные и ценные для меня истории. И не важно, станет ли мое пространное высказывание новым шедевром. Во всяком случае, это будет данью памяти и знаком доверия бесконечному пути Духа.
Как бы то ни было я, все-таки, попробую черкнуть несколько строк…

 
Фентези. Драма
Ру;фу

 
 
* * *
Он надкусывал красные сухие ягоды и сплевывал их в низкую глиняную ступку, где затем с неистовством толок при помощи продолговатого, искусно сточенного по краям, камня. Едкая горьковатая пыль повисала в воздухе, но он, казалось, совсем не замечал ее, продолжая этот диковатый ритуал: кусал, плевал, толок, чихал. И еще кое-что: постоянно бормотал себе под нос. Быстро и неразборчиво. Вряд ли это были заклинания. Сдается мне, он просто мимоходом чертыхался, но делал вид, что занят изготовлением мощного чудодейственного зелья.
Предки Ру;фу в свое время действительно славились недюжинной силой и ловкостью, умением варить эликсиры для обращения человека в птиц и животных, душистые снадобья для исцеления смертельных ран и прочие, пусть и не столь волшебные, но, все же, незаменимые в домашнем хозяйстве составы, как то: мазь от кровососущих насекомых, порошки для выведения плесени и пятен, крайне вонючее, но вполне горючее масло для коптящих светильников, и прочее.

Судя по всему, Руфу унаследовал от своих пращуров только последнее умение. Хотя справедливость подобного вывода мне еще только предстояло выяснить. Пока же складывалось впечатление, что он ничего не понимает в ворожбе и исцелении смертельно раненых, зато с помощью упомянутых красных ягод, листьев подорожника и сушеных комаров может приготовить универсальный порошок, который годится одновременно как средство от простуды, приправа к похлебке или мясу и как панацея от клопов. Чего греха таить, я и сам частенько наведывался к нему за этим сыпучим составом. Это проверенное средство ни разу меня не подводило. Вот и теперь, удобно устроившись на грубо вытесанной деревянной скамье, устеленной шкурами тилацинов, я с непреходящим интересом следил за отточенными, выверенными движениями Руфу, изредка тихонько посмеиваясь про себя, когда с губ этого незатейливого «ведуна» срывалось очередное заклинание-ругательство.

«Добрейшей ты все-таки души ва;рри», — я вновь не удержался, чтобы не завести ни к чему не обязывающую легкую беседу, хотя знал, что Руфу (впрочем, как и все представители этого странного исчезающего народца) не склонен к болтовне. Что действительно доставляло мне дискомфорт, так это мои безуспешные попытки преодолеть ту сословную пропасть, которая лежала между нами. Мы были абсолютно разными. Но мне, во что бы то ни стало, хотелось расположить к себе этого диковатого варри. Он никогда не болтал со мною по душам, несмотря на все мои усилия. Честно признаться, он вообще редко вступал в беседу, обходясь кивками и междометиями. Мне было сложно разобрать, умен он или ограничен, вежлив или невоспитан, простоват или хитер.
«Хммм… ппфф… фф», — ответом мне послужило его глухое сопение. Бедный Руфу взмок от усталости: до того самоотверженно он бился над ступкой. Глаза на меня не поднял, демонстративно игнорируя мою реплику. Однако я ничуть не смутился. Мне не привыкать. И не с такими молчунами и затворниками приходилось при необходимости завязывать разговоры.
«Добрейшей ты, говорю, души варри, — продолжил я, выдержав небольшую вежливую паузу. — Таких, как ты, нигде теперь не сыщешь. Мастер на все руки. Вот смотрю я на тебя и никак не возьму в толк: что ты здесь забыл в этой непроходимой глуши? Тебе следует податься в город и открыть свою хозяйственную лавку. Уверен, что твою волшебную присыпку будут просто с руками отрывать».

Во время своего бурного монолога я внимательно наблюдал за варри, пытаясь понять, действуют ли на него мои увещевания. Тот молчал, напряженно уставившись в ступку. По его виску, измазанному едкой ягодной пылью, стекла мутная капелька пота, прочертив трудную неровную дорожку. Облизнув пересохшие губы, смурной варри пересыпал содержимое ступки в горшочек и поставил его подле меня. Лениво и неспешно достав две серебряные монеты из туго набитого бархатного кошелька, я продолжил: «Уверен, что тебе известны рецепты составов почище, чем средство от мошкары. Не так ли?» Выжидательная пауза тянулась очень долго, поскольку несносный варри снова промолчал. В этот момент у меня нестерпимо зачесались кулаки: так хотелось дать Руфу смачный подзатыльник, но я сдержался. Тайны древних зелий были важнее, чем минутная вспышка гнева. Я решил зайти с другой стороны: «Неужели твои мудрые предки, жизнь которых давно стала притчей воязыцех, не оставили тебе, одному из последних в роду великих варрийских ведунов, хотя бы парочку уникальных рецептов?»

Я всегда считал Руфу существом несколько туповатым и ограниченным. Дитя природы в чистом виде, он, как мне порой казалось, не понимал самых банальных вещей. Например, того, что деньги можно обменять на красивые предметы и продукты. От моего внимания не укрылся тот поразительный факт, что Руфу сверлил в полученных от меня серебряных монетах дырки и, продевая в них кожаные ремешки, развешивал звенящие кругляши на старой дикой сливе, растущей неподалеку от его убогой лачуги. Дерево и по сю пору хорошо плодоносит, и в срок, да так, что под медово-желтыми сливами ветви гнутся почти до земли. Привязанные монеты тонко звенят на ветру и превосходно отпугивают прожорливых лесных птиц, охочих до чужого добра. Остается только умиляться простоватости этого косматого отшельника. Про себя я окрестил его блаженным, а в минуты досады и гнева считал просто убогим идиотом.
И вот очередная минута гнева приспела. Можете себе представить, как я был удивлен, когда увидел в глазах Руфу, резко вскинутых на меня, вполне осмысленное выражение. «Ничего я тебе не скажу, хоть убейся», — казалось, именно это говорили его глаза. Но через миг взгляд варри снова стал по-детски рассеянным. «Мерещится, — подумалось мне. — Или этот дурак действительно ничего не знает, или я все-таки выжму из него по капле кое-что весьма для себя полезное. Сомневаюсь, чтобы он мог что-то втихомолку обдумывать и играть со мной в молчанку из принципа. Под это мозги у него не заточены. Вот выманить бы этого лопуха из лесу, отвезти в столицу и предложить сотрудничество. Пусть варит там свои вонючие мази сколько душе угодно. И не только мази…»

Руфу протянул вперед крепкую и грубую маленькую ладонь. Когда она качнулась под тяжестью серебра, уголки губ «ведуна» слегка дрогнули. Что-то вроде мимолетной улыбки. Доволен проделанной работой. Сегодня шумящую сливу украсит еще одна пара неувядающих звонких листьев.
«Вы получили, что хотели. Теперь можете возвращаться домой», — ровным и мягким грудным голосом прогудел Руфу.

Вот мерзавец! В народе это называется «вежливый пинок под зад». Никакого представления о приличиях. Очевидно, он не знает, что такое светская беседа, а попросту, беседа вообще. Совсем огрубел и замкнулся. Годы одиночества кого хочешь очерствят. Он наверняка родился в этой лачужке и, судя по всему, намеревается в ней же и скончаться, остаток своих дней потратив на сбор подножного корма. Выкурить его отсюда будет ей-ей как непросто. Дело осложняется еще и тем, что его жилище едва найдешь. Так далеко оно находится от проезжих дорог и селений, так глубоко вросло оно во мхи и камни этого мрачного леса! Я и сам совершенно случайно наткнулся на Руфу, когда, потеряв любые ориентиры, бесцельно бродил в чащобе. Но ничего невозможного на свете нет, особенно когда дело касается выгодной сделки. Достаточно увлечь его воображение всеми прелестями городской жизни, и он уступит.
Я решил подыграть этому бестактному варри: «О да, большое спасибо! Твоя присыпка всегда так выручает меня в дальних странствиях… Ты просто молодец, настоящий мастер своего дела». Решив, что похвал достаточно, я осторожно добавил: «И все-таки жаль, что ты здесь так одинок. У тебя ни родных, ни близких. И жены, насколько понимаю, нет. Красивые у вашего народца девушки?» Я старался придать своему голосу как можно более дружелюбную интонацию, словно вопросы задаю мимоходом, бесцельно. Кажется, сработало.
Руфу смешно поморщил свой запыленный курносый нос и промямлил: «Не знаю. Я никогда не видел варрийских девушек. И любых других девушек тоже».
Я состроил сочувственную мину: «Бедный Руфу, ты так одинок. Боюсь, ты сам еще до конца не осознаешь этого».

По смуглому и чумазому, словно вылепленному из красной глины, лицу варри пробежала тень неопределенной эмоции: то ли сомнения в чем-то, то ли грусти. Руфу вытер запачканные руки влажной гнилой тряпицей, обтер ею же потное усталое лицо и поднялся со стула, отряхивая фартук.
«Идите уже, — пробубнил он, — мне пора спать. Я сегодня притомился».
«Ну и шут с тобой, дурак! — подумал я, а вслух произнес, — Конечно, уже удаляюсь. Не смею тебе мешать».
В дверях я остановился и немного помедлил. Забросить крючок или нет?.. Рискну!
— Послушай, Руфу… А ты мог бы… Мог бы приготовить для меня что-нибудь посильнее присыпки от насекомых?.. Средство с другим назначением?..
«Что именно?» — четко ответил варри, словно заранее эту фразу заготовил.
«Об этом давай в следующий раз, — я предпочел пойти путем интриги. — Я зайду на неделе?..»
«Заходите», — охотно согласился Руфу.

Когда за мною захлопнулась дверь лачуги, я увидел, что в облачном небе давно уже висит крупная полная луна. Сквозь чащу, мимо оврага, петляет знакомая еле приметная тропка. Я направился по ней, стараясь привести в порядок тот сумбур из мыслей и идей, что творился в моей голове. Внезапно я вздрогнул от пронзительного тонкого звука, раздавшегося за моей спиной. Обернулся — и разглядел развесистую старую сливу, усеянную пышной лиственной россыпью. Она пела и гнулась под порывами ночного прохладного ветра, переливаясь серебром бряцающих друг о друга монет. Я еще подумал тогда, что в свете луны ее крона напоминает рукав из зеленого бархата, прошитый серебряными нитями. Такая богатая вышивка бывает только на королевских одеждах. Следующий порыв ветра пахнул мне в лицо, отрезвив от минутного наваждения, и донес до слуха тревожное грустное ржание моего гнедого коня, который, как всегда, дожидался меня у кромки душистых высоких трав, там, где труднопроходимый лес постепенно уступал место просторам полей.

 
* * *
Когда, пять дней спустя, граф О;лаф настойчиво постучал в дверь лесной лачуги и, не дожидаясь приглашения, вошел, ему на мгновение показалось, что его пятки приросли к порогу — настолько невероятной выглядела картина, представшая перед ним.
«Ведун» был не один в своем убогом жилище. За столом, рядом с хозяином, сидел порядком захмелевший варри, на вид постарше годами, такой же смуглый и коренастый, как и Руфу. Перед гостем стоял пузатый кувшин с брагой, от которого по комнате расходился ядреный и несколько приторный аромат перебродившего меда и ягод. Этот грубый запах неприятно резанул Олафа по нежным ноздрям. Незнакомец целиком опрокинул в рот непочатую кружку, вытер рукавом длинные, спутанные усы, свисавшие до подбородка, и громко рыгнул. Олаф невольно поморщился: вместо одного невежи придется, похоже, иметь дело с двумя.
Пирующие варри пригласили гостя за стол. Олаф неспешно подошел и чинно уселся напротив сотрапезников. В тот же миг перед ним возникла кружка с мутной хмельною жидкостью и большая уродливая глиняная миска с парой вареных клубней дикой картошки. Руфу, без сомнения, пребывал в хорошем расположении духа. Душистый напиток, похоже, несколько ослабил тот узел, в который был завязан язык варрийского знахаря. Хозяин лачуги радовался присутствию гостя-соплеменника так сильно, что часть этой радости выплеснулась и в сторону Олафа.

«Как поживаете, горожанин?» — с мягкой улыбкой спросил у графа Руфу. Второй варри не дал Олафу даже рта раскрыть: «Горожанин?! Эко его занесло сюда! Поди, в городе зад отсидел на подушках, притомился!» Мужичок от души расхохотался, подлил себе браги, и фамильярно подмигнул Олафу. «С кем имею честь говорить?!» — вспыхнул тот. Раскрасневшееся от смеха потное лицо мужичка в тот же миг посуровело. Он твердо и настойчиво протянул горожанину руку: «Грок». Олаф неохотно подал для рукопожатия два тонких ухоженных пальца, унизанных перстнями: «Граф Олаф… Конечно, если это имя вам о чем-то говорит…» Грок хитро прищурился: «Конечно, говорит. Имя это древнее. Модное среди знати. Кажется, со стародавнего языка «Олаф» переводится как «упавший с лошади», — варри едва подавил в груди новый хриплый смешок.
«А ты, я вижу, не из робкого десятка», — граф состроил снисходительную мину, отдернул руку, и, спрятав ее под стол, незаметно протер пальцы надушенным кружевным платком. «Да, — буркнул Грок, — со мной лучше не вздорить». «Со мною тоже», — криво улыбнулся Олаф.
Ощутив, что за столом назревает ссора, Руфу поспешил перевести беседу в мирное русло: «Друзья, давайте выпьем за что-нибудь!» — и поднял кружку. «Ну что ж, — мгновенно смягчился Грок. — Давайте! Это дело такое…»
Олаф, пересилив себя, пригубил немного кисловатой терпкой жидкости, от которой заслезились глаза. «Нечего терять здесь время, — подумал он. — Этот бесстыжий пьянчуга портит все дело. Но надо бы узнать, что он за овощ. Может, тоже на что сгодится. На данный момент я знаю всего двух из племени варри, но с уверенностью могу сказать, что такого гадкого народца еще не встречал».

Олаф, со свойственной ему грацией аристократа, гордо приосанился и демонстративно отодвинул подальше едва початую кружку. «Я, признаться, был очень удивлен, увидев у тебя этого… гостя», — обратился он к Руфу. «Да… Я сам дико удивился и обрадовался, когда встретил своего соплеменника!» — искренне и беззлобно ответил варри, пропустив мимо ушей надменный тон графа. Грок заерзал на стуле. Было видно, что ему не терпится влезть в разговор. Олаф предупредил его желание, задав вопрос: «Каким же ветром вас сюда занесло?»
«Тем же, что и вас», — буркнул Грок, но уже гораздо дружелюбнее. Олаф сделал вид, что не заметил этой колкой реплики: «И что же… Вы, подобно Руфу, тоже занимаетесь целительством и травоведением?»
«Не-а… — промычал мужичок, с трудом пережевывая огромную картошину. — Я по роду своих занятий — кузнец».
«Вот как… — задумчиво протянул Олаф, потирая подбородок большим и указательным пальцами, — И надолго вы в этих краях?»
«Да пес его знает! Скитаюсь, — Грок небрежно махнул рукой. — Пойду поищу работу в наших, варрийских деревнях. Правда, их мало осталось, да и рассеяны они по земле, как бусины по полу. Но… небось, сладится. Смелым судьба помогает. А кузнецы, кстати, везде нужны».
Олаф оживился: «Хм… Интересно. Если хотите, могу поспособствовать. Наверняка, у меня для вас найдется работа. При условии, что вы хороший кузнец, разумеется…» Порядком окосевший от браги Грок потерял бдительность и мотал на оба уса. «Он отличный кузнец! — воскликнул Руфу, похлопывая товарища по плечу. — Наточил мои ножи, топор, сделал мне новую ступку…»
«Да, я вполне… — Грок икнул. — Справлюсь с любой задачей! Хоть коня небесного подкую!»
«Посмотрим», — хищно улыбнулся Олаф.

 
* * *
Вот что пишет о народе Ва;рри древнейший историограф и естествоиспытатель Мела;ниус в своем научном трактате «Устройство мира: травы, минералы, животные и человеческие расы»: «Варри — многочисленное племя приземистых и крепких людей, берущее начало свое в южных лесах у Красного Перешейка и постепенно теснимое в ходе истории к северу другими, более воинственными и кровожадными народами. Обитают Варри, преимущественно, в лесистой местности. Реже в степной. Хозяйственные дела их состоят из ремесел: гончарное, ткацкое, кузнечное; также занимает их и травоведение, собирательство, разведение малого скота, бортничество. Особенно преуспели Варри в кузнечном мастерстве, а также в знании целебных свойств трав, ягод, кореньев, орехов и минералов. Их кузнецы хорошо изготовляют орудия труда и иные ценные в быту вещи, как то: ножи, подковы, вилы, плуги и прочее. Однако в военном деле Варри плохо сведущи. Их предки воевали мало, предпочитая отступать на неосвоенные земли, что лежали севернее, посему изготовлением военных орудий это племя не славится. Но оно владеет древними секретами кузнечного мастерства, обладая коими, может получать сплавы любой прочности и теплостойкости, что может быть незаменимо и полезно для военных нужд. Зная толк в растениях и владея азами магии, Варри способны изготовить не только целебные составы, побеждающие смертельные раны и недуги, но также и смертоносные мгновенно или медленнодействующие яды. Однако секрет сих чудесных умений строго охраняем и недоступен уму чужеземца».

Олаф медленно перелистывал ветхие и пыльные страницы этой единственной в своем роде, редкостной книги, сидя в Малом Овальном зале своего родового замка, и рассуждал про себя.
— Да-а… Во всем историограф Меланиус прав… Однако, как много изменилось с тех незапамятных времен, когда была написана эта книга.
Этот дикий народец вот уже больше века не имел почти никаких связей с соседними странами: ни хозяйственных, ни военных, ни политических. Варри до сих пор не сформировали государство, сохраняя племенной строй. Постоянно теснимые в ходе своего развития, и, наконец, смятые в эпоху последней крупной войны между Западной и Южной империями, Варри были разобщены и рассеяны по широким территориям, предпочитая, как всегда, занимать плохо освоенные ничейные земли, которых, в ходе завоевательных кампаний развитых государств, становилось все меньше. Приходя на варрийские территории, захватчики получали возделанные земли, а Варри, не задерживаясь ни в одном освоенном районе дольше, чем на сто лет, снова уходили жить в болотистые глухие леса, или выше, в горы. Через несколько десятков лет они обживались и там, обустроив на голых камнях селения и выкорчевав лес под обширные пашни. Из века в век численность этого народа неуклонно сокращалась, в результате чего масштабное освоение диких пространств стало для Варри попросту непосильным. Они устали вынужденно кочевать. Племена распадались. Частично они растворялись, смешиваясь с народами-захватчиками, поскольку варрийских женщин, славившихся необычайной красотой, часто угоняли в плен. Сегодня об этом народе почти позабыли — настолько он стал малочисленным. А встретить чистокровного варри теперь — большая редкость.

«Большая редкость… и удача, — вслух подумал Олаф. — Как могли великие правители древности, потопившие сотни земель в крови, в пылу беспощадных войн и диких пиршеств забыть о тайном древнем знании народа Варри? Знании, способном дать любому королю магическую власть, неуязвимость и, возможно, даже бессмертие?»
От этой пронзительной мысли в душе у  Олафа словно что-то перевернулось. Он порывисто встал, судорожно захлопнув книгу, и начал в каком-то лихорадочном нетерпении прохаживаться по зале. В этот момент никто не видел его холодных аметистовых глаз, в глубине которых плескалось фиолетовое пламя, никто не слышал сухого шелеста его беспокойных шагов, никто не мог прочитать его мыслей. И лишь он сам отдавал себе отчет в том, на что вот-вот собирался решиться.

«Глупая затея?.. Отчего? — он мысленно возражал себе, и сам же парировал. — Выходит, все то, что мне удалось разузнать — не детская сказка и не фальшивая легенда, — Олаф закусил губу. — Если всерьез подумать… Что нам оставили наши предки, жившие в эпоху варварства и бесконечных междоусобиц?.. Огромные земли… Да. Почти безграничную власть… и власть моего рода в том числе… Да. Но, пройдясь железным сапогом по цветущим землям, поработив народы и подчинив себе обширные пространства, они, в невежестве своем, втоптали в грязь самый редкий драгоценный камень — мудрость народа Варри. Втоптали — и не смогли найти, забыли о нем».
Олаф криво усмехнулся: «Кто бы мог подумать… Эти тупые, малоразвитые земледельцы, которые не имеют представления даже об изготовлении стекла, книгопечатании и о порохе, во многом сумели нас опередить. Чудеса… Чудеса, о которых говорит Меланиус, должны стать доступны мне. Пока не поздно. Пока не умер еще последний из распавшегося народа Варри». Граф бросил мимолетный, рассеянный взгляд на златотканый гобелен, изображавший родовой герб и, отвернувшись, презрительно фыркнул: «Скоро и мой род рискует потерять могущество. Я… — он дрогнул всем телом, — я последний в династии О;уфлаун. А ведь мой далекий предок был братом короля… Хотя, теперь — не важно… Этой страной правит не тот, кто достоин почета и власти… Не тот, в чьих жилах течет королевская кровь… А тот, кто умеет ловчее других крутить дворцовые интриги».

Внезапно бунтовской огонь гордых фиалковых глаз стал ровнее: неистовство сполохов сменилось холодным мерцанием ледяных граней. Олаф выпрямил спину, гордо вскинул голову, тряхнув длинной гривой черных, как смоль, волос, опаленных редкой проседью, и бросил суровый взгляд на огромный портрет, висевший над камином. С полотна на графа взирал ныне правящий монарх — У;стриф V: некрасивый, плюгавенький человек средних лет с хищным, как у орла, носом. Олаф с издевкой, словно играючи, поклонился портрету: «Почтенный Устиф V. Королевское отродье. Мало кто при дворе так силен в истории, как я. Наверное, все уже забыли, что ты — никакой не король, а потомок шута, возведенного в титул советника. Предателя, сумевшего организовать убийство короля и малолетнего законного наследника. Узурпатора, который затем выкрал королевскую дочь и вынудил ее вступить в неравный брак. Шута, у которого все же хватило ума устроить облаву на королевских книжников и приказать сжечь старинные документы и летописи. Да, несомненно, все твои подданные, Устиф V, не чтят и не помнят историю…»

Граф неспешно подошел к полкам, где покоились редкие, древние, чудом уцелевшие рукописные книги и свитки, и осторожно, любовно провел по ним рукой. Он знал: здесь, в тайной комнате родового замка О;уфлаун, этой уникальной коллекции исторических, философских и естественнонаучных документов ничто не угрожает.
— Я ничего не забыл…

 
* * *
Сегодня утро выдалось хорошее. Такая теплынь стоит вокруг… Не верится, что лето на исходе. Обычно в этот срок приходят дожди, но раз уж они запаздывают, нужно воспользоваться неожиданной отсрочкой. Крыша сарая, да и сам он весь, совсем прогнили… Управиться бы только с заготовкой древесины, а там и подлатать успею кое-где. Леший бы побрал все эти хлопоты с врачеванием… Хозяйство в полном запустении! Ну-ка, что тут у нас?.. Дверь никуда не годится! Того и гляди — отвалится! И внутри непорядок. Наказание какое-то с этими полевками! Дождутся они у меня. Если их не берет сме;льна , то уж зарытый в землю нож  отвадит их отсюда… Я-то знаю, как поступить с этими маленькими писклявыми грабителями!

Что это?.. Словно бы шум на дороге?..
Лесные силы! Опять этот странный горожанин! Что-то он зачастил сюда. Поутру он прежде никогда не появлялся… Своей болтовней опять отобьет у меня лишний рабочий час. Досадно… Как там говаривала моя матушка-покойница?.. Праздный гость своим языком хозяина к столу привяжет, от работы отвяжет… Её правда! Пойду — отворю.
Заметил меня, окликает. Отказывать не приходится. Кто знает, чего можно ждать от этих горожан… Стоит у калитки — бледный, как смерть.

Впустил его за ограду. Он буркнул мне какое-то приветствие и нервно зашагал к дому, даже не дождавшись приглашения. Ну что ж… разделю с ним завтрак.
Выставил на стол лучшее: наливку, рыбу, пареный картофель, орехи.
Граф даже не притронулся к угощению. Надулся, как мышь на крупу… Нехорошо это. Из уважения к хозяину дома гостю следует поесть. Но я не собираюсь его уговаривать!
     Интересно, с какою бедой он пришел ко мне на этот раз?..
* * *

«Всегда держи перед собой лик врага,
дабы ненависть твоя не остывала, но подстегивала
тебя своими плетьми на пути к победе.»
(полководческий девиз времен
Юго-Западной войны)

Олаф сидел за массивным, овальным столом из красного дерева, посреди каменного мрачного зала, запустив свои гибкие бледные пальцы в непослушные пряди спутавшихся у висков волос. Он до боли сжимал ладонями отяжелевшую голову и что-то тихо, невнятно бормотал про себя, водя отсутствующим, усталым взглядом по безучастно-серым и гладким стенам своего тайного пристанища.
На столе одиноко догорала свеча. Она то и дело мигала, пламя причудливо извивалось и покачивалось от вездесущего осеннего сквозняка. Тяжелый серебряный подсвечник оплыл болезненно-желтым воском, точь-в-точь, как сознание графа, потонувшее в тревожных раздумьях и сомнениях. Олаф не без досады размышлял о своем недавнем неудачном визите к Руфу. Об их коротком напряженном диалоге, резком отказе, которым варри встретил настойчивое предложение графа переехать в город и поступить к нему на службу в качестве знахаря.

«Ах, если бы этот неотесанный болван добровольно решился последовать моему совету и покинул свое лесное захолустье, предпочтя лесному затворничеству шумную столичную жизнь… Как теперь быть? Шантаж?.. Угрозы?.. Я уже думал об этом… Он скорее убьет себя или попытается убить меня, нежели против воли выдаст секреты древнего варрийского мастерства. Этот глупый варвар настолько примитивен, что не имеет понятия о деньгах, не боится власти и не ценит тех привилегий, какие могут дать титул и высокое положение в обществе. Он ставит тыкву выше короля, — Олаф нервно рассмеялся. — Что ж, я готов согласиться с ним. В данной ситуации…
Ничего. Никаких зацепок. Ни книг, ни рукописных свитков… Ничего, что могло бы сохранить неоценимые древние знания.
Сколько лет я потратил на поиски несуществующих старинных документов прежде, чем установил, что у варри, этих неотесанных крестьян, попросту нет письменности!

Встреча с Руфу… Подарок судьбы. Он возник на моем пути в дни глубокого отчаяния, когда мои упорные поиски, казалось, зашли в тупик. Я не могу упустить этот шанс. Не имею права спугнуть удачу. Слишком долго я ждал, слишком долго я бредил своею идеей! Как хочется окончить все разом! Разрубить удушающий узел судьбы, сдавивший меня еще до рождения.
Устиф V! Мне нет покоя, покуда он жив. Странно, я сам иногда не понимаю, зачем повесил портрет этого урода, наследника самозванцев, не только в парадных залах, как того требуют закон и светские приличия, но и здесь, в потаенных комнатах, о существовании которых не ведает ни единая душа, кроме меня?..

Вот он… Жалкий, но гордый и хищный, как лысеющий старый стервятник… Пялится на меня с холста! Вот он — попирающий славу древнейших родов нашей знати, вцепившийся в трон, словно ворон, оскверняющий его святость своими делами и речами (самим своим присутствием!) все равно, что мерзким птичьим пометом. Этот гадкий и пакостный образ въелся в мои душу и сознание, проник в потаенные залы моего замка. Я — рваная кровоточащая рана, а он — яд, попавший в нее.
Мысли путаются. Я должен немедленно что-то предпринять… Но что?.. Что же хотел я обдумать?..

Да… Руфу! Заполучить его в союзники. Необходимо… Во что бы то ни стало. Я должен как-то подтолкнуть его к выгодному для меня решению… Может быть, он сам, добровольно, стесненный обстоятельствами… Конечно, не сразу, но доверится мне… И выполнит мою волю. А после… Я смогу убедить его в том, что бесценные знания нуждаются в книгах, охраняющих все помыслы и дела прошлых лет от нещадного бега времени.
А если не выйдет?..
Не выйдет — и что тогда?.. На вооруженный переворот я сейчас не способен. Придворные крысы лижут башмаки самозванца! Нужно продумать все варианты…

Конечно, Руфу — не единственный в мире варри, однако… Вдруг он действительно последний из рода варрийских знахарей? Глупо терять такой редкий шанс… Чувствую, что нужно спешить. Как же я устал от бесплодного ожидания! Как много потеряно времени…

Олаф сидел недвижим и бледен. Ночные бдения и бесконечная работа напряженной мысли истощили его молодые силы. Поникший и словно полупрозрачный, он сам напоминал обмякшую восковую свечу. Только огонь, ее венчавший, был иссиня-черным — огонь его растрепанных длинных волос.

 
* * *
Тяжелая дубовая дверь содрогалась под ударами невидимых орудий. Дерево было прочным, но, все же, постепенно уступало напору прочной стали.
Руфу закрепил на ремне ножны, вложил в них небольшой кривой кинжал и, согнувшись в три погибели, осторожно подобрался к зарешоченному окну. Он до боли напряг глаза и, стараясь быть незамеченным, попытался определить количество солдат, находившихся снаружи.
Сначала варри увидел троих коренастых мужчин, которые с остервенением крушили невысокий забор, орудуя топорами. Потом в поле зрения попали еще двое. Они лениво распинывали капустные кочаны и разбитые тыквы, прохаживаясь по огороду. Один из солдат бросил взгляд на окно и прищурился. Толкнул напарника в плечо. Обменявшись недобрыми ухмылками, вояки направились к дому.
— Сейчас мы доберемся до тебя, сволочь!

Но Руфу уже не слышал этих слов. Он проворно спустился в подвал, и, преодолев узкий подземный лаз, очутился в густых зарослях молодого орешника, по ту сторону каменной стены, что отделяла задний глухой дворик от дикого, сумрачного леса. Варри крепко, до боли в костях, сжал кулаки. Кровь бешено билась в висках, разгоняя по телу бессильную жгучую злобу. Шершавой мозолистой ладонью он обхватил рукоять кинжала и стал осторожно пробираться сквозь орешник, поминутно замирая и прислушиваясь. Звук бьющихся глиняных горшков, грохот опрокидываемой мебели и отборная солдатская брань подсказали ему, что дверь поддалась, и налетчики уже вовсю хозяйничают в доме. «Ищут, чем поживиться, — зло усмехнулся Руфу. — Ничего не найдут, кроме сушеных кореньев и меда!»

Меткий, прицельный взгляд, отчаянный, быстрый рывок — почти кубарем Руфу скатился с холмика, примяв спиной высокую траву. Вскочил на ноги и хотел было бежать прочь, но… остолбенел.
Солдаты, бродившие по округе, нашли заветную старую сливу и теперь, раскрасневшиеся, потные, с утробным тяжелым хохотом раскачивали ее, срывая горстями монеты: хищно, вместе с душистыми нежными листьями. Кое-кто додумался пустить в ход мечи: узловатые длинные ветви со стоном и  хрустом падали под ноги вандалов, осыпая стоптанную траву серебряными брызгами монет.
Руфу ощутил, что глубоко в груди, у самого сердца, что-то похолодело и оборвалось. Кулаки налились свинцом ненависти, на глазах проступила горячая влага слёз. До крови закусив губу, Руфу резко метнулся вперед. Рука, судорожно сжимавшая высоко занесенный над головой кинжал, грузно упала. Широкое, превосходно заточенное лезвие, легко, словно в кусок мягкого масла, вошло в спину первого солдата — и тот рухнул замертво. Рыча по-звериному, Руфу выдернул нож из обмякшего тела, проворно подскочил, точно лесная кошка, и полоснул по горлу второго солдата, налетевшего было сбоку, прежде, чем тот успел взмахнуть мечом.

«Руби его, гада!» — варри услышал срывающийся хриплый крик и в отчаянии метнул нож, с безукоризненной точностью пронзив чью-то грудь.
«Остановиться! Прекратить резню!» — по холму прокатился повелительный зычный окрик. Солдаты замерли, заслышав приказ, и начали озираться. Руфу повернул искаженное злобой, вымазанное чужой кровью, лицо и увидел статного мужчину, укутанного в черный широкий плащ.
«Что здесь происходит?!» — всадник ловко спешился и, отряхнув с перчаток дорожную пыль, небрежно окинул взглядом трупы. Гордый ледяной взгляд больших аметистовых глаз горел плохо скрываемым нетерпением и недовольством. Руфу узнал в этой черной высокой фигуре Олафа.
«Отвечать, когда спрашивают!» — в молодом звонком голосе графа звенела сталь. Солдаты, сбросив с плеч испуг и смятение, стали перешептываться. Самый смелый из них отвечал, то и дело переводя сбившееся дыхание: «Эта мразь… (увидев в глазах Олафа искру неодобрения, он осекся) Грязный варвар не желал оставлять свою лачугу. Нам пришлось применить силу. А этот, — солдат бросил в сторону Руфу кровожадный взгляд, — устроил резню… А мы…»

«Идиоты», — раздраженно процедил сквозь зубы Олаф.
«Сударь, с кем имею честь разговаривать? — осведомился, наконец, осмелевший ответчик и даже приосанился. — Надеюсь, вы знаете, что мы подчиняемся графу Ро;дрофу?»
Олаф деловито скрестил руки на груди и с вызовом посмотрел на солдата: «Во-первых, я тебе не сударь, а его сиятельство граф Олаф из династии Оуфлаун. Во-вторых, граф Родроф — мой близкий друг и, в том числе, дальний мой родственник, — Олаф усмехнулся. — Но даже это не главное. В-третьих, этот смутьян, варвар, как вы его называете, — граф перевел взгляд на Руфу, — мой слуга. Мой личный лекарь. Так что трогать его не смейте!»
При слове «слуга» Руфу дрогнул. К его напряженному лицу снова прихлынула кровь: «Я вам не слуга!»
«Молчи!..» — Олаф метнул в Руфу красноречивый отчаянный взгляд. В сознании варри мелькнула мысль, едва он ощутил на себе тревожный огонь этих глаз: «Он хочет меня спасти». Травник схватился за эту идею крепко-крепко, как за веревку, брошенную над пропастью.

Солдаты, не скрывая досады, заскрипели зубами: «Забирайте его поскорей, пока мы не выпустили ему потроха!»
«Не посмеете, — отрезал Олаф, а затем обратился к Руфу. — Иди сюда!» Варри послушался. В знак особой милости и покровительства Олаф прикрыл его краешком полы своего плаща.
«Прикажи им уйти и оставить меня в покое», — робко попросил Руфу, подняв на графа воспаленные от слез глаза. Гнев в душе варри уступил место горечи и опустошающей усталости. Олаф сделал в сторону солдат брезгливый жест рукой, выказывая тем самым свое нежелание далее находиться в их обществе.

Когда Олаф и Руфу остались вдвоем, граф ответил тоном искреннего сочувствия: «Увы, мой друг! Эта земля отныне принадлежит графу Родрофу. И ты больше не можешь здесь оставаться. Часть леса готовят к вырубке под пашни. И с этим я ничего не могу поделать… Таковы законы, — тут Олаф осекся. — Впрочем, тебе этого не понять и не тебе в это вмешиваться». Голос графа очень быстро густел и твердел, и скоро в нем не осталось ничего, кроме сухости и уверенности в своей правоте.
«Я устрою твою судьбу, Руфу. Поедешь со мной в город, — это было сказано тоном, не терпящим возражений. — Иного пути для тебя отныне просто нет. (Олаф что-то мгновенно прикинул в уме). — Кстати, я думаю и Грока с собой пригласить, — словно между прочим добавил он. — В городе от него будет больше пользы, чем в глуши. Он сможет развить свои таланты, найти призвание и занять в обществе достойную нишу… Как и ты…»

Руфу и слушал графа, и нет. Он почти невидящим, затуманенным взором смотрел на разбитый ствол старой сливы, на поломанные, неестественно вывернутые ветви дерева, похожие на вывихнутые руки человека, перенесшего пытку, и не мог проронить ни слова.
Он хотел что-то возразить графу, вспылить… Но в груди нестерпимо жгло и дышать было больно. Руфу понял… Нет, точнее, почувствовал, что отныне между ним и лесом, между прошлым и тем, что будет, на дороге его такой простой и понятной доселе жизни, встает что-то невидимое и несокрушимое. Нечто ужасное и неминуемое, наделенное сильною волей. То, чему немыслимо противостоять.
Отныне все будет иначе.

«Моя слива…» — пересохшие губы варри с трудом разлепились.
«Что?» — Олаф нагнулся к Руфу, чтобы лучше расслышать его слабый лепет.
«Слива», — повторил тот, уставившись остекленевшим взглядом на дерево-калеку, забрызганное кровью своих мучителей.
«Ничего, — уверенно ответил Олаф, положа изящную тяжелую ладонь на плечо Руфу. — Она отомщена».

 
* * *
Варри бросил взгляд на тусклый полукруг окна, замаранный рыжими пятнами маслянистых фонарных бликов. Неровное, уродливое световое пятно лежало на полу и еле заметно шевелилось. Руфу отупело смотрел на него и силился понять, что же, все-таки, происходит.
Его хижина, звуки полночного леса, огромные колючие звезды, туманы с болот и слива… его серебристая слива — все осталось позади.
У него на висках липкий пот. Жирный обильный ужин комом лежит в животе. Может, от этого так худо?.. Так тошно, противно. Словно он сам, как шкварчащий кусок поджаренного мяса, жадно проглочен душной чернотой этой комнаты.

Заливистый лай бродячей собаки, слабые стоны увечных и нищих уличных попрошаек, стеклянный смех и болтовня богато одетых прохожих, кидающих им медяки. Свежие булки, помои, пудра, плесень, хрустящий крахмал кружев и тонкий изысканный аромат оранжерейных цветов. Звуки и запахи города… Ветер носит их обрывки по улицам, словно клочья истлевшей одежды, комья спутанных волос и грязные перья… Он причудливо смешивает их, кружит, создавая нечеловеческие картины уродства и роскоши, гнили и сахарной сладости. Связывая их воедино… Навеки.

Руфу не спалось. Он долго ворочался, отгоняя дурные мысли. Потом сел на широкой, заваленной подушками кровати, и стал размышлять. Вспоминать то, что довелось ему увидеть еще тогда, при въезде в город. То, что больше всего потрясло его воображение.
Он впервые увидел здесь кладбище.
Большой, молчаливый, сияющий тусклой медью и влажными камнями, город мертвых, что неустанно рос и с каждым годом все ближе подбирался к столице, словно хотел ее поглотить.
Нет, Руфу был не в силах постичь смысл странных обычаев горожан: эти люди дорожили останками предков больше, нежели жизнью живых.

 
* * *
Помнится, граф был в хорошем расположении духа и много со мною беседовал. Мы ехали в повозке, и он предложил мне воспользоваться случаем и осмотреть город, а также его окрестности. Мимо кладбища граф велел ехать медленно. Широко повел рукой в сторону горизонта и сказал с сильным чувством: «Здесь покоятся мои великие пращуры! Видишь вон тот высокий каменный мавзолей с массивным крыльцом и колоннами?..»
Я напряг свое зрение и в деталях разглядел ужасное мрачное здание, предназначенное не для житья, а для вечного тления. Меня передернуло. Тоска подступила к сердцу. Увидев мое смятение, граф улыбнулся какой-то странной болезненной улыбкой и, гордо сверкнув глазами, продолжил: «Густой и душистый плющ увивает колонны этого великого строения, прекрасный дикий виноград обнимает его крышу… — тонкие ноздри Олафа еле заметно дрогнули. — Чувствуешь запах вечности?..»

Но я не ощутил ничего, кроме холода и могильной сырости, едва уловимого запаха смерти и безысходности. Граф замолчал и более не удостаивал меня своим вниманием, покуда мы не въехали в городские ворота.
Странный человек. Зачем судьба свела меня с ним?.. Надеюсь, я скоро узнаю это.
Порой он внушает мне уважение, порой — страх, а порой — даже жалость. Он словно болен, одержим какой-то непостижимой жуткой мечтой. И, все-таки, он не безумец. Нет. Хотя иногда так походит на сумасшедшего! Пожалуй, все горожане, особенно богатые и знатные, немного не в своем уме. Думаю, что город, давая людям власть и золото, взамен забирает их покой и разум.

В тот самый миг, когда граф говорил о вечности, мне показалось, что он просто влюблен в эту уродливую гробницу, очарован ею и готов прямо здесь и сейчас сойти с повозки, войти в мавзолей и остаться там навеки среди полуистлевших тел и свалявшихся мумий. Должно быть, его душе там милей и привольней, нежели в столице. Но мне это, верно, почудилось.

Когда-то давно, в раннем детстве, я слышал от старшей сестры (мир ее праху) нелепые россказни об этих самых городах, где люди живут по-особому, в высоких домах и просторных комнатах. Живут совершенно не так, как мы, варри. И в этом, вроде как, их счастье. Ведь в городах так много несметных сокровищ и ослепительных красот!
Я видел один из этих хваленых городов. Это место, где люди не спят по ночам и мечутся, словно подпаленные огнем костра полевые мыши. Здесь много ослепительных красот, которые никому не принадлежат, и много сокровищ, которые принадлежат немногим.
Да… В столице я увидал многое из того, что в лесной глуши даже не пришло бы мне в голову! Например, изъеденные язвами людские тела, берегуще черную чуму по краям дорог и в оврагах на границе города. И множество высоких костров, эту чуму пожирающих, испускающих едкий вонючий дым. Костров, которых всегда не хватает.

Однажды я спросил у графа, во что верит его народ, какой стихии поклоняется. Тот ответил, не раздумывая: «Каждый поклоняется себе. Мы не верим ни солнцу, ни небу, но обязаны верить лишь нашему королю». В тот миг лицо графа исказила мимолетная нервная судорога, но тут он снова изменился в лице, что часто случалось с ним, и спокойно добавил: «А стихиям… (он снисходительно усмехнулся) Стихиям мы не поклоняемся. Мы пытаемся их укротить. Чума — это тоже стихия. И ты… Ты мог бы помочь всем этим несчастным. Мог бы изготовить сто тысяч различных составов, излечить сто тысяч болезней! Подумай об этом! Ты получишь вес в обществе, благодарность, уважение… И кто знает… Быть может, король… более мудрый и щедрый, чем ты можешь себе сейчас представить… (в глазах графа метнулся странный лихорадочный огонь) …своей высочайшей милостью возвратит тебе право на спокойную мирную жизнь в твоем тихом лесном захолустье. Ты восстановишь свой дом и посадишь новую сливу…»
«Это было бы чудесно, — ответил я не без примеси странной грусти. — Надеюсь, моя судьба устроится… Но как там Грок, мой приятель-кузнец? Помнится, вы хлопотали и о нем тоже…»
Граф был крайне рассеян и отвечал, как мне показалось, неохотно: «Хоть и не удалось подыскать ему место в столице, зато в Ра;тви-Ра;у ему были очень рады. У него теперь своя кузница. Много работы… Не пропадет».
Видя, что настроение графа ухудшилось, я не решился расспрашивать дальше, приписывая его угрюмость и раздражительность плохому самочувствию.




Мы с Гроком расстались на центральной городской площади. Где сейчас этот сумасброд?.. Надеюсь, у него на сердце в эту ночь не так паршиво, как у меня.
Дружище Грок!.. Не знаю, свидимся ли, но мне искренне хочется верить, что город без подвоха примет тебя и, надеюсь, осчастливит… Так, как в то когда-то верила моя сестра. Надеюсь, сейчас ты сидишь себе в теплом уютном кабачке за кружкой душистого пива (ты так его любишь!) и вдоволь набиваешь брюхо тушеным мясом и бобами!

 
* * *
Узкие кривые улочки Бери;ньи сплетаются в немыслимый серый клубок: когда-то город строили наспех, возводя стены нового каменного убежища в попытке укрыться от войны, стремительно опустошавшей здешние земли. Так, будто здесь работала колония бешеных пчел, мастеривших неказистый, но прочный улей из грубого сырья. Фундаментом этого странного города стали останки нескольких поколений строителей. В народ пошла поговорка: «Беринья стоит на костях, стены из костей, пыль улиц — прах костей, башня — кость великана, колокол — язык усопших».
Тяготы древних войн миновали, и крепость сменила имя. С Бери;нья — «улитка» — на Ра;тви-Ра;у. Сменилось и ее назначение.
Цитадель разрослась как уродливый гриб-трутовик, продолжая с жадностью поглощать денежные соки страны и питаться перегноем из тел заморенных ею людей.

Мощеный крупным булыжником широкий тракт был, пожалуй, единственной прямой дорогой, пересекавшей город-крепость; он соединял Главные Ворота с Центральной Башней. По тракту день и ночь, грохоча, проходили телеги, груженные сеном, пшеном, песком, кукурузой и людьми.
Колеса таких повозок вращались медленно, скрипя от немыслимой тяжести и размазывая по камням навозные лепешки. Иногда под возы попадали сбежавшие с подворья куры. Бездомные собаки кидались следом, в отчаянной попытке стащить раздавленную птицу. Зачастую дворняг постигала та же незавидная участь.
Воздух здесь всегда был очень душен и сперт, даже едок. В нем постоянно висела дорожная пыль, и ощущалось напряженное, унылое молчание вьючных осликов и мулов. От этого воздух казался еще тяжелее и неподвижнее.

Город как город. Только страшный тракт напоминал о его назначении.

Ратви-Рау — самая большая тюрьма государства.
Кузница Смерти.

Тюрьма обросла бытовыми постройками, укуталась в мирные запахи пива, соломы и хлеба, наполнилась криками сварливых женщин, лаем собак, скрипом калиток и ступеней. Так на раковине моллюска, живущего сто лет, возникают причудливые наросты. Так кости затягивает песком, и они порастают травой.
По сути своей Ратви-Рау так и осталась «бериньей»: она состояла из пяти исполинских кругов, сформированных неприступными стенами, из которых наружная и внутренняя были самыми высокими. Первая — чтобы не впускать нежеланных гостей, вторая — чтобы не выпускать никого из смертников за пределы каменного круга. Каждая из стен имела широкие ворота, дававшие дорогу Прямому Тракту, непрестанно пульсирующей артерии, питавшей город жизнью, а тюрьму — смертью.
В пятом и четвертом, самых широких и удаленных от Башни кругах, жили мирные люди: семьи воинов, ремесленники, лавочные торговцы, лекари. Здесь из одной подворотни в другую ныряли дети, гоняя усталых сытых голубей, хрюкали свиньи, на заре драли горло петухи, на заборах сушилось белье, гремела посуда. Стыдливые тонкие девушки изящно несли корзины и крынки, источавшие вкусные запахи; сидящие в уличной забегаловке чумазые гончары и покрытые стружкой плотники, прежде чем поднести к усам кружку пенного пива, провожали проплывающих мимо красавиц грубовато-нежными окриками. Многие рождались и умирали в пятом или четвертом круге, так и не задавшись ни разу вопросом, где именно они живут и на кого трудятся: настолько обманчиво мирной и размеренно-сытой была их жизнь.
В третьем и втором кругах жили только чиновники и военные: делопроизводители, писари, законодатели, отборные солдаты, лучшие лучники и арбалетчики, а также небольшой штат прислуги, работавшей на них: конюхи, кузнецы, оружейники и прочая челядь. Второй и третий круги были кулаком и опорой города, как в бранное время, так и в мирное. Именно отсюда по приказу короля на подавление восстания или захват новых земель бросались лучшие военные резервы государства. Второй круг почти не уступал по величине первому, где были расположены казематы и пыточные. Мирный город снабжал второй и третий круги товарами первой необходимости, страна же отдавала на нужды Ратви-Рау огромный налог, в захудалых провинциях душивший крестьян и мелких ремесленников.
Во второй и третий круг жители города не допускались. Зато воины свободно выходили в город, когда получали на это приказ или разрешение. Женатые навещали свои семьи, холостяки присматривали себе невест.
Страна платила Ратви-Рау великую дань не только деньгами, скотом, продовольствием, но и крепкими, выносливыми юношами, после жесткого отбора вступавшими в военные круги. Дань платили и девушками: самыми красивыми и здоровыми. Их забирали по мере надобности так, как забирают зерно, овец или соль.
Сельские жители боялись таких ревизий. Одни прятали своих дочерей и сыновей от посторонних глаз, иные намеренно уродовали детей, чтобы оставить их при себе. Эта дикость была вынужденной, ведь многие старики попросту лишались семьи, оставаясь брошенными на произвол судьбы без подспорья и помощников.

 
* * *
В самом центре Ратви-рау возвышалась Сэ;ммуох, что на языке предков означает «Великий Камень». Она была нерукотворным строением. На заре времен невиданной силы стихии вытесали эту исполинскую башню из монолитной скалы, черной и маслянисто-блестящей, как чешуя змеи. Природа проделала самую сложную работу, а человеку оставалось лишь воспользоваться этим даром воды, ветров и времени с тем, чтобы усилиями многих поколений каменщиков придать башне тот стройный величественный вид, какой она имела ныне.
По высоте Сэммуох не было равных во всем мире: ее острый шпиль терялся высоко в облаках и первым встречал дождевую влагу и свет луны. Только птицы могли без труда достигать ее шпиля, теряясь из виду едва приметными черными точками в невыносимо головокружительной вышине.
Так и не коснувшись слуха мирных горожан, истошные крики обреченных, казнимых на башне, бесследно таяли, смешиваясь с надрывным и хриплым карканьем воронья.

 
* * *
Каждый вторник у ворот замка Оуфлаун меня ждала «слепая» черная карета без окон и гербов, запряженная парой сильных крутобоких коней. Слуга графа помогал мне забраться в карету по приставной лестнице и старался казаться участливым и добрым. Однако я давно уже не верил голосам и лицам обитателей этого замка.
За мною услужливо закрывали дверь, и я ехал в полной темноте и неведении (таково было условие графа), подпрыгивая на шелковых, расшитых золотом подушках. Я ощущал лишь толчки и покачивания; карета слегка кренилась на поворотах и с громким плеском проседала в лужи то правым, то левым своим колесом. Поначалу, я мысленно пытался представить тот путь, по которому двигался этот странный экипаж: считал количество поворотов, подъемов и спусков. Но вскоре я забросил это неблагодарное занятие. По дороге в лес я иногда дремал (темнота, храп лошадей и тихая песенка кучера убаюкивали меня), но чаще я предавался тягостным раздумьям.

Наконец, спустя неопределенное количество времени, карета останавливалась. Старый кучер Анфи;сим открывал черную дверь, принимал из моих рук корзину, а затем помогал мне спуститься. Все это действо было похоже на фокус: погружаясь в темноту, я мельком видел в просвете закрывающейся двери серые камни замка, а отворялась дверь из темноты прямо на лесную поляну, залитую солнечным светом.
Лошадям позволялось лениво объедать траву, Анфисиму — лениво курить, а мне — собирать в корзину необходимые для снадобий цветы, коренья, травы. Несмотря ни на что я, все-таки, любил эти странные поездки: они были единственной возможностью покинуть замок и хоть на время окунуться в такую близкую и понятную мне лесную жизнь. Увлекаясь сбором трав, я часто уходил за пределы поляны. Ветви елей и кустарников смыкались за моей спиной, но я всегда затылком ощущал чье-то невидимое присутствие.

Казалось, за каждым моим движением неусыпно следят чьи-то зоркие глаза. Меня прошибал холодный пот, но я не подавал признаков тревоги. Напротив — еще более деятельно наполнял корзину растениями.
Но, все-таки, однажды мне удалось увидеть одного из преследователей. Я нагнулся за соцветием белого дрока, когда краем глаза уловил осторожное движение. За мной с расстояния примерно ста шагов наблюдал человек. За своей спиной я услышал мышиные шорохи: наверняка его сообщники находились поблизости. Я машинально сорвал цветок, и мне подумалось: сколько раз я слышал подобные странные звуки, даже обрывки фраз, сказанных шепотом, но всегда приписывал их деятельности лесных существ и ветра, шумящего в кронах.
За мною следят. Я никогда не бываю один. Я — не гость графа Олафа, а его пленник.

Однако я начал подозревать что-то неладное задолго до этого случайного разоблачения.
Граф ежедневно навещал меня. Многие часы мы проводили в беседах (для меня, признаюсь, очень утомительных). Он осматривал мою лабораторию, любил говорить о снадобьях, которые я изготовляю. Поначалу граф хвалил мой труд. Забирал у меня образцы лекарств и противоядий. Уверял, что моя работа облегчит страдания сотен несчастных и прославит мое имя на всю страну. Но не о славе я мечтал. Мой лес, мой родной дом — вот что всецело занимало мои мысли. Я питал надежду на то, что граф, видя мое усердие и успехи в фармацевтике, похлопочет о моей дальнейшей судьбе и замолвит за меня словечко перед Родрофом. В прямой беседе граф иногда намекал на это, но никогда не давал конкретных обещаний.

Я какое-то время верил, что каждый новый эликсир приближает меня к заветной мечте. Но проходили дни, месяцы упорного труда, а граф по-прежнему уклонялся от разговора на эту тему. Вскоре мои достижения в области лекарственных составов перестали его занимать. Олаф стал рассеян, раздражителен, даже груб. Все чаще он сводил наши беседы к вопросу о ядах. Графа интересовало все: ингредиенты, сила и быстрота действия, химические свойства, противоядия.
Возможно, я и кажусь недалеким в силу замкнутости своего характера, но мне и пары таких бесед хватило, чтобы понять, что этот болезненный интерес графа к ядам неслучаен. Олаф настоятельно советовал мне собирать определенные травы и мхи, хотя сам я не видел в них надобности. Мое недоумение длилось недолго. Вскоре меня осенило, что все, абсолютно все эти растения не могут быть использованы более нигде, кроме как в изготовлении сильнейших ядов.

Осколки уродливой мозаики сложились в моем мозгу в единое целое: граф привез меня в этот замок лишь с той единственной целью, чтобы лестью, хитростью или силой заставить меня изготовлять именно яды.
Однажды граф Олаф спросил меня: «Каковы свойства идеального яда?» Я ответил: «Отсутствие цвета, вкуса и запаха. Отсутствие противоядия».
Мне было страшно даже представить, для каких целей может послужить подобный яд в руках графа.
Как на ладони лежал теперь передо мной весь хитроумный план злодея. По моей вине погибнут люди, а руки Олафа останутся чистыми. Теперь я стыдился своего, почти дружеского расположения, которое некогда питал к графу.
Мысли о самоубийстве, которые преследовали меня неотступно в течение нескольких дней, я постарался выкинуть из головы и решил, что сначала нужно попытать счастья у судьбы и постараться совершить побег. Если уж и суждено принять смерть, то пусть она произойдет в лесу, на лоне природы.

 
* * *
Вельможа не притрагивался к дорогому вину до тех пор, пока слуга Патри;сий, сведущий в ядах, не сделал несколько крупных глотков из хрустальной запотевшей чаши. Оценив вкус и аромат вина, он послал в сторону хозяина почтительный обнадеживающий кивок и через несколько минут удалился.
Фла;вий повертел в руке красивое десертное яблоко, небрежно демонстрируя массивный золотой перстень с зеленым мали;вом , украшавший безымянный палец вельможи.
«Я ношу малив. Алхимики уверяют, что он бережет своего хозяина от воздействия самых искусных ядов, однако двойная осторожность никогда не помешает, — Флавий жадно откусил от фрукта кусок сочной мякоти и метнул в Олафа вопросительно-насмешливый взгляд. — Кстати, король ест и пьет только с блюд и из чаш, инкрустированных маливом».

Олаф держал в руке непочатый бокал вина. Лицо графа было неподвижным и бледным, как посмертная маска.
«Ты уверен в своих силах?» — Флавий не сводил с собеседника глаз.
«Я преуспею», — глаза графа ответили болезненным блеском, в котором, однако, читались надменность и упрямство.
Олаф поставил бокал на стол и медленно встал из кресла.
«Я должен быть уверен в успехе, — Флавий произносил слова четко и резко, так, словно отрезал их ножом. — Я слишком многим рискую, полагаясь лишь на твое честное слово. Если хочешь заручиться моей поддержкой, а через меня — помощью знатных домов Ра;ан и Пэлм, предоставь мне убедительные факты».

Олаф с минуту молчал. Его глаза продолжали буровить стены, судорога нетерпения и досады сводила лицо. «Я преуспею…» — снова повторил он, но скорее упрямо, нежели уверенно. — Руфу сто;ит сотни таких, как твой Патрисий. Его ум и смекалка способны создать яд, которому не будет равных. И никакой… Слышишь?! Никакой малив, даже красный , не поможет королю, пусть он хоть вживит минерал себе в гортань!..» — чем больше увлекался Олаф этой странной речью, напоминавшей разговор сумасшедшего со своим двойником, тем беспокойнее становились его движения, а кровь приливала к щекам, смывая с них снежную бледность.

Флавий наблюдал за этой отчаянной речью с прохладным интересом, продолжая тасовать в голове какие-то, только ему одному понятные, мысли.
«Если не ошибаюсь, речь идет о Короле Ядов? О том самом… эгзма;у? — удивление Олафа доставило вельможе удовольствие. — Да, мой друг. Не ты один интересуешься науками. Знаю, история — это твоя страсть. Но и моя тоже. Я достаточно сведущ в вопросах варрийской культуры. Меня удивить непросто, но, все-таки, я восхищен. Мне мнилось, что эгзмау — всего лишь людская фантазия, сказка. Теперь у меня появились основания для того, чтобы верить в невероятное. Поздравляю!»
Флавий сухо похлопал в ладоши.

«Но одних только слов недостаточно, — вельможа продолжал нарочито неспешную трапезу, испытующе глядя на Олафа, в то время как тот с каждой минутой становился мрачнее и постепенно слабел, словно тающий по весне снег. — Ты сказал, что твой варри способен создать этот яд. Гипотетически. Чудесно… Но тебе не кажется, что давно пора переходить от слов к делу?..»
Олаф мелко задрожал и скрестил на груди руки, так, словно пытался укрыться от сотен невидимых сквозняков: «Яд будет получен… Но ты должен понять, что такая работа потребует времени…»
«Времени нет! — выпалил Флавий, — Бочки наполняют во время дождя . Король о чем-то подозревает. Скоро мы все окажемся в темницах и на дыбах. По твоей милости. Весь королевский двор уже ходит вверх тормашками! Слово «переворот» так и носится в воздухе. Претенденты на трон плодятся, как крысы… Ты далеко не единственный, кто мечтает примерить корону… Семейства Лимм и Марл тоже не дремлют! Эти собаки жаждут падали…»
Флавий замолчал, выжидательно глядя на своего смущенного собеседника.

«Хорошо, — граф облизнул пересохшие губы. — Я покажу тебе Руфу. И ты убедишься, что я не вру».
Олаф позвал слугу и велел привести травника.
Флавий отчетливо видел, как у графа на висках проступили мелкие капли пота, усмехнулся про себя и сделал небольшой глоток вина, чтобы хоть чем-то заполнить неловкую паузу.
Войдя под высокие своды каминного зала, Руфу увидел коренастого человека, укутанного в тяжелую красную мантию, расшитую золотом. Его лицо напоминало лисью морду, изувеченную капканом. Жесткие рыжие волосы обрамляли некрасивое конопатое лицо. Взгляд узких насмешливых глаз пробежал по лицу травника, как огонь, оставляя ожоги презрения. Олаф, напротив, избегал смотреть в глаза варри. Он продолжал бесцельно бродить по комнате, вжимая голову в плечи, и вздрагивал, словно в ознобе.

«Вам нездоровится, граф?» — с притворным беспокойством в голосе осведомился Флавий.
«Руфу, друг мой… — неуверенно начал Олаф свою медленную неловкую речь, с трудом подбирая слова. — Я хочу познакомить тебя с его сиятельством Флавием Клавэ;. Для тебя это большая честь… Он проявил интерес к твоим опытам и хочет из первых уст узнать результаты проделанной работы. Весть о твоих успехах в фармацевтике разлетелась по стране быстрее ветра…»
Руфу смотрел на Олафа, понимая, что каждое слово — ложь. Каждая просьба — ловушка. Но отчего-то не испытывал к графу ненависти. Скорее, наоборот, какую-то странную жалость. Было неловко смотреть, как граф лицемерит и трусит, как лезет из кожи вон, стараясь что-то доказать этому странному человеку с лисьей мордой. Возможно, он таким образом хочет хотя бы на минуту избавиться от его насмешливого взгляда?..
Они оба, Олаф и Флавий, словно оригинал и его отражение в кривом мутном зеркале. Как свежая лилия и гнилой, заболоченный пруд. И все-таки, граф — предатель.

«Мне нечего сказать», — нехотя произнес варри.
«Хорошо, — зло улыбнулся вельможа. — Пускай за тебя говорят твои снадобья».
Флавий многозначительно посмотрел на Олафа. Лицо графа исказила мимоетная судорога неприязни, но он повиновался безмолвному приказу вельможи и громко позвал своего слугу.
Вскоре в залу вошел юноша, неся на широком блюде хрустальный пузырек с коричневой жидкостью. Руфу сразу узнал этот яд — терпкого;р — из плодов дикорастущей горькой груши. По спине травника побежал тоскливый холодок. Руфу кинул взгляд на Олафа: тот встал недалеко от окна, вжавшись спиной в стену,  и больше напоминал свою тень, нежели себя. Варри понял, что роль драматурга в этом страшном спектакле теперь принадлежит Флавию.
«Ты узнаёшь этот чудесный состав?» — вельможа аккуратно сложил батистовый носовой платок вчетверо и подхватил склянку за горлышко.
«Да. Это моя работа, — Руфу уже не видел смысла отмалчиваться, — Небольшое количество терпкогора добавляется в настойку, которая лечит корь».
Лицо вельможи расплылось в улыбке. «Яд лечит, но яд и убивает», — философски заметил он.
Олаф продолжал стоять безмолвно и недвижно, поникший, словно размокшая соломенная кукла. На бледных щеках графа проступили красные пятна, тонкие пальцы рук, неуклюже сложенных на груди, впились в предплечья. Было понятно, что происходящее не доставляет ему ни малейшей радости, но и остановить это безумное действо он не хочет. Или не может.

«Очень важно проверить твои достижения на практике, — продолжал вещать Флавий. Он велел слуге откупорить флакон и добавить содержимое в вино. — Я испытаю твой яд».
По лицу Олафа пробежала тень изумления и недоумения. Флавий заметил это, но лишь усмехнулся: «Я еще не выжил из ума, чтобы пробовать яды на вкус. Сейчас я возьму и положу в бокал с отравленным вином мой бесценный перстень с маливом. Вот так. Если яд недостаточно искусно изготовлен, он улетучится под действием магического минерала. Все просто. Признаюсь, что мой Патрисий при всей своей одаренности и смекалке не смог пока изготовить яд, способный противиться силе этого камня».
Полминуты прошло в гробовом молчании.
Флавий поднял бокал и протянул его оторопевшему слуге, который все еще стоял с подносом подле стола: «Пей…»

Он произнес это слово так ласково, будто хотел угостить несчастного юношу сладким вишневым ликером. Слуга отшатнулся и выронил поднос. «Пей!» — зарычал Флавий и угрожающе выдвинул клинок из ножен. Юноша затрясся всем телом. Его губы тщетно пытались сложить невнятные жалкие звуки в мольбу о милосердии. Несколько мгновений его обезумевший взгляд метался между блеском клинка и блеском бокала. Наконец, он выбрал бокал и жадными нервными глотками, захлебываясь и кашляя, выпил вино до последней капли.
Это жуткое действо длилось всего несколько секунд и, прежде чем Руфу успел что-либо осознать, было уже слишком поздно. Финал этой драмы был предрешен.
Вельможа смотрел с интересом то на слугу, то на Олафа, на котором не было лица, то на Руфу, потрясенного увиденным. Летели мгновения.
«Неужели не действует?!» — не то с досадой, не то с обличающей насмешкой воскликнул Флавий.
Но тут лицо юноши стало пунцовым, на шее вздулись вены, и горлом хлынула кровь. Он захрипел, упал на колени, закашлялся, в тщетной попытке побороть удушье, потом обмяк и замертво свалился на пол.

Олаф хотел было порывисто выйти из комнаты, но, пошатнувшись от слабости и легкого головокружения, снова припал к стене. «Зачем этот фарс? Чего ты добиваешься?!» — голос графа срывался и ломался, как апрельский лед, налетевший с водою на камни. Руфу впервые видел невозмутимого, гордого, смелого графа таким. Слабым…
— Теперь я знаю, что ты не лжешь! А ты хотел, чтобы я верил на слово? Чтобы деньги, люди, оружие стекались под твои знамена безвозмездно? Ты начал большую игру, граф Олаф! Придется ее закончить!
«Я вскоре вернусь и хочу видеть на этом подносе пузырек с эгзмау, — Флавий пнул окровавленное блюдо, — Это яд, достойный короля!»
Вельможа решительно встал, поднял полы мантии и, брезгливо перешагнув через труп слуги, направился к выходу.

 
* * *
Следующие восемь дней я не видел графа. Он поднялся в башню и укрылся в небольшой комнатке, под самой крышей, заявив, что решительно не хочет никого видеть. Эта комната первой встречала холодные рассветные лучи, последней провожала горящую нитку заката. В освещенном окне я часто видел неподвижную фигуру Олафа. По ночам там метались тени, и неровно мерцала, словно звезда через ветви ракитника, одинокая лампа.
Причина и цель этого добровольного затворничества для всех являлись тайной. Среди слуг пошла молва о том, что его сиятельство тяжело болен. Те, что посмелее, поговаривали об умопомешательстве. Как бы то ни было, никто не смел нарушать покой графа. Неизвестно, каким раздумьям и занятиям предавался граф все это время, но на девятый день он спустился в парадную залу и напугал своих слуг.

Казалось, что граф побывал в башне времени: так осунулось и постарело его красивое печальное лицо; в волосах появилась густая проседь, а глаза утратили гордый надменный блеск. На смену ему пришла поволока усталой задумчивости.
Мне достаточно было лишь раз заглянуть в эти темно-фиолетовые омуты, чтобы понять: граф не лишился рассудка. Иная, неизвестная мне напасть, снедала его душу.
За все эти тягостные, муторные дни я так и не решился обратиться к нему с условиями сделки, которую хотел предложить его сиятельству во имя своего спасения. Яд в обмен на свободу.

Много раз я представлял, что беседую с Олафом, мысленно подбирал слова. Неоднократно мне снилось, что при личной встрече я прошу графа вернуть мне свободу и вместе с тем душевное спокойствие. Идея с побегом казалась мне теперь слишком рискованной. Видимо, история с несчастным отравленным юношей произвела на меня слишком глубокое впечатление. Я решил отложить свое предполагаемое бегство, прежде чем не испытаю последний шанс обрести свободу по доброй воле графа.
Я просил слишком многого… И не у Олафа — у самой жизни. Какой-то частью своего естества я понимал, что граф более не властен над моей судьбой, так же, как и над своей собственной. Он стал пешкой в чужой игре, которую не;когда считал своей. Он находился в чьих-то невидимых, непостижимо исполинских руках… Граф не мог отпустить меня.
 
* * *
Я несколько раз вскипятил на медленном огне отвар из корешков дикой красной мяты, бурого мха и коры можжевельника: получился абсолютно безвредный кристально прозрачный безвкусный эликсир. Я называю такой «болтушкой». Он имеет свойство быстро повергать человека в глубокий сон, который, однако, прерывается по истечении двенадцати часов. Сердце бьется очень тихо и медленно, зрачки не реагируют на свет, кожа бледнеет. Это маска смерти, под которой скрывается глубокий сон. «Болтушку» практически невозможно отличить от Короля Ядов, поскольку она также бесцветна и не обладает запахом. Подобным трюком я надеялся ввести своих врагов в некоторое заблуждение.
Я влил состав в красивый хрустальный флакон, надежно запечатал горлышко соком воскового дерева, обернул темной бархатной тканью и поместил в ларец.
Под видом эгзмау я собирался вручить графу Олафу бесполезное снадобье.
Все яды и эликсиры, находившиеся в моей лаборатории, я уничтожил.
И был готов ко всему. Даже к смерти.

 
* * *
Высокие плечистые стражники вели по ступеням двух узников. Дорогу этой скорбной процессии указывал лишь слабый и неверный свет настенных факелов, которые, то вспыхивали, то слабо мигали, задыхаясь в спертом, почти неподвижном воздухе. Монолитные холодные ступени убегали вверх и терялись в темноте. Казалось, им несть числа, и тяжелый подъем никогда не закончится. Один из узников то и дело оступался и падал, сдирая кожу с ног. Он стонал и корчился на ступенях, обессиленный, истощенный. Бледные лица стражников, скрытые полумасками, сохраняли каменное спокойствие; только их серые глаза, так похожие на стальные искры, иногда сверкали под тенью капюшонов.

Несчастного грубо встряхивали за плечи и понуждали идти. Другой осужденный смотрел на товарища с презрением и ненавистью. Сам он держался из последних сил и упрямо шел вперед, осыпая конвоиров проклятьями и площадной бранью, плевал им под ноги и корчил ужасные мерзкие рожи. Руки осужденных были крепко связаны, клочья полуистлевшей одежды едва прикрывали убогое тело — такое худое, что кожа, казалось, присохла к костям.
Долгий, почти непосильный подъем был частью предсмертной пытки. Многие осужденные так и не достигали вершины башни: они замертво падали на скользкие ступени и долго катились вниз. Наверное, многие из них мечтали поскорее увидеть впереди слабый молочно-серый свет наступивших сумерек, ощутить движение воздуха, который смоет с них вонь подземных казематов и приласкает легкие; встретить глазами первые робкие звезды, которые в предсмертный час любому покажутся божественно прекрасными. Последняя ступень зловещей лестницы сулила жестокую пытку и верную смерть, но ожидание смерти и восхождение к ней казались еще невыносимее.

Но вот в лица идущим ударил порыв прохладного ветра.
Грудь узника обожгло свежестью позднего вечера, глаза заслезились. Стены и ступени запрыгали и завертелись в дикой пляске. Смертник снова упал на черные плиты. Он прижался щекою к холодному монолиту, и судорога отвращения пронзила все его естество: из мелких щелей и трещин, испещрявших камень, шевеля тысячей ног и волосков, торопливо поползли отвратительные слепые насекомые; мерзкая слизь и рыхлый мох, облепившие гранит, издавали противный чавкающий звук. Ступени и стены башни источали нестерпимое зловоние. Голодный желудок осужденного несколько раз судорожно сжался, толкая вверх по горлу горячую желчь.
Изъеденный временем камень стал домом для сотен уродливых, гадких существ. Стены шевелились, как живые, киша червями и улитками. Башня была живой. Она вела свою сумрачную жизнь и ненавидела людей. Узник подумал об этом, с трудом поднимаясь на ноги. И его сердце наполнилось отвращением и суеверным страхом.

Взгляду, наконец, открылась ровная широкая площадка, увенчанная каменным сводом с колоннами. В проемах между ними покачивались привязанные за руки тела осужденных. Ветер гладил их спутанные в комья волосы и лохмотья одежды, обнажая желтые обглоданные кости. Подвешенные молчали, как и подобает мертвым, безмолвием приветствуя идущих на смерть, и с тоскою смотрели в безбрежную даль большими выклеванными глазницами.
А вид с такой нечеловеческой высоты открывался действительно прекрасный: темно-синяя вена реки, пережатая парой мостов, терялась за горизонтом, на границе с небом едва угадывались очертания острых гор. И все это было подернуто невесомой кисеей тумана. Причудливая и кривая ракушка города, похожая на каменный нарост, терялась внизу, неровно мигая рыжими огоньками. Первые робкие звезды рассеивали по небу слабый свет, темнота с каждой минутой сгущалась.

Узник взглянул на луну. Она была полной и золотистой, с кроваво-красными подтеками, и очень походила на желток, в котором уже сформировалось сердце еще не существующего цыпленка.
Забыв об унизительных падениях и слабости, смертник ощутил душой странное спокойствие и пустоту. Он просто наслаждался вечерним пейзажем, красоту которого портили лишь лохматые стаи прожорливых ворон, уже кружившие в воздухе. Осужденный позволил подвести себя к краю площадки и поднял связанные руки высоко над головой.
Резкая боль пронзила запястья. Стражник сдавил их тисками и щелкнул замком, закрепляя увесистую цепь. С этим звуком тревожные мысли и страхи вернулись в сознание узника. Он мелко затрясся всем телом и покосился на своего гордого товарища по мукам. Тот по-прежнему вел себя независимо и агрессивно, продолжал сквернословить и бросал в конвоиров горячие мрачные взгляды. Однако все же позволил подвести себя к краю, покорно поднял руки… В тот же миг его лицо исказила гримаса злого торжества. Он извернулся и накинул на шею стражника живую петлю своих рук — борьба над пропастью длилась мгновение. Узник увлек своего палача в глубокую бездну назревающей ночи. Серое и черное, смешавшись в клубок, падали вниз, продолжая в воздухе бессмысленную схватку, превращаясь в неясную точку, которая с каждой секундой стремительно таяла.
Порывистый ветер донес до слуха обрывки нечеловеческого смеха и полный ненависти крик…
— Будьте прокляты-ы-ы!..

 
* * *
Грок проснулся. Сердце бешено билось. Сам он дышал, как утопающий, чудом поднятый волной из пучины. Минуту назад ему снилось теплое небо в испарине дня, покатые крыши далеких деревень, лежавших под холмом, поля, где в сочной траве играла радуга росы. Он видел знакомые, но едва различимые, стертые временем лица… Но вот, словно черный горячий ветер, в сознание Грока ворвался протяжный и сдавленный крик, не имевший границ. Звук, смывающий с полотнища снов позолоту и краски; звук, ревущий в ушах, как прибой, и, подобно щипцам, вырывающий душу из тела.
— Будьте прокляты-ы-ы!..

Все вокруг было погружено в тишину. Грок лежал в темноте, с широко раскрытыми глазами, и напряженно прислушивался. Где-то в подполе одиноко скреблась мышь.
«Сон дурной…» — грязной шершавой ладонью он утер со лба пот. Захотелось воды. Грок неспешно поднялся. И тут он услышал звук, похожий на слабый комариный писк. Это был крик человека, что утонул в тишине и растаял, словно искра в снегу.
Варри метнулся к окну. Город спал сном мертвеца. Даже собаки не подавали голоса. Ветер безмолвствовал, и деревья стояли недвижимы. Казалось, целый мир был скован тяжелым мороком. И над всем этим миром, подобно сутулому старцу, одетому в черное, возвышалась вдали Сэммуох. Полная сытая луна вгрызлась своим желтым боком в ее неподвижную спину, и густой, словно патока, свет выхватил из темноты грозные немые очертания башни.
Грок еще долго стоял и смотрел на уродливые силуэты города, как завороженный, скованный каким-то непостижимым ужасом. Но так больше ничего и не услышал.

 
* * *
Кузнец стонал и ворочался во сне до рассвета. Его донимали кошмары. Варри снилось, что он — муравей, пылинка, которая лежит у подножия исполинской черной башни, бросающей на мир свою еще более исполинскую тень. Башня была живой: она дышала, раскачивалась и шагала. Гудела, как адский улей. Подобная горе глыба прилагала все усилия к тому, чтобы раздавить Грока.
Рассвет пришел, как всегда, незаметно и мягко, но не принес облегчения. Варри лежал на смятой и влажной от пота постели и смотрел широко открытыми воспаленными глазами в невысокий, покрытый паутиной и засиженный мухами свод потолка. Там уже плясали золотистые солнечные блики и словно радовались чему-то.

На душе было тошно и муторно. Грок с трудом заставил себя приподняться. Сел на кровати, потер кулаками слезящиеся глаза, отвел со лба прядь слипшихся, спутанных волос. С тяжелым вздохом встал, лениво оделся, а после отправился в кузню. Помещение, в котором жил варри, представляло собой небольшую каморку, которая когда-то являлась подсобным помещением. Она отделялась от кузни невысокой каменной стеной и крепкой кованой дверью.

Войдя в кузню, Грок оглядел ее так, словно видел впервые. Все предметы рабочей утвари, знакомые ему с детства, сегодня утром, почему-то, казались чужими и враждебными. Закоптившиеся стены, холодная наковальня и грязный стол, на котором в беспорядке лежали уже готовые изделия: шипы, цепи, штыри, шестерни и болты.
«Да что это со мной такое?.. — с тревогой подумал варри. — Я, видно, болен…»
Кузнец подошел к верстаку и взял в руки клещи, но тут же бросил их на место, словно бы потеряв к ним всякий интерес. Внезапно ему вспомнились редкие визиты Олафа: щедрые денежные подачки, похвалы, участливый взгляд и холодная улыбка. Однако посещения графа очень скоро прекратились. Судя по всему, он утратил интерес к кузнечному делу.

Повинуясь внезапно накрывшему с головой порыву гнева, Грок схватил увесистый молот и, что было силы, ударил им по пустой наковальне. Из-под этого молота давно уже не выходили косы, серпы, светцы и напарьи. В последнее время Грок получал очень странные заказы. Приходилось изготовлять детали для каких-то причудливых механизмов. Недавно поступил новый срочный заказ: мечи и доспехи, цепи и боевые топоры. Грок выполнял эту работу нехотя: ему не нравилось ковать оружие.

За окном меж тем занимался безжалостно знойный и яркий день. Грок не стал разжигать огонь и готовить инструменты к работе. Он вышел из кузни и окинул взглядом пейзаж, ставший уже привычным.
Очертания улицы, деревья и небо — все выглядело совсем иначе, нежели ночью. Жаркое утро заливало мостовую и окна домов сухим золотистым светом. В развесистых лопухах и поникших сорных травах гудели тучи насекомых. Солнце дробилось в стекле и воде на сотни колючих бликов. И только прозрачное синее небо казалось прохладным. Грок стоял на дороге и смотрел, как оно мается между камнями и облаками.
Вдалеке вилась серая нитка тракта. От него тянуло тяжелым и горьким туманом, будто где-то сварливая ведьма варила в огромном котле ядовитые травы. По тракту, словно навозные жуки, медленно ползли к центральным воротам многочисленные повозки, просевшие от грузов; волы катили тяжелые пушки, неиссякаемым потоком двигались пешие и конные солдаты. Это непрерывное движение несло с собой некую тревогу. Кто-то снаряжался в поход, кто-то начищал доспехи и поил лошадей, в то время как кто-то двигал армии, словно фигуры по клеткам игровой доски.

Горячая Кру;ча (так назывался кузнечный квартал) просыпалась с первыми лучами солнца и остывала только к самой глубокой ночи. В воздухе постоянно висел раскаленный дым и звон железа. Затянувшееся лето в этой южной провинции так отличалось от влажного холода дальних лесов и болот! Оно еще в мае полиняло и выцвело, словно старое лоскутное одеяло.
Гроку вспомнились многочисленные дни, проведенные в этом квартале: шумные праздники мастеровых и кузнецов; калачи, берестяные гудочки, цветные ткани и птицы из жженого сахара, пестрой рекой текшие с ярмарки в руках счастливых детей и женщин. Вспомнились румяные огни трактира, тонувшие в облаке яблоневой цвети; ленивый лай сытых собак, длинные вечерние тени на дороге, мушиный гул и зуд в отяжелевших от ягод ветвях черешни.

«Эй, Грок! Ты почему не работаешь?» — варри обернулся, заслышав знакомый гнусавый голос, и увидел сидевшего невдалеке, под навесом, Ратэ;нта — толстого и неуклюжего пивовара-трактирщика. Единственного, пожалуй, человека на Горячей Круче, который мог себе позволить безделье среди бела дня. Ратэнта спокойно и вальяжно, как монах, восседал на лавке и обмахивал себя полотенцем, спасаясь от мух и зноя.
«Я?.. — рассеянно ответил Грок. — Я просто неважно себя сегодня чувствую. Жара стоит непомерная».
«Твоя правда», — охотно соглашаясь, закивал пивовар. «А я знаю лучшее лекарство от жары и безделья, — улыбнулся он. — Не догадываешься, какое?»
Грок промолчал.
«Эй, парень, да не хмурься ты! — подбадривал Ратэнта. — Я о пиве толкую. Слышишь?.. О пиве! Вот уж истинный эликсир счастья и долголетия. Любую хворь излечит! Давай-ка, дружок, не слоняйся тут без дела, а то как бы солдаты тебя за бороду не поймали, за то, что ты королевским воздухом дышишь задарма. Иди ко мне под навес, я тебя пивком угощу. Бесплатно! Что-то ты давненько ко мне не захаживал…»
«Пива… Пива я бы охотно выпил», — отозвался варри.
«Дак чего же ты медлишь?! Иди скорее, а то я передумаю», — Ратэнта был известным весельчаком и балагуром; он любил отпускать в адрес прохожих остроты и шуточки. Обычно это забавляло Грока, но сегодня, почему-то, раздражало.

Варри зашел под навес и сел за один из широких столов. В тот же миг перед ним появилась огромная кружка душистого пенного пива и небольшая тарелочка с жареным мясом. «Ну что? — весело сказал Ратэнта, садясь напротив, — Смочим горло этим благословенным напитком! Выпьем за здоровье короля!»
«У варри от начала мира никаких королей не бывало», — буркнул в ответ кузнец и жадно, в шесть глотков, осушил кружку. Ратэнта нахмурился, но промолчал.
«Странный ты какой-то сегодня… Дурной, — заключил пивовар. — Не хочешь за короля? Ну и пес с тобой, пей за что хочешь!»
«Слушай, Ратэнта, — после долгой неловкой паузы обратился к трактирщику Грок, — ты не знаешь, для чего выстроена эта чертова башня?»
«Какая башня?!» — встревожился Ратэнта.
«А тут их много, что ль? — зло усмехнулся варри. — Я толкую о черной высоченной башне, той, что видна отовсюду…»
Ратэнта закашлялся. Кажется, он поперхнулся пивом.
— Да что ты! Что ты! Упаси мою душу духи предков моих! Знать не знаю и ведать не ведаю.
— По-моему, ты врешь. Мне вот интересно стало все об этой башне узнать. И о городе этом, как следует. Я здесь уже, почитай, почти год живу, а толком ничего не знаю.
«Хэх! — усмехнулся Ратэнта. — А я здесь с рождения живу, да и то ничего тебе толком не могу об этой башне рассказать. И мой тебе совет — не суйся ты во все эти дела. Твоя задача — железо ковать. А моя задача — варить пиво. И чтобы все были счастливы. Вот я живу, ни о чем не беспокоюсь. Сыт, здоров — и на том спасибо».
«Все ясно с тобой, — процедил сквозь зубы Грок. — Тебя и убивать-то когда придут, ты не пикнешь, а, наоборот, обрадуешься даже».
«Прекрати молоть чепуху! — взвился Ратэнта. — Ты меня кем считаешь? Тюфяком, что ли? Так вот, заруби себе на носу — я любому могу дать отпор, если потребуется».

Пивовар не умел долго злиться. Он поворчал для порядка, но лишь с тем, чтобы урезонить кузнеца.
«Не такой уж я безмозглый, как ты себе нарисовал. Я кое-что слышал… И о башне тоже. Конечно, все это досужие сплетни…» — трактирщик с опаской огляделся и перешел на шепот.
— Ко мне тут частенько захаживал один солдат… Ему очень нравилось мое пиво… и моя старшая дочка, Мели;кка. Я привечал его, поил-кормил. Думал, он станет моим зятем. Войти в семью военного, знаешь, как почетно! Но ничуть не бывало! Эта скотина…
— Ну!?…
Грок шумно двигал кружку по столу туда-сюда, не скрывая своего нетерпения.
— Баранки гну! Он, бывало, как налижется, так давай рассказывать о своей тяжкой доле… От него-то я кое-что и слыхивал. Бреду пьяного никто не поверит, а послушать, все-таки, занятно. Он сказывал, что в той башне всех, кто идет супротив королевской власти, заживо гноят, жуткими пытками пытают, а потом уж и казнят. И такие еще он дикие речи вел, что кровь стыла в жилах!.. Только я тебе эту историю не всерьез рассказываю, а так… как небылицу. Понимаешь? Стоит себе башня — и пес бы с ней. Пива не просит и ладно!
«Значит, тюрьма…» — лицо кузнеца исказила судорога ненависти.
— Никакая это не тюрьма! Неужто ты повелся бы на россказни пьяницы? Простак! Если б я знал, что ты будешь глупить — и рта не раскрыл бы!
— Ладно-ладно, не кипятись. Я все понимаю.
Пивовар и кузнец обменялись многозначительными взглядами.
— Устал я здесь, Ратэнта. Пора мне домой возвращаться, в родные леса… А ты на меня не серчай. Спасибо за угощение.

Грок вышел на улицу. После прохлады навеса солнечный зной казался еще неумолимее. Обливаясь потом, Грок добрел до кузни.
«Здесь что-то нечисто», — все шептал он про себя, спускаясь в прохладу и сумрак кузни. Грок не знал, начнет ли сегодня работу. Внимание варри вновь привлекли готовые изделия, лежавшие на столе: цепи, штыри, щипцы странной формы.
Кузнец содрогнулся. Кажется, он, наконец, понял, каково назначение этих орудий.

 
* * *
Неся в руках заветный ларец, Руфу шел по пустынным коридорам и залам, в сплетении которых угадывался некий замысловатый узор. Блики закатного солнца слабели и таяли в пыльных складках роскошных гобеленов, тонули в черных омутах старинных зеркал, отчего многочисленные комнаты прежде времени погружались в забвение и дремоту. В закатный час в этой части замка одиночество графа нарушал лишь худой седовласый слуга, зажигавший свечи.
Дверь в покои Олафа была приоткрыта. На ковре лежала тонкая дорожка света, похожая на золотую нитку. Руфу замер, не в силах отвести взгляд от этой мерцающей полоски. Она выхватывала из мертвого сумрака ворсинки ковра и расцвечивала их, зажигала серебристые пылинки, словно солнца, преображала сам воздух так, будто за ее пределами кончался свет и обрывался целый мир.
«Входи! Чего же ты ждешь?» — нетерпеливый возглас графа вывел Руфу из оцепенения.
Олаф сидел за столом. Нервно и скоро писал что-то на дорогой, тесненной золотом бумаге. Рядом лежала пачка небрежно брошенных распечатанных писем. Граф был настолько поглощен своими мыслями, что примерно с минуту не обращал никакого внимания на вошедшего. Поставив под документом свою размашистую подпись, граф замер на мгновение, пробежался глазами по строкам и бросил перо.
«Готово…» — Олаф шумно вздохнул, откинулся в кресле и направил рассеянный взгляд на окно. Там прозрачное теплое небо, как тихая гавань, нежно покачивало на волнах фрегаты белоснежных облаков, подрумяненных закатом. Минуты текли в молчании. Казалось, что граф навсегда поглощен красотою неба и уже никогда не опомнится.

«Ваше сиятельство, — Руфу решился, наконец, нарушить тишину, — я принес вам то… о чем вы просили. В этом ларце — Король Ядов». В голосе травника дрогнули нотки фальши. Он осекся и с тревогой посмотрел на графа. Но тот, судя по всему, ничего не заметил и продолжал сидеть неподвижно, склонив на бок голову. Теперь его аметистовые глаза казались особенно прекрасными и неживыми. Они больше походили на произведение искусного ювелира. Под взглядом этих неподвижных глаз Руфу ощутил, как все его существо словно съеживается до размеров комара. Варри поставил ларец перед Олафом и откинул резную блестящую крышку.
Глаза графа ожили. Он порывисто сел в кресле. Изящные бледные пальцы ловко свернули только что приготовленный документ и перевязали свиток тонкой шелковой лентой.
«Бери! — Олаф протянул свиток опешевшему варри. — Это пропуск. От моего имени. С этим документом тебе открыта дорога через любые посты и границы. Забирай и уходи. Это все, что я могу для тебя сделать. Да… вот еще что… — Олаф шумно открыл верхний ящик стола и кинул на стол увесистый кожаный мешочек. — Золото. Забирай и уходи своей дорогой, куда знаешь. Только держись подальше от Ратви-Рау. Пропуск и деньги храни как зеницу ока».

Руфу был так ошеломлен, что не смог произнести даже слов благодарности. Да и стоило ли их произносить? Ждал ли этих слов сам Олаф и верил ли в то, что достоин их?..
Варри неловким движением спрятал свиток за пазуху, а кошелек положил во внутренний карман куртки.
«Не вздумай развешивать эти деньги на сливе», — Олаф улыбнулся беззлобно и слабо. Граф подался вперед, захлопнул ларец, медленно встал и подошел к окну. «Позволяю тебе провести эту ночь в моем замке. Завтра — уходи. Торопись. Боюсь, данный мною документ недолго будет иметь хоть какую-то силу», — четкий, точно вырезанный из мрамора, профиль графа, его статная фигура и черные с проседью волосы тонули в последних лучах заходящего солнца.
 В этом румяном, почти потустороннем свете, сахар его лица стремительно таял: гордые и строгие черты графа искажались и смазывались. Руфу зажмурил глаза, отгоняя наваждение. Открыл — страшная иллюзия исчезла. Олаф стоял, как и прежде, недвижим. Его губы тихо произнесли: «Закат… Рассвет… Это грани величия природы без изъянов. Это мое».

 
* * *
Непогода застала юношу в пути. С утра еще ничто не предвещало ненастья, а сейчас потрескавшаяся знойная земля кипела пылью, с удивлением встречая дождь. В считанные минуты немощеную дорогу размыло, и она превратилась в клокочущее грязное месиво. Старухи и дети пялились из окон на серебристую влажную пелену. Подслеповатые глаза и зоркие глаза видели одинокого путника, промокшего до нитки.
Молодой итру;м , очевидно, торопился куда-то со срочным донесением, поскольку обходил многочисленные навесы, то и дело попадавшиеся на пути.
«Проклятый дождь… — итрум скрипел зубами, ворчал и вскидывал плечи, словно грязная мокрая галка. — И зачем я только вызвался идти с докладом? Захотелось выслужиться, показать усердие… Все равно отправят на смерть, никуда не денешься. Вот и мерзни теперь, мокни. За это даже никто спасибо не скажет… Наверняка ребята сейчас сидят у камина в харчевне и потешаются надо мной!»

Со;лта действительно очень устал: последние двое суток он почти не спал. Все больше вертелся вокруг командира с поручениями «принеси-подай», бегал в кузни, справляясь о проделанной работе, катал бочки с вином, таскал тюки с зерном и прочим походным провиантом.
Паршивое настроение вместе с каплями дождя стекало за шиворот. Юношу бил озноб. Кажется, Солта начинал заболевать. Он до последнего надеялся, что ему удастся отсидеться в тылу, но хозяин распорядился иначе. Вчера особому писарю  была подана официальная бумага на имя Солта. Это значило, что совсем скоро ему предстоит увидеть новые земли, вдохнуть густой морской туман, похожий на спутанные волосы спящей великанши; увидеть белые остролисты северных звезд… и почувствовать во рту вкус собственной крови.
Почему-то Солта был уверен, что ему уготована дорога на Оуфлаун, графство-червоточину, где и зародились мятежные настроения. Он знал, что еще, по крайней мере, два графства объявили войну королю, но именно Оуфлаун наводило на юношу ужас, смешанный с детской романтической мечтой о море.
Солта с горечью подумал о Бра;нке — красивой темноволосой девушке, дочери кожевенника, на которой мечтал жениться. Он представил, как Бранка сидит сейчас у окна и расплетает тяжелую намокшую косу, глядя в дождь.
Итрум дрогнул, очнувшись от раздумий, — раскатистый гром расколол небо пополам. Деревья в испуге вскинули руки. Их шелестящие одежды, похожие на языки зеленого пламени, трепал сильный ветер. То здесь, то там молнии болезненно жалили землю и снова прятались в облаках, оставаясь безнаказанными. Солта с трудом достиг вершины Великого холма. Оглянулся. Внизу, еле различимым за кисеей дождя черным наростом, выступала Горячая Круча. Солта перевел дух и продолжил свой путь.

Капитан Кла;вус сидел под широким навесом и с наслаждением жевал смолу курильного дерева. В этот вечер вояку беспокоили разве что дождь, грозивший размыть дороги и выпустить реки из берегов, да старая боевая рана, вечно нывшая в непогоду. Предстоящий поход не вызывал ни тревоги, ни тоски — военная служба давно превратилась в рутину.
Минуты ожидания тянулись медленно, и Клавус начинал сердиться.
Наконец, он услышал шаги. В стене дождя возник Солта, промокший и грязный. Итрум поклонился и спросил разрешения зайти под навес.

«Заходи, — капитан с трудом скрывал недовольство. — Ты должен был явиться полчаса назад». Солта знал, что не смеет оправдываться: «Простите, господин капитан. Этого больше не повторится».
«Садись», — видя мелко дрожащего жалкого итрума, Клавус немного смягчился.
— Докладывай.
— Массовых волнений и беспорядков нет, господин капитан. Заказ на доспех и оружие получен кузнецами своевременно и добросовестно выполняется. Но…
Солта тяжело закашлялся. Мелко затрясся всем телом, прижал кулак ко рту, тщетно пытаясь подавить клокочущие хрипы. Капитан терпеливо молчал. Наконец, протянул итруму богато расшитый кисет: «На, бери. Смола помогает». Солта неуверенно покосился на мешочек.
— Ничего, что руки мокрые, бери!
Итрум кивнул, выражая благодарность, положил кусочек смолы на язык и жадно стал ее разжевывать, ощущая терпкий вкус и душистый аромат дорогого лакомства.

Почувствовав себя несколько лучше, Солта продолжил: «Однако, господин капитан, донос на варрийского кузнеца подтвердился».
«Я так и знал! — лицо Клавуса стало серым. — Шпион графа Оуфлаун…»
Солта нервно потирал почти бескровные от холода ладони: «Бунтарь. По счастью, у него не оказалось сообщников. Этот варри уже давно прекратил работу в кузне… Подозреваем, что он искал пути для побега. При аресте оказал нам вооруженное сопротивление. Одному из солдат нанес тяжелые увечья. Стоило немалых сил совладать с ним. Сначала мы связали его, но потом решили, что это не надежно. Поэтому посадили варри на цепь… В кузне их много было».

«На цепь? Занятно! — командир рассмеялся. — Теперь ему никуда не деться — он сидит на цепи, которую сам же выковал на совесть!»
Клаус добродушно похлопал Солта по плечу.
«Солдаты ждут ваших дальнейших распоряжений относительно кузнеца», — итрум чихнул.
«Уж не вздумал ли ты сей же час пуститься в обратный путь? Еще, чего доброго, совсем простудишься и сляжешь! — кажется, веселое расположение духа безраздельно завладело капитаном. — Пойдем в дом. Я велю напоить тебя теплым вином с корицей. Посидишь у камина, согреешься».

 
* * *
Звонкий перелив серебряного рожка возвестил о прибытии знатных гостей. Ворота замка неспешно отворились, впуская вельможу и его свиту на внутреннюю площадь, больше напоминавшую ухоженный сад. Роскошное убранство лошадей и расшитые золотом одежды гостя могли бы ослепить любого простолюдина. Слуги Флавия, ехавшие следом за господином, держали в руках штандарты, увенчанные темно-синими флагами. Испокон веков синий был цветом дружбы, союзничества и воинского достоинства.
Звук рожка заставил Олафа вздрогнуть. Граф оставил надоевшее чтение и встал перед зеркалом. Пригладил растрепавшиеся у виска волосы, расправил складки на бархатной куртке, стараясь побороть приступ тревоги и смятения.
Подошел к столу и откинул резную крышку черного ларца. Граненый хрустальный флакон заискрился на свету.
«Пустое. Напрасные страхи. Олаф, возьми себя в руки!» — граф говорил сам с собой.

Он вышел к прибывшим так неспешно, словно ждал в гости престарелую близкую родственницу. Его лицо облекала ледяная маска отстраненности, и трудно было угадать, что на самом деле скрывается под нею.
Флавий, напротив, был разговорчив и весел. Хозяин и гость обменялись учтивыми поклонами и прошли в Зеркальную залу.
«Олаф, друг мой! — Флавий улыбнулся, делая шаг навстречу. — Признаюсь, я ждал более радушного приема. Ты встречаешь меня слишком холодно. А ведь я принес тебе добрые вести…»
«Я не слышал хороших вестей с тех пор, как ты покинул мой замок», — голос графа звучал, словно треснувший колокол.
«Неужели сейчас ты отступишь? — на лице Флавия возникла деланная гримаса удивления. — Сейчас, когда приложено столько трудов? Войны не бывает без боя, — лицо графа сохраняло каменную строгость. — Ах, ты по-прежнему сердишься на меня за ту милую шутку со слугой? — вельможа засмеялся. — Оставим это! Так что же, ты можешь меня приятно удивить и показать мне то, о чем мы условились?»
Флавий простер вперед руки и подошел ближе, выражая нетерпение.
— Да. Эгзмау изготовлен. Видишь ларец на столе? Убедись сам.
Нетепреливо потирая руки, вельможа приблизился к ларцу и открыл его грубым и быстрым движением. Большой хрустальный флакон, наполненный чуть искрящейся на свету прозрачной жидкостью, предстал перед взором Флавия. Глаза вельможи сверкнули алчным блеском: «Чудесно! Испытаем этот яд как можно скорее. Если он оправдает мои ожидания, я дам этому твоему Гроку еще множество подобных заказов».
— Руфу выполнил свое обещание. И я отпустил его.
Лицо Флавия на мгновение застыло в глупой гримасе удивления, а затем вытянулось и побагровело: «Отпустил?!»
«Да. Это мой слуга, и я волен распоряжаться им так, как считаю нужным», — Олаф не без наслаждения наблюдал за тем, как досадует и бесится Флавий.
— И давно он покинул замок?
— Несколько дней назад.
С минуту мужчины стояли в гробовой тишине и молча смотрели друг на друга. Лицо вельможи выражало трудную внутреннюю борьбу. Наконец, он шумно перевел дух и суетливо вытер батистовым платком свое раскрасневшееся потоное лицо. Затем, взяв себя в руки, Флавий вкрадчиво сказал: «Ну что ж. Будь по-твоему. Хотя не скрою — меня огорчает твое решение. Однако мне остается только поблагодарить тебя и воздать тебе должную похвалу. Нам предстоит еще сложная борьба, но я буду с тобой до конца, мой друг. Позволь обнять тебя, как брата».
Флавий стремительно приблизился к Олафу. Тот брезгливо отшатнулся, но было слишком поздно.

Меткий удар небольшого кинжала обжег нервы, словно укус змеи. Граф упал на колени. Он ощутил, как вместе с кровью его тело стремительно покидает жизнь. Последние ее мгновения тяжелыми черными каплями разбивались о каменный пол.
Словно в болезненном полусне он смотрел на свои окровавленные руки, прижатые к груди, и не узнавал их. Олаф рухнул навзничь на обезображенный кровоподтеками пестрый узорчатый ковер. На вкус смерть была словно дикий горный мед — горьковато-сладкой.
Немного синего утреннего неба в витраже высокого окна, каменная кладка стены, дверь, искаженное злобным торжеством лицо Флавия… И что-то… Что-то еще… Неуловимое. Кажется, свет. Просто тонкий луч света, в котором пылинки горят, словно солнца.
Это было последнее, что он видел.

 
* * *
Руфу вышел на широкую дорогу. Неловкими жестами рук и слабыми криками он привлек к себе внимание людей, сидевших в некрытых повозках, запряженных мулами. Телеги неспешно, со скрипом и грохотом катились мимо, и только одна из них остановилась. В ней ехали нищие и увечные.
«Добрые люди, не расскажите ли вы, куда лежит ваша дорога? Возможно, нам по пути», — сидевшие в повозке были убогими и грязными, но даже они с жалостью посмотрели на Руфу. Он был измучен и худ. Одежда больше напоминала лохмотья, пропитанные кровью и потом. Все тело варри было покрыто синяками, царапинами и ссадинами.

«Залезай, сынок, — прошамкал беззубым ртом сердобольный старик, погонявший мула. — Тут всем места хватит. В дороге побеседуем».
Руфу поблагодарил старика и поспешно забрался в повозку, сев между чумазым нескладным мальчишкой и темноволосой беременной женщиной, приятное лицо которой портило только бельмо на правом глазу.
«Мы беженцы. Едем подальше от войны, — сказала она, осторожно поглаживая огромный живот. — А вы кто такой и откуда?»
«Я… Тоже бегу от войны, — он не мог сказать правду, поэтому решил вторить словам незнакомки. — Я потерял своего друга. И должен его найти. Для этого я ищу дорогу в Ратви-Рау… Вы мне не поможете?»
При слове «Ратви-Рау» женщины, сидевшие поодаль, встревожено зашептались, а слепая старуха, лежавшая на дне повозки, что-то запричитала на незнакомом наречии.
«Тогда вам в другую сторону! — крикнул старик. — Если действительно хотите уйти от войны, держитесь подальше от Ратви-Рау. Это дурное место! Пусть все кары небес обрушатся на него! Пусть придет в него чума!»
И старик рассказал о войне между королем и провинциями, затеявшими бунт, о нестерпимом ярме налога, о беспорядках, творящихся повсюду.

О судьбе Грока Руфу узнал совершенно случайно из уст все того же старика.
— В тюрьме Ратви-Рау поднялось восстание. Один из смертников сумел сбежать. Это быль Нермсе;ль — человек, которого не брала сама смерть, легендарный каторжник, не раз сбегавший из болот и копей. Его долго и безрезультатно искали по городу — власти верили в неприступность высоких городских стен. Так и было: беглец несколько дней скрывался на Горячей Круче, в одной из кузен. Говорят, там жил некий варри, умелый кузнец, искусней какого не сыщешь. В тюрьме его имя было у всех на слуху, ведь он изготовлял лучшие орудия для пыток. Кажется, того кузнеца звали Грок… Потом ему осточертела такая работа, и он решил уйти. Кстати, ходили удивительные слухи, что этот варри и понятия не имел о том, что причастен к истязаниям и казням. Как бы то ни было, власти сыграли с ним злую шутку: объявили его пособником взбунтовавшегося графа Оуфлаун, и посадили на цепь прямо в кузне. Та была ему вместо тюрьмы. Хотели Грока допросить, да отправить на казнь прямиком в Сэммуох, но не успели. Нермсель убил кузнеца ударом кинжала в сердце. Уж не знаю, из мести или из жалости… А потом испарился из города. Как сквозь землю провалился. Его так и не нашли. Ох и ловок же этот Нермсель! Прежде из Ратви-Рау никому не удавалось бежать…

Руфу молчал. Колеса телеги натужно скрипели, над головой вечерело. Дети жадно ели хлеб. Перед глазами тянулись нитки далекого леса и желтая степь.
Женщина с бельмом протянула Руфу ржаную лепешку. Он отказался.

;
Фентези. Драма
Замок, который
поет на ветру
 
;
* * *
«Прочь отсюда, негодники! Ух, я вас! — старый садовник Бип, похожий на сморщенное печеное яблоко, яростно махал клюкой. — Куда только смотрит этот олух Са;вва?! А еще старший садовник называется! Я в его годы не так приглядывал за растениями! Беспорядок!»
Ловко увернувшись от клюки, сумасброды кинулись врассыпную, щебеча смехом, как стая беспечных птичек.
«Дедуля, в чем дело?» — к разгневанному старику из зарослей сирени неспешно вышел молодой мужчина.
«Савва, ты болван! Посмотри, что они учиняют? А? Когда ты научишься работать, как до;лжно?» — в своей бессильной злобе Бип был так смешон и жалок, что внуку оставалось только ухмыльнуться.
— Дедуля, не горячись! Ну вот! Опять ты трясешься от злости, хрипишь. Ты болен и слаб… Твое место в постели…
«Ты меня еще в гроб положи тепленького, паршивец! — услышав возню и смешки, старик оглянулся. — Глянь, глянь-ка на этих оболтусов! Эта глупая девчонка и мерзкий уродец снова бегают по саду! Мнут цветы, ломают ветви!»
— Да, но всё это с дозволения Его Сиятельства. Он питает к этой парочке симпатию.
«Симпа-атию! — гнусаво передразнил внука Бип. — И так полон двор прихлебателей! Нищие и увечные каждый день сюда таскаются. Не особняк, а богадельня. А это все он, он их избаловал! Я бы на месте Его Сиятельства спустил на них собак. Да, я бы позабавился!»
— Успокойся, старик! Было бы дело летом, я бы и сам надрал им уши, невзирая на их особое положение при дворе. Но ведь осень уже, цветы и кусты пожухли, чего их беречь!

Дозире; и Красавчик Плево;к действительно были, пожалуй, самой странной парой при дворе герцога Пру;са.
Дозире, молодая женщина лет восемнадцати, была простоватой, но доброй. Многим нравились ее густые темно-каштановые волосы, которые так шли к ее бледно-молочной коже. Такие бы могли сделать честь любой королеве, не будь они нечесаны и небрежно, наспех собраны в тяжелый и спутанный пучок. Ее густые брови встречались на переносице, а глаза отливали мутной зеленью болотной кувшинки. Маленький округлый ротик то и дело подрагивал, выражая в минуту тысячу впечатлений. Но чаще всего он смеялся.
Именно этот грудной и заливистый смех, густой как смола, так раздражал брюзгу Бипа.

Красавчик Плевок, тщедушный карлик, кривой от рождения, смеялся иначе. Его непомерно широкий перекошенный рот со вздернутой верхней губой тоже всегда находился в движении и издавал что-то вроде повизгивания. Так несчастный малыш выражал свой восторг. Парню минуло двадцать лет, но едва ли кто-то смог бы назвать его точный возраст — уж слишком уродлив он был. Голова, похожая на кривую тыковку, малюсенькое продолговатое лицо, приплюснутый нос, походивший на мягкую жирную лепешку, редкие жидкие волосы.
Зато глаза… О, за одни только эти глаза можно было бы полюбить это нелепое, нескладное, изломанное существо! Приходилось только удивляться тому, как эти ясные серые очи оказались по обе стороны корявой переносицы, в окружении телесных несуразностей.

Плевок и Дозире пришли в замок герцога в разное время и разными дорогами.
Девушка явилась с первыми осенними ветрами, в самом конце лета, окруженная толпою уродливых женщин в лохмотьях. Среди них она выделялась ростом и миловидным лицом; казалась фарфоровой куколкой, случайно упавшей в ворох гнилого тряпья. Ее запястья были унизаны железными браслетами, а шея украшена бусами из рябины. Кажется, у нее в руках был бубен. Она била в него очень нежно, вплетая в позвякивание свой чистый слабый голосок. Песня повествовала о несчастной любви: красавец обманул и покинул доверчивую нищенку, оставив в ее сердце неизгладимый след стыда и горечи.
Сварливые старухи теснили Дозире и толкали, стремясь поскорее пробраться к воротам, где герцогский повар раздавал вчерашний хлеб. А девушка продолжала петь. Ее бубен трепетал, как подломленная золотая осинка. Поварятам понравилось пение, они прикрикнули на старух, чтобы те расступились и позволили артистке зайти через заветную дверь за высокую каменную стену. Герцог любил музыкантов. При дворе он держал целый штат менестрелей и всякий веселый сброд, умевший удивить хозяина какой-нибудь диковинкой. Так, при дворе жил горбун, имевший от рождения еще одно лицо на затылке, кукольник, владевший искусством чревовещания, мальчик с заячьей губой, умеющий на ходу сочинять стихи, немая женщина непомерно высокого роста, искусно жонглировавшая яблоками, и многие другие.
Счастливица Дозире нашла приют в резиденции чудаковатого герцога, так же, как и десятки других бродячих артистов, взяв на себя труд помогать по хозяйству кухарке Ядви;ге и прачке Ми;лице. Обе были уже пожилыми раздобревшими матронами, готовыми передать свой опыт и сварливый нрав неопытной наперснице.
Оказалось, что Дозире пришла к воротам герцога и вошла в них не одна. Поначалу никто не заметил ее едва округлившийся живот, но с каждой неделей становилось все очевиднее, что весной девчонка родит малыша. Это открытие, впрочем, никого не смутило: у герцога достаточно денег, чтобы прокормить еще один крохотный рот.

А что касается Красавчика, он когда-то сбежал из бродячего цирка, не выдержав жестоких побоев. Однажды утром карлик выбрал разбитую проселочную дорогу и решил с нее больше не сворачивать — куда Бог укажет, туда она и выведет. Плевок ночевал в лесу, пил из луж и ручьев. В одной из деревень, что лежала по пути, карлик решил заработать еду или мелкие деньги демонстрацией своих нехитрых фокусов. Увы, он потерпел сокрушительное фиаско — его оплевали и закидали камнями. Бедняга еле унес прочь свои кривые ноги. Те вынесли Красавчика в поля, где он наткнулся на странную процессию из нищих и увечных. Они рассказали ему, что держат путь во владения милостивого герцога Пруса. Ходят слухи, что он на старость лет решил покаяться во всех своих грехах и вымолить у Господа прощение. Чтобы дело вернее спорилось, его сиятельство дал обет: помогать по мере сил всем убогим и обездоленным. Каждое воскресенье слуги герцога раздают у ворот замка подаяние в порядке строгой очереди, а потом потчуют несчастных объедками с хозяйского стола, теми, что похуже. Лучшие объедки слуги съедают сами.

Кто-то в толпе бедняков рассмеялся. И рассказал про то, как умудрялся три раза подряд вставать в очередь за подаянием, пока, наконец, его не разоблачили и не дали тумаков.
Красавчик умел жонглировать и делать простейшие акробатические трюки. В нем зарделась надежда стать шутом при дворе милосердного герцога. Чем не блестящая карьера?! Проделав с толпой оборванцев нелегкий путь, Плевок достиг желанной цели. Пока у ворот формировалась бесконечная очередь, карлик ловко залез на раскидистый дуб, росший прямо у стен резиденции, и принялся что было мочи горланить забавные куплеты, жонглируя при этом желтыми деревянными шариками. Слуги были слишком заняты, поэтому Плевком заинтересовалась, задремавшая было, стража. Двое молодых мужчин в доспехах и при оружии подошли к дереву. Они были рады развлечься, поэтому с четверть часа мучили карлика угрозами, а потом долго совещались: стряхнуть его с дерева и выпотрошить, или же провести за ворота, туда, где живут выдающиеся комедианты. Наконец им пришлось возвращаться на пост, а несчастного карлика уговорил спуститься вниз и провел за ворота бойкий мальчуган лет десяти, сын главного садовника.
Пускай Красавчик и не сделал карьеру шута, но зато его забавные выходки и остроумные шутки понравились герцогу, который позволил-таки горемыке остаться при дворе.
К тому моменту, как у ворот замка, в толпе нищих женщин, возникла Дозире, Карлик жил во владениях Пруса уже больше года.

 
* * *
Зимние холодные дожди и мокрый снег больше не гнали людей в объятия стен и под кровлю, к очагу. Весна набрала свою силу: то тут, то там распахивались для проветривания окна, сырое белье развешивалось на солнышке, коты с наслаждением потягивались, сидя на крыльце, кошки деловито вылизывались, а собаки, свернувшись клубками, дремали на горячем песке.
От восточной стены замка, прямо в сад спускалась пятиступенчатая гранитная терраса, украшенная каменными клумбами и резными деревянными скамьями. Камень ступеней под гнетом веков начинал крошиться, и сквозь мелкие трещинки то тут, то там прорезалась нежная трава, словно бы из любопытства тянувшаяся к солнцу. Дозире любила коротать здесь тихие послеобеденные часы. В это время замок погружался в дрему: после трапезы герцог отправлялся в опочивальню, чтобы соснуть там часок-другой. Слуги, до скрипа намыв полы и песком натерев до блеска кастрюли, принимались, наконец, за свою скромную трапезу. Садовники, прачки, плотники, портные — все сбегались к столам, словно муравьи к капельке меда. Благодаря Ядвиге, позволявшей дегустировать кушанья в процессе варки, Дозире ела, когда и сколько хочется.

Обычно девушка брала с собой в сад какую-нибудь мелкую работу. Как маленькая хищная стрекозка, хватала со стола мешочек нелущеных семян подсолнечника, или из пыльной темноты сундука доставала спутанный ком шерсти, который следовало смотать в аккуратные клубки. Затем тихонько спускалась по шатким деревянным ступеням на первый этаж, оставляя свои башмаки в комнате.
Песок и мелкие камешки двора приятно щекотали ступни, манили в одинокую полуденную прогулку вдоль полос зеленоватого света, купающегося в кронах деревьев, мимо взъерошенных воробьев, ковыряющихся в пыли, сквозь липкие рои насекомых, млеющих в теплых потоках воздуха, по левую руку от бельевых веревок, скучающих по парусам и морю. Укусы крапивы, колючки дикого шиповника… А под ступнями весело хрустит крупный бронзовый песок… Несколько капелек влаги, робко упавших с куста на плечи, и вот — под ногами терраса. Шершавая, теплая, изъеденная тысячами солнечных лучей и сотнями дождей.

Дозире неспешно садится на свою любимую скамью. Раскладывает рядышком свое нехитрое рукоделие, вытягивает грязные стройные ноги, отдавая их во власть раскаленного гранита. Она потягивается, как молодая беззаботная кошка, распрямляя уставшую, затекшую спину. Рассеянно зевает. Но тут же испуганно вздрагивает, словно вспомнив в самом разгаре беспечного танца жизни о чем-то важном, тоскливо-щемящем. Прикладывает руки к животу, слушая редкие, но настойчивые толчки и возню внутри себя. Слушая целый таинственный мир, никем еще не познанный, скрытый. Мир, покой которого священен.
Чей-то веселый пристальный взгляд паучком щекочет ее плечи и спину. Дозире осторожно оглядывается. На ее губах улыбка. Она ищет кого-то глазами в листве сирени и карликовой сливы. В близлежащий маленький прудик с соседнего дерева летит серый камень. Крона могучего дуба приходит в движение.
— Красавчик?..
Ей отвечают заливистый визг и хихиканье невидимки. Затем, быстрее и проворнее белки, Красавчик-Плевок спускается вниз. Прихрамывая, бежит, путаясь в высокой нестриженой траве и начинает восхождение по крутым исполинским ступеням террасы.

«Негодник, ты испугал меня!» — в голосе и жестах Дозире наигранная досада вперемешку с веселым удивлением.
«Я… Я… Вот я где!» — захлебываясь счастьем этого теплого дня, маленький уродец упорно преодолевает ступень за ступенью.
«Я принес тебе подарок», — Плевок что-то прячет за пазухой.
Дозире с интересом наклоняется к нему.
«Вот», — Красавчик протягивает вперед и разжимает свою широкую желтоватую ладонь. На ней, безвольно свесив голову и неестественно растопырив крылышки, покрытые первым нежным пухом, лежит мертвый птенец.
Дозире подносит к лицу дрожащие ладони: «Боже мой…»
Карлик растерянно смотрит на птичку, наклоняется над ней, разглядывает. Подталкивает пальцем, пытаясь оживить: «Ну же, птичка, спой! Птичка…» Его лицо искажает гримаса разочарования.
«Гадкий! Жестокий! Зачем ты это сделал?! — Дозире отталкивает Плевка, с трудом подавляя внезапные слезы. — Ты замучил его. Злюка! Не люблю тебя! Не люблю тебя! Разве это подарок?..»
Она видит его по щенячьи большие и преданные глаза, уже подернувшиеся влажной пеленой, и замолкает.
«Я… не хотел. Я думал, он будет…» — смятение мгновенно сменяется стыдом и отчаянием. Протяжно всхлипывая, карлик садится на плиты, у ног Дозире. В ладонях он держит пичужку, раздавленную его неуклюжей заботой и любовью. Что-то шепчет над ней, не сводя с нее глаз. Так, словно в этом птенчике сосредоточена вся вселенная. Так, словно держит в руках холодный комок собственного сердца, переставшего биться.

«Ты должен закопать его, слышишь? Чтобы он не достался кошкам, — Дозире теребит Красавчика за плечо. — Ты очень огорчил меня сегодня».
Карлик медленно встает и, низко понурив голову, в подавленном молчании плетется вниз, к зарослям травы и кустов. На минуту он скрывается в них, затем выныривает.
«Не делай так больше, не смей! — кричит Дозире. — Обещаешь?» Плевок отвечает поспешным кивком. «Какой же ты все-таки глупый», – Дозире мягко улыбается, тронутая искренним раскаянием малыша. Плевок улыбается в ответ и снова пропадает в листве.

Минуты текут над землей неспешно, как густая смола по стволу дерева. Рисунок облаков смещается к югу, незаметно принимая очертания гор и ветра. Полдень набирает свою магическую силу вместе с солнцем, незаметно вызывая к жизни сотни дремавших дотоле созданий. Лягушки и рыбы тревожат вечный сон непрогретого пруда, качая ряску и листья лилий. Изящные хрупкие бабочки самых невообразимых расцветок легко порхают от цветка к цветку. В раскрывшихся бутонах, сочащихся нектаром, возятся деловитые, золотисто-зеленого отлива, жуки. Они ярко сияют в солнечных лучах, подобно крупным драгоценным брошам.
В руках Дозире уютно шуршит спутанная пряжа, и непослушные волосы поют на ветру свою тонкую песню. Словно ручной пушистый зверек, они ластятся к ее шее, губам и щекам.

А карлик снова здесь. Виновато улыбается, щурится на солнышке и держит в ладонях небывалой красоты цветок: огромный, словно бархатный, темно-красный, как свежая кровь. Плевок едва касается цветка грубыми узловатыми пальцами, и кажется, боится смять его красоту своим дыханием.
Из шершавых рук карлика цветок перекочевывает в нежные руки Дозире, а оттуда — в ее сияющие волосы.
«Ты красивая… Да… — протяжно произносит Красавчик. — А я злой». Его нос снова морщится.
— Перестань! Ты вовсе не злой. Просто глупый. Птенец был живой, а ты погубил его. Но это не со зла. По неловкости.
«Цветок тоже был живой», — промямлил Плевок.
— Цветы умирают красиво. И, все-таки, им не так больно. Садись со мной рядом, помоги мотать клубки.
Малыш присел на скамью и, болтая ногами в воздухе, принялся ковырять своими неуклюжими пальцами большой комок шерсти.
— Я хотела сказать тебе кое-что важное.
Дозире наклонила голову, напряженно глядя на узоры каменных трещинок под ногами.
— Я… Кажется, кое-что поняла. Но это большой секрет. Обещай, что никому не расскажешь.
Лицо карлика тут же стало строгим и торжественным. Кому-то это могло бы показаться комичным, но только не Дозире.

— Понимаешь… Замок… И этот сад… Они особенные. Но это можно понять, только если сидеть тихо-тихо. Не петь, не болтать, не смеяться, а просто сидеть и слушать. Сначала ты услышишь только стук собственного сердца, глухой и далекий. Такой, словно оно бьется где-то за горизонтом. Потом этот звук станет расти до тех пор, пока не заполнит всего тебя. И тогда ты поймешь, что ты весь… весь, целиком, от макушки до пяток — сплошное огромное сердце. Потом ты услышишь больше.
Красавчик прислушался. Свист стрижей в вышине, бубенцовый перезвон солнечных лучей по решеткам окон, камням и песку, шепот ветра и вздохи влажной травы — целый мир хлынул в его сознание, словно разноцветный водный поток, сорвавший плотину.
— Ты услышишь песню… Особую. Такую, какой не споет тебе ни один менестрель, ни в одном замке мира. Потому что эту песню поет сам замок.
Глаза Плевка удивленно расширились.
— Наш замок?..
— Не удивляйся. Он живой. Замок и сад тянутся друг к другу, пытаясь обняться, словно влюбленные.

Карлик представил, как вершины деревьев и завитушки плюща ластятся к каменным стенам, стучатся в окна, растут наперегонки с крышей, нежно шепчутся.
— Но я, как ни старалась, никак не могу разобрать слов этой песни. Да и мотив едва различим…
Красавчик чутко прислушался. Песня была разлита во всем, что их окружало: в свете и в небе, в камнях и в воде, в нем и в ней. Она была одновременно протяжной и быстрой, веселой и грустной, в ней сплетались все мотивы мира.
— В детстве я слышала от матери о том, что мелодии песен и слова баллад именитым менестрелям подсказывает именно ветер… Он облетает холмы, облака, спускается в ущелья и даже на дно рек. Там он слышит сотни историй, несет в себе память о тысячах судеб. Музыкант просыпается утром в чужом доме, гостеприимно укрывшем его от ночной непогоды. Глядит на потухший очаг, на остатки ужина, что лежат на столе и станут его холодным завтраком, а сердце менестреля знает, что впереди долгий путь, бессонные ночи у костра, леса и овраги. Музыкант знает, что должен будет уйти и оставить этот дом навсегда, как оставлял до этого сотни других домов, как прежде оставил свое прежнее имя и прошлое, кинул свою судьбу в объятья дорожной пыли. Ради песни. Той самой, которая уже зреет в его душе этим утром. Зреет для того, чтобы потом — завтра, а, может быть, через год — широкой рекой побежать по струнам его лютни, под гибкими пальцами, едва успевающими за мотивом…

 
* * *
«Снова бежишь в свой сад? — над бесцветными шершавыми губами легла мрачная складка недовольства. Ядвига сегодня была явно не в настроении. — Ладно, ступай. Никакого проку от тебя в последнее время. Никакой помощи. Одна морока…»
Стараясь скрыть раздражение, кухарка загремела посудой. «Чего стоишь? — она бросила в притихшую Дозире неопределенный взгляд. — Я же сказала — беги… Стой! На вот, захвати миску с семенами. Полущи. Только птицам половину не скорми. Сделай милость!»
Девушка взяла из рук Ядвиги миску, избегая смотреть старухе в лицо. «Это не я плохая, милочка. Это тебе нужно крепко подумать над моими словами», — в голосе стряпухи звучала суровая забота.

День был почти по-осеннему дождлив и прохладен, как и многие из изменчивых дней ранней весны. Нацепив стоптанные башмаки, накинув на плечи вязаную шаль, Дозире вышла в сад, осторожно неся перед собой глиняную миску.

Карлик нашел девушку там же, где и всегда — на одной из скамей террасы. Дозире мечтательно смотрела куда-то вдаль. Плевок внимательно разглядывал ее румяное лицо, маленькие аккуратные уши и плотно сомкнутый рот, в уголках которого копились несказанные слова.
— Ты стала такой невеселой… Совсем не играешь со мной. Ты захворала?..
Дозире испуганно вздрогнула и огляделась. Увидев Плевка, устало улыбнулась и поманила карлика к себе. Малыш присел рядом с нею на влажную скамью и повторил свой вопрос.
«Бедный глупыш, — Дозире рассеянно покачала головой, — неужели ты еще не догадался?.. У меня скоро будет ребенок. Маленький мальчик. Совсем крошечный. Да, уверена, что мальчик. С каждым днем он растет во мне, как желудь на дубе, становясь все больше и больше. Иногда мне мерещится, что я уже слышу его голос. Прости, я не смогу больше резвиться и бегать с тобою по саду, как прежде. Я должна думать о моем малыше. Ведь я люблю его больше всего на свете».

Плевок молчал. Недоумение было единственным чувством, которое выражали его глаза. Только глаза. Лицо было желтым и неподвижным.
«Знаешь… — Дозире говорила, с трудом подбирая слова. — Ядвига сказала… что мне лучше с тобой не видеться. Сказала, что женщина должна смотреть только на все прекрасное, если хочет родить красивого ребенка. Я всегда любила смотреть на цветы, облака… На горы. Но теперь я стараюсь смотреть вдвое больше… — она поднесла ладони к глазам. — Я боюсь… боюсь, что мой мальчик, когда родится, будет похож на тебя».

Какая-то еле приметная, но тяжелая тень упала на лицо Красавчика. Он упрямо надул губу и сморщил нос. Выпрямился так резко, словно проглотил кол, подскочил пружиной и, загребая кривыми ногами, побежал куда-то прочь, в глубину сада.
Сзади летели ласковые и тревожные окрики Дозире, но Плевок прижимал к ушам широкие ладони и бежал все дальше, спотыкаясь о коряги и кочки, пока, наконец, не упал. Скуля и потирая ушибленное колено, он забился под развесистый куст смородины, где дал волю своим слезам.



               
* * *
Теперь Плевок намеренно избегал встреч и прятался. Он исполнял просьбу Дозире с нарочитым старанием.
Девушка часами одна бродила по саду и замку, лелея слабую надежду случайно увидеть Плевка. Иногда ощущала его присутствие, но оно было столь же нечетким и зыбким, как присутствие ветра или тишины в ее жизни.
Остальных жителей замка Плевок, напротив, изводил своим вездесущим присутствием. За каких-то пару дней забавный уродец превратился в бесенка. Он злонамеренно бил цветочные горшки и посуду, больно щипал любого, кто окажется рядом, плевался и сквернословил.
Прошел слух о том, что герцог надумал купить одноглазую карлицу. Карлиц в балаганах по округе было хоть пруд пруди. Но не нашлось одноглазой. Герцога заверили, что это можно легко исправить.
Оказалось, что Прус вознамерился устроить летом потешную свадьбу Плевка и одноглазой. Он видел похожую забаву в гостях у маркиза Жа;жа и не хотел отставать от моды.

               
* * *
Вечера становились одинокими. И какая-то неясная тревога проносилась по маленькой темной комнатке, словно сквозняк, в тот самый момент, когда Дозире меньше всего ждала каких-то событий.
Она зябко ежилась, накидывая на плечи старенькую выцветшую шаль. И ничего не оставалось, кроме как засветить уродливо оплывшую свечу и выложить на стол рукоделие. Портниха Йоха;нна иногда позволяла девушке забирать из старых господских сундуков ветхое тряпье, обрывки бус и пыльные мотки ниток. Все эти «сокровища» аккуратно завертывались в засаленную холстину. Дозире прятала «кладик» где-нибудь в комнате с тем, чтобы после достать его и с особой заботой разложить содержимое кулька на столе, наслаждаясь шуршанием ткани и тусклым блеском затертых бусин.

Экономя свечу, Дозире наскоро шила для своего сынишки неказистые и пестрые тряпичные игрушки. Безликие куколки возвращались в кулек из холстины, откуда некогда выкатились пуговицами и бусинами, выползли нитками и тряпичными узелками. У этих счастливых существ, созданных на радость еще не родившемуся человеку, уже появились имена. Король, Королева, Красавица, Мальчик, Пастушок и Солдатик были сшиты одними руками из одной и той же ткани, одинаково нелепые и недолговечные, но уже наделенные особой судьбою и нравом. Совсем, как люди.

               
* * *
Участь кукол была незавидна. Однажды, вернувшись с вечерней прогулки, Дозире застала их мертвыми. Растерзанные и обезображенные, разметанные по углам, они вновь превратились в тряпки и нитки. Король и Королева были казнены с особой жестокостью — их обезглавили. Все было липко, мерзко, оплевано и перевернуто вверх дном, так, словно здесь танцевала маленькая гадкая ведьма.
Это мог учинить только один человек на свете.
Дозире затрясло от отвращения и бессильной злобы. Она хотела куда-то бежать, кричать и терзать все, что попадется под руку. Однако внезапная дурнота мутной волною накрыла ее. Ощущая в спине и внизу живота нестерпимую боль, Дозире с глухим стоном опустилась на постель, и взъерошенная комната завертелась вокруг, и ожила, и завыла.

               
* * *
Небывало красивое утро. Ветер головокружительно высоко вскинул белые стяги облаков, приветствуя восходящее солнце. Оно было пронзительно чистым: без примеси жирного зноя и пыли. Таким, каким бывает только в первые минуты восхода.
Светило поднималось над горой, выходя из Больших Королевских Прудов. Стыдливо и робко, как юная нагая купальщица — смахивая с огненно-рыжих волос и горячих бедер налипшую ряску.
Небывало красивое утро. Оно настает повсеместно, не заботясь о том, наблюдает ли кто-то торжественный приход нового дня, или нет. Эта вечная мистерия жизни, сияющая роскошью света и совершенством нерукотворных декораций, не нуждается в зрителях.

Красавчик-Плевок никогда прежде не пропускал это утреннее таинство. Но сегодня все было иначе. Карлик сидел на полу в чулане и, как собака, зализывал те свежие раны, до которых способен был дотянуться. Вчера его наконец-то поймали и выпороли. Теперь он прятался здесь, словно затравленный зверек, и боялся высунуть нос наружу.
Карлик плакал и ненавидел. Это чувство было таким большим и свирепым, что почти не помещалось в его маленьком тщедушном тельце, распирало бока и легкие, грозясь разорвать изнутри.
Малыш с первых дней появления в замке стал предметом ненависти кухарок и прачек, полотеров и садовников. И не столько потому, что всех раздражали острые шутки, бессмысленные песенки и проказы шута-неудачника — в сущности, все его поступки были безобидными. Просто порой людям хочется задушить крохотную беззаботную птичку, которая весело пищит под окнами. Задушить только лишь из одной нелюбви ко всему непохожему на них.

В чулане было душно и темно. Но сквозь дверные щели и сюда проникал робкий солнечный свет. Лучик выхватывал из темноты заплывший синяком слезящийся глаз, кривую разбитую губу и желтоватое грязное плечо, запачканное кровью.
Исполинское солнце умеет быть маленьким. Умеет без стука входить в потайные комнаты через запертые двери. Находит замочные скважины, любые зазоры и трещинки, проникает повсюду и видит то, что не дано видеть другим.
Карлик долго сидел неподвижный и почти неживой, ощущая пустоту внутри себя. Затем, словно зацепившись за какую-то мимолетную мысль или идею, тихонько поднялся с пола.




































* * *
Ядвига приняла в руки мокрый живой комочек: «Мальчик».
Повитуха подняла его так, чтобы роженица могла видеть сына. Дозире улыбнулась устало, но нежно. «Вот-вот, — засуетилась Ядвига, — сейчас мы тебя омоем…» В тазу заплескалась вода. Бледная И;тка металась по комнате, не зная, чем помочь. Повитуха сварливо отстранила ее: «Не мешайся ты тут. От тебя одни хлопоты…»
«Итка, укутай мне ноги… Холодно», — еле слышно попросила роженица.
Прислужница исполнила просьбу даже с излишней старательностью, мысленно радуясь тому, что и для нее нашлось дело.
«Дайте… Дайте мне его…» — Дозире попыталась приподняться в постели, но тут же без сил упала на подушки.

«Сейчас подам, лежи смирно, — в голосе Ядвиги прорезалась какая-то особая грубоватая ласка. — Слаба еще, не вставай».
Она осторожно положила спеленутого мальчика на материнскую грудь: «Пусть вновь услышит стук твоего сердца…» — а сама осторожным жестом позвала к себе Итку.
Женщины отошли к окну, так, чтобы Дозире не могла их слышать.
«Она много крови теряет. Плохо. А я не знаю, что делать…» — Ядвига всплеснула руками.
«На все воля Божья…» — Итка закатила к бровям водянистые, почти бесцветные глаза.
«О чем вы там шепчетесь?» — голос Дозире звучал все слабее.
«Так, пустяки, красавица. Вздор. Ты бы вздремнула чуток…» — рот Ядвиги подрагивал. Она силилась улыбнуться.
— Я и правда устала… Возьмите Рамо;…
— Рамо?..
— Я буду называть его Рамо… Мне нравится это имя. Рамо…

«Лучше было бы назвать малыша в честь святого Ма;рко. Сегодня его день», — Итка не скрывала своей досады, качая головой и богобоязненно крестясь.
Роженица ничего не ответила: ее лицо сковала маска неподвижной бледности. Только неспокойные зрачки Дозире, два тлеющих крохотных зеленоватых уголька, подрагивали и метались по стенам и потолку, словно ловили бесплотную тень.
В час пополудни ее глаза остановились.
* * *
Плевок, боясь быть замеченным, осторожно приоткрыл дверь комнаты, в которой лежала роженица, и нерешительно заглянул в узенькую щель. Он увидел краешек кровати, смятые грязные простыни, худую, безвольно упавшую на них руку и тяжелые волны темно-каштановых спутанных кудрей, разметанных по подушкам.
За дверью раздался шорох, потом кашель и позвякивание. Тяжелые шаркающие шаги. Едва Плевок отскочил от двери и, словно ящерка, юркнул за пыльную штору, дверь с шумом распахнулась и оттуда грузно вывалилась Ядвига, исполнявшая роль повитухи. Она выносила окровавленный таз с мутной водой и замаранные полотенца. Вены на старухиных руках уродливо вздулись, а косынка сползла на плечи, обнажив серебристые редкие волосы.
Следом за Ядвигой, молча передвигавшей усталые ноги, выскочила, крестясь и причитая, сутулая Итка: «Помилуй нас… Помилуй… Грехи наши прости нам… Ох… Я побегу за кормилицей». Ее гнусавый голосок дрожал и ломался, так, словно прислужницу бил озноб.

Когда голоса и шаги женщин стихли, Плевок осмелел и поковылял к двери.
Комната неприятно поразила его беспорядком и запахом боли, до сих пор витавшим в воздухе. Дозире лежала недвижно. Ее плечи и лоб были белыми и от перенесенных страданий почти прозрачными, словно речные лилии. Карлик был рад ее видеть после долгой разлуки. Он опасливо осмотрелся и прислушался. Все было будто бы тихо. Плевок подошел к постели и взял Дозире за руку. Та была прохадной, словно вода родника, которой едва коснулись первые рассветные лучи.
Он улыбнулся и назвал ее по имени. Было так дико и странно, что она не ответила. Ее лицо не выражало обиды. Оно было неподвижным и прекрасным. Такой красотой наделяются лица людей, переживших большое страдание. Бескровные губы таили в своих уголках спокойствие и какое-то мимолетное чувство, не успевшее стать словом. Душа вышла из глаз, и они утратили свою живую глубину и движение.

Сморщенное желтое личико карлика напряженно скривилось. Он обхватил Дозире за плечи и попытался привести ее в чувство. Но все его нелепые, отчаянные попытки были тщетны.
Его грудь разорвал нечеловеческий крик, полный дикой тоски и злобы. Плевок упал и катался по полу, в кровь раздирая лицо ногтями. Агония играла им, точно соломенной куклой, кидала из стороны в сторону, душила его и била головой о каменные плиты.
Послышался слабый отчаянный писк. Карлик замер. Писк повторился. Плевок тревожно вскинул голову и с трудом поднялся на четвереньки, трясясь всем телом и всхлипывая. На столе, в углу комнаты, лежал небольшой тряпичный сверток. Он пищал и шевелился.
Ощущая предательскую дрожь в коленях, Плевок посмотрел на Дозире, потом опять — на сверток. Уродец не знал, что делать. Он только жалобно стонал и сжимал узловатые пальцы в кулаки, задыхаясь от злобы.
Что-то решив про себя, Красавчик-Плевок, наконец, решительно двинулся к свертку. Но тут же замер, снова оглянувшись на Дозире. Ее лицо оставалось таким же прекрасным и кротким, только под глазами уже легли глубокие тени.

Надрывный писк стал хрипловатым, уголки свертка топорщились в разные стороны. Плевок смотрел на ребенка и не мог причинить ему зла. Он хотел ненавидеть его за смерть Дозире, но не мог. Это беззащитное маленькое существо было единственной теплой живою ниточкой, которая связывала теперь Дозире с этим миром.
Аккуратно отодвинув уголок пеленки, карлик не без страха вспомнил злые слова Ядвиги. Но, к великой радости, он увидел милое малюсенькое розовое личико, сморщенное от плача.
Почувствовав чье-то теплое прикосновение, ребенок перестал ворочаться и немного притих. Карлик осторожно взял новорожденного на руки и прижал к своей слабой груди, со страхом и, невесть откуда взявшейся нежностью, ощущая под грубой тканью его хрупкое легкое тельце.
Горячие крупные слезы катились по впалым щекам Плевка и срывались на пол, на руки, в пеленки. Одна из них упала и коснулась детской щеки.
               
 
* * *
Плевок бежал так быстро, как мог, спешно ковыляя по коридорам. Он что-то шептал над ребенком и заботливо подтыкал разворачивающуюся ткань. У распахнутого окна, выходившего в сад, Красавчик остановился.
Там было тепло и влажно, так, как бывает только после майской грозы. Легкий ветерок разносил ароматы ириса и ландыша, шуршал в зелени, тревожил крылья задремавших бабочек и заставлял оконные ставни еле слышно поскрипывать. Кое-где с листвы срывались последние звонкие капли, мягко падая в траву или глухо барабаня по камню. Ласково и монотонно шумел далекий водопад. Птицы тонко звенели, проносясь в вышине.
«Ты слышишь? Слышишь тихую песню? Это замок поет… А сад ему вторит…» — Плевок доверительно шептал малышу, захлебываясь от невыносимой смеси горя и трепетной робкой радости.

«Пресвятая Дева!.. Вот он где! Поганый уродец, решил уничтожить дитя! Спрятался, гадюка… Думал, не найдем тебя!» — Ядвига и Итка на всех парусах неслись к двум людям, застывшим у окна.
«Простудишь младенца, поганец!» — повитуха выхватила кроху из рук испуганного карлика. Ребенок истошно закричал.
«Маленький, бедненький Ма;рко!.. Хочешь кушать, несчастный сиротка?! Сейчас отнесем тебя в руки кормилицы!..– закудахтала Итка. — А тебя, — голос прислужницы стал желчным, — тебя, никчемный урод, я сама, собственноручно выпорю!»

Пересыпая причитания и вздохи ругательствами, женщины скрылись из виду.
«Марко… — задумчиво протянул Красавчик-Плевок. — Сегодня день святого Марко».
Карлик сидел на полу, под окном, прижав к впалой груди кривые слабые ноги, и тихонечко плакал. Но сквозь слезы он слышал такую родную и еле различимую, приятно щемящую сердце песню, которую замок пел на ветру. И Плевку почему-то казалось, что Дозире тоже слышит ее и ликует, и поет так, словно сама стала частью этой песни.


Фентези. Философская мистика.
Река

 
 
Пробуждение первое

Крики перелетных птиц потонули в холодном мареве. Их отчаянные песни давно растаяли в небе, оставив над землей звенящую пустоту дней поздней осени.
Голый лес чернел причудливой древесной вязью, вставленный в тусклую серебряную раму пасмурного вечера. Корни деревьев спускались к воде и, сплетаясь, тонули во мраке. Каждая капля, упавшая в Реку с жухлого резного листа, разбегалась кругами по мерцающей глади, порождая недолгое мягкое эхо.
Река стояла на месте, и облака в ней не двигались. Она отражала лишь то, что окружало ее много столетий назад: вершину давно разрушившейся горы, причудливый изгиб крутобоких холмов, рельеф которых теперь изменился до неузнаваемости, густой синий лес, ныне поредевший, и нестареющее небо.
Меня в отражении не было.
Эта безымянная Река не любила людей. Не от того, что на то была ее воля, нет. Просто ей не было дела до нас. Потому что нас всех здесь действительно в каком-то смысле не было: то, что не живет вечно, по меркам Реки вовсе не живет. Люди приходят и уходят быстро, с разными лицами, разными судьбами. Скомканные, несутся они, словно листва, влекомая ветром времени.

Я люблю эту Реку. Люблю сидеть у воды и слушать шум ветра. Пройдут годы, но я снова приду сюда, чтобы увидеть в Реке вершину горы, чтобы тщетно искать неуловимые перемены в постоянстве воды.
Шум ветра… Единственный звук, который извечен. Он рождается где-то в горах, а, может, над просторами моря, о котором я так часто думаю. Он звенит в серебряных бубенцах, привязанных к ветке, он кротко шуршит травой, но вода под его дыханием остается неподвижной, словно матовое стекло.
Ветер пишет наши судьбы. Я знаю. Я отдаю в его руки то, что есть и то, что будет. Я из тех, кто уже давно не вопрошает, а только внемлет. Ветер сотворил этот мир. Не огонь, не вода, но ветер. И он унесет наши души, когда наступит срок. К горам… А, может, к морю, где мы прольемся дождем и растаем.
Дождь — это чья-то душа. Чья-то последняя песня. Слушай дождь…
Пробуждение второе

Говорят, что в водах Реки еще можно разглядеть склоненные над землей прекрасные лица древних богов.
Здесь быстро темнеет, и предчувствие близкого дождя не оставляет ни на минуту. Ощущение приближения того, что еще не свершилось, но вот-вот произойдет. Того, что неизбежно… Это уже не ожидание. Это нечто большее. Предчувствие может длиться вечно, но то, что грядет — неминуемо наступит.
Ветер теснит тучи к северу. Я ложусь на медного цвета траву и вижу бессчетные звезды. Лежу неподвижно, затаив дыхание, пока земная твердь не уплывет подо мной, и я не опрокинусь в прохладу созвездий.
Звезды! Искусные творения, застывшие брызги Реки, хрустальные соринки… Как ломок и тонок ваш свет! Призраком входит он в безмолвную темноту этой ночи.
Поднимаюсь с холодной, влажной травы и иду к водам Реки. Что отразит ее глубина?.. Я вижу в ней звезды, такие же ясные, чистые… Россыпи бессчетных созвездий, но их рисунок совсем иной. Они велики и могучи, отраженные некогда древние звезды. Как низко они нависали над землей, как причудлив и таинственен был их широкий узор многие тысячи лет назад…
Я поднимаю газа ввысь. Надо мной молодое небо. Юные созвездия.
А Река показала мне прошлое. Извивы древних звездных нитей. Время разорвало их, разметало сияющие бусины, чтобы затем сложить их в новом порядке. Но Река помнит все.
Вот в ее водах Сави;три: самая яркая, самая древняя в мире звезда. Семигранным алмазом дрожит она в речной глубине.
…Прилетит Савитри, обернувшись птицей, потушит пожары, унесет печали. На груди ее — синий камень, в волосах — отраженье ветра. Прилетит Савитри…

 
Пробуждение третье

Я ни разу не видел паромщика, пересекающего Реку в рассветном и вечернем тумане. Только беспрестанно рисовал его образ в своем сознании, когда приходил на косматый от молодого ельника обрыв. Те, кто видели паромщика, уходили на тот берег. Вместе с ним. Оставляя дом, семью, хозяйство. Навесгда растворялись в туманной дымке, как нити паутины в дожде. Паромщик протягивал случайным попутчикам руку, они ступали на плот. Бревна задумчиво поскрипывали, прибрежный песок хрустел на мелководье под напором весла. Кем был паромщик, и что творилось на противоположном берегу — не знал никто.

Иногда, в редкие ясные ночи, там теплился робкий огонек. Он поблескивал меж веток, неспешно скользя сквозь лес, в сторону гор, вниз по течению реки.
Этого места боялись, его проклинали. Считалось, что люди, пропавшие здесь, попросту умерли. Но я в это не верил. Я знал, что они продолжают жить. Там, на противоположном берегу. Может, это они жгут огонь, подавая всем, кто остался здесь, знак о том, что живы и помнят своих родных…

Отчего же они уплывали? Что происходит на том берегу?..
Я столько лет набирался храбрости, копил в себе мужество и ждал. Каждый вечер, стоя у кромки воды, ждал паромщика, чтобы уплыть вместе с ним. Но он не являлся. Уже много лет прошло с тех пор, как последний храбрец покинул южный край Реки. За это время сменилось пять человеческих поколений. Об уплывших забыли, сочтя их утонувшими. Страхи притупились, растворившись в легендах, покрылись налетом вымысла, чудесных фантазий и слухов. Так покрывается мягкими мхами и травами узловатая лесная коряга, так покрывается тиной и слизью острый прибрежный камень. Подобные истории люди любят слушать дождливым вечером, сидя дома у огня, но никто не верит рассказчику.
Я был в числе слушавших.

Помню свой мягкий, пахнувший рогожей и соломой запечный угол. Здесь я часто засыпал, выгоняя теплом холод и промозглость сырого ветра из своих костей. Со мною тогда часто грелся мохнатый кутяшонок, которого родила наша охотничья собака. Он беспрестанно возился у меня под боком, тыкаясь мокрым носом в солому и тряпки, и тяжело посапывал. Этот сап и возня убаюкивали меня. Они были частью тех привычных вечерних домашних звуков, которые наводняли дом. Вот скрипят половицы под тяжелыми отцовскими шагами, вот негромко позвякивают крынки и глухо гудят горшки, которыми повелевают материнские руки; изредка пролетают сонно жужжащие мухи, потрескивает огонь. И, конечно, дождь барабанит в стекла.
Из приглушенного вечернего разговора, из таинственного мирка соседней комнаты, ко мне проникал чей-то вкрадчивый голос. Не отцовский и не мамин, не голос деда. Иной.
Казалось, он мягко сочился сквозь стены, густой и сладкий, как патока, и окутывал мой полусонный слух. А, может, я выдумал этот голос, создал его из шепота водяных струек, из шороха соломы, из завывания ветра в печной трубе? Быть может, мне снились его неспешные переливы-перекаты? Кто знает…

Голос поведал легенду о студеной Реке, имя которой — Вечность. И о паромщике, что на том берегу чинит весла. Высокой, могучей тенью проносится он на плоту вдоль левого берега Реки. Он не ловит речную рыбу. Не слышен в лесу стук его топора. Чем живет и давно ли живет на Реке этот таинственный паромщик — неизвестно.
Нет нужды окликать его. Он никогда не обернется. Но в неизвестный час сам пересечет широкую воду и, если встретит на берегу одинокого путника, увезет его с собой.
Не пускайте своих детей на туманный берег. Запретите им смотреть на воду. Ваши дети станут старцами, старцы станут землей на погосте, а фигура длинноволосого, седого, но неизменно юного паромщика по-прежнему будет являться в тумане. Говорят, он вечен, как земля, как ветер и дождь. Как Река, которой он принадлежит.

«А откуда тебе знать, что он длинноволос и сед, но при этом еще и молод, если ты с ним не плавал?» — слышу сквозь дрему раскатистый бас отца.
— Верно. Кто плавал, тот уже ничего не поведает, ибо канул в туман. Но есть человек, который добрался с паромщиком до середины Реки и сумел вернуться.
«Врешь и не стыдишься», — голос отца рокотал насмешливо, но дружелюбно. Мать почему-то грустно и протяжно вздохнула.
— Не вру. Есть на белом свете такой единственный человек. Древняя-предревняя старуха. Сам я не встречался с ней, но видел ее убогое жилье, слыхивал о ее тяжелой доле. Она ворожея, не иначе. Ведь простой человек не может так долго жить. Говорят, уже больше века прячется она от людских глаз в своей обветшавшей хижине. Старуха смотрела в лицо самой Смерти, но Смерть отвернулась от нее!
Я уснул под этот чудесный рассказ, не в силах больше бороться с усталостью, и не слышал его концовку.

 
Пробуждение четвертое

Раннее пасмурное утро встречает меня серебром дождевых бусин, скатившихся с крыши на подоконник, холодком, сквозящим через щели в полу, глубоким отцовским храпом за стенкой и запахом крутого, душистого теста на сметане, которое месит моя мать.
С поры того самого утра пролетело много дней. Я вытянулся, окреп, из мальчика превратился в мужчину. Отец мой умер, мать состарилась. У меня подросла сестра. Но память о том, что поведал неизвестный гость, попросившийся к нам на ночлег, осталась со мной навсегда. Осталось ощущение тайны, колдовства, чуда. Ярчайшее впечатление детства. Наверное, еще тогда, в тот далекий вечер, я неосознанно решил стать частью этой легенды. Захотел прикоснуться к ней. Уплыть с паромщиком при первой же возможности.

Не могу объяснить, что влекло меня. Как может манить к себе холод, пронизывающий до костей ветер, липкий туман, неизвестность?.. Таинственный человек на плоту, зовущий в плавание без возврата, в тот мир, что, скорее всего, совсем не похож на наш. Или туда, где нет никакого мира, где смерть и неведение. Почем знать?
И вот сейчас, в сотый раз, с вершины песчаного обрыва, любуясь широтою воды и причудливой вязью леса, я вспомнил о ней. О старухе. Она могла бы поведать мне правду, рассказать о своем недолгом речном путешествии. Как знать, вдруг она все еще жива. Нужно только найти ее хижину.

Я бродил на много миль вверх и вниз по течению, обыскал каждый лесок, обогнул каждый камень, но не нашел никаких следов присутствия древней ворожеи. Я выбивался из сил, но с упрямством помешанного продолжал ходить знакомыми, мною же проложенными тропами, пока однажды не наткнулся на просевший скособоченный домик с гнилою крышей, который с трудом походил на жилье человека. Он сам словно вырос из-под земли, ведь я точно помню, что ходил этой поляной множество раз, но она всегда была пуста.
Хижинка походила на большое растрепанное воронье гнездо, от нее несло мхом и плесенью. Я обошел жилище с правой стороны и заметил небольшой оконный проем. Осторожно нагнулся и заглянул в него. В мое вспотевшее, распаренное долгой ходьбою лицо оттуда пахнуло холодом и сыростью болота. Я, было, отпрянул, но меня остановил хриплый оклик, донесшийся изнутри: «Входи!»
Я ощутил, как по спине ползет холодок, а пересохший язык прилипает к небу. Кажется, я нашел то, что искал; точнее, мне позволили найти это. Было немыслимо развернуться и уйти, поддавшись мимолетному страху. Поэтому я остался, чтобы до конца довести задуманное. Трухлявая дверь легко открылась вовнутрь. Я отметил эту странную особенность уже потом, когда вспоминал случившееся. Дело в том, что двери всех домов, какие строит наш народ, распахиваются наружу.

В глаза ударила кромешная темнота. «Входи!» — услышал я вновь. Согнувшись в три погибели, я вошел в низенький узкий проем. Запах болота, на удивление, отступил. Ему на смену пришел аромат полевых трав, что росли в округе повсеместно. Вскоре мои глаза немного привыкли к приглушенному освещению и я смог разглядеть очертания небольшой комнатки с низким потолком. В сумерках передо мною тускло поблескивали  пытливые глаза и так же неясно мерцали седые растрепанные косы. Слева от себя, в углу, я нащупал лавку. «Садись», — голос старухи звучал тихо и ровно. Я сел. «Он за тобой не приедет, — неожиданно сказала она после долгого тягостного молчания. — Он больше не берет попутчиков». Я понял, о ком она говорит, но не смел задавать вопросов.

«Я же вижу, ты сгораешь от любопытства. Тебе не терпится узнать, кто он и куда увозит людей. Ты хочешь понять, кто и как живет на том берегу. Должна огорчить тебя. Я ничего не знаю о паромщике, равно как и о том, куда он увозил людей и почему теперь перестал это делать. Я не видела северный берег вблизи, он был тогда укрыт густым туманом…» — старуха закашлялась.
— Я живу уже много лет, сынок. Давно не хочу жить, но живу. Я застряла между двух миров и судеб, как рыба между двух камней. Никто не знает моего имени, никто не помнит родства. Некому было искать меня.
Два серых уголька ее подслеповатых глаз уставились на меня. Я снова ощутил тревогу и, почему-то, жгучая тоска накрыла меня с головой.
«Некому, кроме тебя», — продолжила старуха, пожевав беззубым ртом. Кажется, она ухмыльнулась, но в то же мгновение ее лицо вновь сжалось в судороге сосредоточенности.
— Ты хочешь узнать мою историю. Ты ее услышишь. Но, однажды покинув мою хижину, больше никогда ее не найдешь. Я не хочу, чтобы меня тревожили. Пусть лучше вовсе забудут обо мне. Быть может… Быть может, он вернется… за мной…
Старуха наклонила седую трясущуюся голову и что-то пробормотала. Или всхлипнула. А после начала свой неспешный рассказ.
— Мне было шестнадцать лет, и было это очень давно. Боьше века минуло с тех пор. Наше поселение было большим и богатым. Мы рано вставали по утрам, до света, чтобы доить коров, кормить скотину, ставить тесто. Мы трудились, не разгибая спины, не покладая рук, до кровяных мозолей. Нам очень хотелось поддержать свое хозяйство, ведь мы были зажиточной семьей. Я – самая старшая из детей. У меня подрастали сестра и двое братьев. Младшему не было тогда и восьми. Я всегда поднимала их ни свет ни заря, хотя они и плакали. Матери требовалась наша помощь. Родительница болела и все реже вставала с постели, чтобы прибраться в доме или затопить печь. Отец торговал кожами в соседних селениях, и его часто подолгу не бывало дома. Я была уже взрослой девушкой, красивой. Но меня не спешили отдавать замуж. Держали при хозяйстве, пока старшему из моих братьев не исполнится хотя бы четырнадцать лет, а сестре — шестнадцать. Ни один мужчина, за исключением отца, не переступал порог нашего дома. Я ни с кем, кроме домашних, не общалась. И подруг не было. Да как-то все некогда это… Работы не впроворот. Иногда я завидовала семьям победнее. Они довольствовались меньшим. Не стремились нажить еще. Девушки ходили друг к другу в гости, пели песни, сидя на крыльце по вечерам. А я потихоньку плакала.

Старуха перевела дух. Задумчиво посмотрела в неровный дверной проем, за которым уже сгущались сумерки. Ее сухое лицо и расплетавшиеся серебряные косы постепенно тонули в темноте. Только глаза продолжали мутно поблескивать в неверном свете догоравшего дня. Она подняла лицо и устало помотала головой, словно сетуя на что-то. Затем продолжила.
— Все началось, когда отца не было дома. Мы не знали, как поступить. Мой самый младший брат пропал, пока мы косили в поле. Обычно я их всех держала на виду, глаз с них не спускала, а тут — заработалась, отвлеклась, пот застил глаза. Сначала я разозлилась. Думала, он прячется в высокой траве. Сидит на корточках. Мы все его дружно кликали, искали. Без толку. Как в воду канул, подумала я тогда. И не ошиблась. Мы бросили косьбу. Среднему брату я велела бежать домой, приглядеть за матерью. А мы с сестрой отправились на поиски. Сбились с ног. Искали его в лесу, в поле, в овраге, в селе. Каждого встречного спрашивали, не видел ли кто нашего русоволосого синеглазого мальчика. Никто не видел. Только один сельский чудак, нищий и юродивый, сказал нам, что видел, как брат мой спускался к Реке. Я не поверила. Всем нам еще с детства строго-настрого было запрещено спускаться к речной воде, пить ее, смотреть в нее. Почему запрещено — я толком сама не знала, да и не спрашивала. Родительский запрет был священен. Домой мы вернулись в сумерках, уставшие и отчаявшиеся. Мать была безутешна. А я во всем случившемся винила себя. Решили завтра чуть свет послать за отцом в один из поселков, где он тогда торговал.

В ту ночь я долго ворочалась. Сон отгоняла тревога. Наконец задремала. Сколько времени прошло с того часа, не знаю. Но вот слышу спросонья: скрипнула половица, и, вроде как, открылась входная дверь. Сначала подумала — снится. Потом — что отец приехал. Но разве мог он вернуться так быстро? А, может, воротился пропавший брат?! Столько нелепых мыслей пронеслось в голове! Я встала с постели, прислушалась. Мать тяжело дышала во сне. На печи, свернувшись клубком, словно кошка, дремала сестра. И тут мною овладела необъяснимая тревога. Я заглянула в комнатку, где всегда спали братья. Там было пусто! Смятая постель еще хранила тепло. Я наспех обулась, накинула на плечи шерстяной платок и потихоньку, стараясь никого не разбудить, скользнула за дверь. Сначала подумала, что брат решил сам отправиться на поиски. Еще вчера он был очень взволнован случившимся и то и дело порывался пойти к Реке.

В селе было тихо и безлюдно. Ставни домов были плотно закрыты. Жители спали. В такую рань даже петух не поет. Я осталась один на один со своим горем. Поборов страхи и сомнения, стремглав бросилась в сторону Реки. Пару раз мне померещилось, что я вижу русоволосую макушку брата, мелькающую то там, то сям, меж кустов и высоких трав. Я звала его, но в ответ слышала лишь шум пустого ветра. Наконец, добралась до берега. Тихой и спокойной была водная гладь. Мутный туман стелился над Рекой. Страх за брата пересилил все прочие страхи, и я спустилась вниз. Не помню, долго ли я бродила по мокрому песку, выкрикивая его имя, но вот, заметила следы быстрых босых ног. Они недолго шли вдоль берега, а потом уходили в воду…

Ветер донес до меня чей-то голос… Знакомый, но, в то же время, такой чужой и далекий… Сквозь поволоку тумана я увидела проступившие во мгле, отдаляющиеся силуэты. Узнала в одном из них брата. Он стоял на большом и широком плоту. Рядом с ним — незнакомец. Высокий седовласый мужчина, что правил длинным веслом. Да, паромщик был сед, а его волосы убраны в тугую длинную косицу, но старость не коснулась его лица. Брат улыбался, а паромщик смотрел на меня долго, пристально, пока не скрылись в тумане и плот, и те, кто были на нем. Я тогда каким-то чудом разглядела лицо паромщика. Пронзительно красивое, почти юное, с молочно-бледной кожей, с темными, причудливого разреза глазами, с непонятным, ускользающим от разума, выражением.
Какое-то колдовство сковало меня. Дыхание в груди на миг остановилось. Я глаз не могла отвести от паромщика, казалось, в тот миг совершенно забыв о брате. О братьях… Я поняла, что это он забрал их обоих.

Не помню, как добралась до дома. Все еще спали. Легла. Меня колотил озноб. И холод, и огонь гуляли в моем теле много дней. И все это время я будто спала тяжелым сном. И снилось мне одно и то же: берег, Река, туман, серебристая тень на плоту, лицо седовласого юноши. Оно преследовало, манило меня. Еще никого и никогда я не любила так сильно. Еще никого и никогда я прежде не любила. Но этот темный взгляд пленил меня.
Прошел мой телесный недуг, но душа продолжала гореть и холодеть. Ничто не могло исцелить меня. Отец вернулся. А братья — нет.
Я-то знала, где они, но никому не смела рассказать. Как и прежде, работала по хозяйству, не щадя себя, даже с удвоенной силой, но неизменно вспоминала облик прекрасного паромщика. И вот уже его суровые черты казались мне ласковыми, бездонные холодные глаза — улыбчивыми. Ни работа, ни сон не могли отрезвить меня. Дело двигалось к развязке…

За стенами лачуги немым стражем стояла глубокая ночь, лицо рассказчицы давно уже нельзя было разглядеть. Только усталый шелестящий голос напоминал о ее присутствии. А я совершенно забыл о времени, о себе, о том, что творится во всем остальном мире. Наверное, так же обо всем много лет назад забыла и она, полюбив мимолетную тень. Мои ноги словно приросли к полу, и весь я был — слух и внимание. Мне не терпелось узнать финал этой страшной и красивой истории.

— То утро ничем не отличалось от других. Я легла поздно, просто валилась с ног, но усталость мне не помогла. Заснуть так и не удалось. За дни этой внутренней страшной пытки я очень исхудала, осунулась и стала стремительно терять свою красоту. Родители испугались и решили, пока не поздно, выгодно выдать меня замуж. Я знала об этом, но мне было все равно. Я стремилась только к своему таинственному избраннику.
Так вот, утро было сырое и тихое. Я поднялась, потихоньку оделась и вышла из дома. Мне было, почему-то, совсем не страшно. Не боялась отцовской погони, наказания, позора, даже смерти не боялась. Шла к Реке неспешно, ведь меня не покидала уверенность, что паромщик ждет меня там.
Ветер укутывал берега в клочья белесого тумана, трепал мои спутанные, второпях не заплетенные в косу волосы. В завесе марева появилась брешь, и в разрыве молочной пелены я увидела паромщика. Плот бесшумно и быстро пересек Реку и остановился недалеко от берега. Я ступила в воду и пошла вперед, с каждым шагом погружаясь все глубже и глубже, в объятия ледяной безмятежности. Наконец, седовласый юноша подал мне руку и помог взобраться на плот. Не проронил ни слова. Посмотрел на меня. Все так же, как тогда: долго, пристально. Паромщик заработал веслом. Я успела разглядеть черное одеяние и широкополый плащ, вышитый серебряными нитями. Густые лунного сияния волосы мягко обрамляли его прекрасное лицо. Я думала, что он заговорит со мною, но он молчал. Отвернувшись, паромщик сосредоточенно смотрел вдаль, на противоположный берег, умело направляя туда плот. На сердце у меня стало жутко. И тогда я воскликнула, задыхаясь от холода и страха: «Я хочу вечно плавать с тобой по этой вечной Реке! Ты забрал моих братьев, но я не могу осуждать тебя, потому что люблю!»

На эту сбивчивую речь он обернулся и… рассмеялся. Это почему-то испугало меня сильнее всего. Он засмеялся легко и радостно, как смеются живые люди, хотя его мраморно-бледного лица так и не коснулся румянец. Но предо мною был не колдун, не каменный идол, во власть которого я безрассудно хотела отдаться. Это был почти человек. Это было непостижимое существо, возможно, живущее по другим законам, в ином месте и времени.
«Ты не можешь плавать со мной, — уверенно ответил он. — И не можешь любить меня. Ты — смертный человек, который последовал зову сердца и отправился вслед за своими братьями на тот берег, где есть то, о чем ты узнаешь, лишь только ступив на него».
Мое горло сдавила судорога.
«Посмотри на меня, — паромщик приблизил ко мне свое лицо. — Время обходит меня стороной, оно не касается меня, потому что я служу ему. Как Река, протекает оно неспешно, омывая мой плот. Если кто-то протянет мне руку, я смогу выхватить его из потока привычного ему времени и взять ненадолго в попутчики».

Я нашла в себе силы вымолвить: «Тогда верни мне братьев». По моим щекам бежали крупные слезы, голос мой прозвучал еле слышно, сдавленно.
Паромщик грустно улыбнулся: «Они не вернутся. С того берега нет возврата». Внезапно я вышла из оцепенения. Оглянулась вокруг. Южный берег, от которого мы отплыли, где осталась вся моя прошлая жизнь и мой дом, почти уже не был различим, марево поглотило его. Северный берег был тоже далек. Мы медленно пересекали середину Реки.
«Тогда отвези меня обратно!» — я совсем потеряла рассудок от горя и страха и вцепилась в весло. Он настойчиво оттолкнул меня: «Поздно». В последний раз я увидела пронзительную черную молнию его взгляда. И оказалась в воде. Сама не знаю, как. Кажется, прыгнула. Подо мной расступилась бездонная ледяная глубина, потянули ко дну бесформенные сизые тени, но каким-то чудом я выплыла. Холодный, тяжелый от влаги воздух обжег мои легкие…

Было видно, что эти воспоминания причиняют старухе боль. В минутном молчании, в темноте что-то потихоньку шуршало. Это рассказчица еле слышно перебирала складки ветхой одежды своими узловатыми твердыми пальцами.

«Не помню, как добралась до родного берега, — выдохнула она наконец. — И чудо, что добралась… Мне не было дороги назад. Я потеряла все: дом, семью, свою судьбу. Я променяла их на пару черных глаз… Стала заложницей междумирья. Когда ты между двух берегов — слишком поздно. Нельзя один и тот же выбор сделать дважды.
До сих пор люблю паромщика… и тоскую. Хоть он и причинил мне столько зла. Там, за Рекой, творится и по сей день что-то непостижимое. Но эту тайну можно познать, только став ее частью. Уверена в одном: это он дал мне такую долгую жизнь, нечеловечески долгую. Он поделился со мной своей вечностью, подарил мне ее крупицу. Я знаю, что умру. Но когда — не ведаю. Устала ждать. А ты …уходи. И ищи свою долю. Не тревожь Реку, не стой на обрыве. Он за тобой не приедет, он больше не берет попутчиков».
Старуха замолчала.
  Потом нехотя добавила: «Не пытайся завладеть силой, к которой не готов. Не пытайся получить славу, которой не достоин. Не задавай вопросов, если не готов постичь смысла ответов».
;
Dark фентези. Приключенческий рассказ
Гальме;ны
 
 
* * *
Оживленный разговор неожиданно оборвался.
В дверном проеме возник весьма недурно одетый, худощавый, среднего роста мужчина, на вид лет двадцати с небольшим. Он окинул присутствующих гордым уверенным взглядом и смело шагнул за порог, но споткнулся и едва не расквасил нос.
За столом послышались сдавленные смешки. Кто-то икнул. Несколько пар глаз и единственный глаз старика Гуазо; уставились на незнакомца с насмешливым интересом. Мужчина поднялся, потирая ушибленное колено; приятное благородное лицо заливала обильная краска стыда и негодования. По-детски большие, широко посаженные глаза выражали боль и досаду.
Какое-то время неловкое молчание нарушал лишь храп Жу;лио — огромного толстого мужика, который спал на соломе, в углу.
«Чего тебе?» — наконец хриплым басом сказал Гюста;в, выпятив в сторону непрошенного гостя свой безразмерный пивной живот.
«Я… Ищу ночлег и пищу», — с достоинством ответил мужчина, едва оправившись от конфуза.
«А сам-то ты кто?» — нелюбезно уточнил Гюстав.
— Шевалье Фрустье;. Рыцарь ордена Красного Льва.
Лицо толстяка-трактирщика перекосило. Сам он крупно затрясся от хохота: «Ишь ты, швальё!» Все прочие, сидевшие за столом и до сего момента молчавшие, вслед за ним покатились со смеху: «Швали у нас хватает! Но и для тебя найдется местечко!»
Разбуженный Жулио шумно заворочался. Затем крепко выругался, плюнул на пол, повернулся на правый бок и вскоре снова захрапел.
Гюстав долго пытался вымолвить еще хоть слово, настолько необоримым был приступ смеха. Наконец трактирщик сказал сиплым басом: «Какая честь для нас, господин дворянин! Хэ-хэ! Если ты — благородный рыцарь, то я тогда — королева-мать!» Он был так доволен своей шуткой, что снова поддался утробному хохоту.
«Ага! — ввернул словечко кто-то из присутствующих. — Небось, очередной врунишка! Ограбил на дороге какого-нибудь богача-ротозея, прикарманил его одежду, а теперь строит из себя! Благородные здесь не ходят!»
Франсуа; Фрустье, в молчании наблюдавший эту унизительную сцену, счел препирательства с чернью ниже своего достоинства. Он гордо сверкнул глазами и стремительно направился к выходу, опять чуть было не споткнувшись о высокий корявый порог. Новый взрыв хохота полетел рыцарю вдогонку.
Взбешенный и униженный, Фрустье был уже на крыльце, когда заслышал окрик и обернулся. Замешкался. На дворе сгущались непроглядные сумерки, на восточном краю неба занималась непогода. Рыцарь сбился с дороги и не знал, где найти ночлег и ужин. Гордость или желудок — перед ним стоял непростой нравственный выбор. Неизвестно, как поступил бы наш рыцарь, но случай сам подсказал ему решение: в дверях появился стройный, изящный юноша, совсем еще мальчик, закутанный в широкополый серый плащ. Его лицо скрывал большой мешковатый капюшон, тень от которого была настолько глубокой, что можно было рассмотреть лишь кончик подбородка — округлый, белый, без единого намека на бороду. «Совсем юнец», — подумалось Фрустье, и досада в его душе смешалась с недоумением. Этого юношу он давеча почему-то не приметил среди присутствовавших.
Мальчик сделал шаг навстречу и взял шевалье за руку. Тот не воспротивился и, к собственному удивлению, не ощутил ни малейшего отвращения.
«Простите, сударь. Они дураки и пьянчуги. Все до единого. Но среди них есть и вполне дружелюбные люди. Я считаю их родными братьями, — юноша говорил внятно и неспешно, хотя и несколько взволнованно. — О, они устыдятся своего поступка, вот увидите! А если вы подарите каждому из них по серебряной монете, скорее всего, даже принесут извинения. Теперь вернемся, прошу вас!»
Сам не зная почему, Фрустье был тронут искренностью и безыскусностью слов этого мальчишки. Рыцарь даже слегка улыбнулся при метком замечании о монетах, а еще от того, что мальчик, видимо, стесняясь своего еще слишком звонкого, детского голоска, пытался нарочно басить, подражая взрослому мужчине. Выходило забавно.
Фрустье утвердительно кивнул, стараясь смастерить на лице выражение достоинства и снисходительного дружелюбия. Однако вышла лишь очередная невольная улыбка. Вся злость и досада мигом улетучились.
«Так пойдемте…» — юноша сжал в своих слабых и тонких пальцах широкую ладонь рыцаря.
— Постой! Как твое имя, мальчик?
— Луи;.
Франсуа на миг показалось, что голосок парламентера чуть дрогнул, словно от смеха. Но шевалье не придал этому пустяку значения.
— Сколько тебе лет, Луи?
— Зимой исполнилось шестнадцать.
Переговорив подобным образом, они вошли.
За столом хохот уже умолк. Некоторые сидели даже смирно, попивая пиво или ковыряя ложками в мисках. Жулио больше не храпел — видимо, из почтения. Душная и плохо освещенная комната, наводненная красными потными рожами, сияла от натужных улыбок. От Гюстава исходил особый «блеск». Толстяк привстал, выкорчевал из-под стола довольно корявый громоздкий стул и любезно пригласил гостя: «Присаживай… тесь». Прочие молча ждали, глядя во все глаза, что же будет дальше.
Фрустье не стал возражать и ломаться. Ему вдруг стало решительно наплевать на недавний казус.
«Чудной ты, конечно! Но… Если ты по нраву Луи, то и нам по нраву, — с усмешкой пробасил Гюстав. — К делу, крепыш! А ну, сознавайся — кто таков?!»
Голос трактирщика изменился: в нем еще проскакивали нотки недавнего грубого пренебрежения, но насмешка и строгость были явно уже напускные.
«Повторяю… (рыцарь сделал многозначительную торжественную паузу) Я — шевалье Фрустье», — он говорил уже без смущения и словно совсем не Гюставу, а в пустоту, то и дело поглядывая на Луи, что сидел в дальнем углу стола, перед непочатой кружкой пива, внимательно следя за разговором.
«Ты смотри-ка, упирается!» — крякнул какой-то лохматый мужик с бородою, похожей на мочало. Гюстав прервал его раздраженным и грубым жестом: дескать, помалкивай.
— Мдэ-э… По тебе и не скажешь… Шевалье, да без коня, в такой зад… Ой, пардон, в таких складках местности очутился! Хэ! — трактирщик высоко поднял кружку и обвел взглядом присутствующих. — Вот я ведь, друзья, сидючи в этом паршивом клоповнике, мог ли мечтать, что однажды ко мне самолично заявится дворянин, к тому же еще и рыцарь, и будет со мной пиво пить. Да-да! Будет! Ну-ка, не откажись… тесь. Тьфу ты, не умею я соблюдать светский этикет, хоть ты тресни! Так что пора перейти на «ты», ведь мы знакомы уже целых пятнадцать минут!
Хмель, наконец, совсем одолел Гюстава: тот начинал заговариваться и еле ворочал языком. Однако сумел повелительно крикнуть: «Жена! Пива гостю… и телятины! Да хлеба, Жанна! Слышишь, чертовка?! Хлеба!»
Вскоре в комнату явилась пышнотелая, неопрятно одетая, но вполне еще миловидная молодая женщина, однако, уже (как целомудренно выразился бы наш робкий рыцарь) порядком зацелованная. В белых и пухлых, как подошедшая опара, руках она несла поднос с нехитрым ужином.
Как только перед Фрустье очутилась эта, пускай и грубая, пища, он ощутил нестерпимый голод и вспомнил, что ничего не ел с самого утра. Жанна, плавно поведя плечами, наклонилась над простой глиняной кружкой, и налила туда ядреное шипучее пиво, которое пеной так и лезло за края. При этом женщина томным и сладким взглядом впилась в симпатичного Франсуа и слегка закусила свою румяную нижнюю губу. Рыцарь не заметил намеков. Он был поглощен процессом еды; точнее, сам поглощал еду с изрядным аппетитом, однако, не роняя при этом дворянского достоинства: жевал тщательно и пил умеренно.
«Ну, чего раздалась во всю ширь, корова?!» — то ли страстно, то ли гневно прикрикнул на застывшую подле гостя жену совсем захмелевший Гюстав. Впрочем, тут же, с самым игривым видом, принялся щипать толстушку, вконец ее раздосадовав и заставив ретироваться.
«Постели ему соломы на чердаке! Слышишь, бестия?! А сама — марш с чердака, слышишь? Я тебя знаю, чертовка! Я тебя задушу, слышишь?!» — бросил он ей вдогонку.
Фрустье утолил свой голод и в эту минуту уже начинал тяготиться обществом пьяных бродяг. Только фигура молчаливого Луи немного успокаивала его. По мнению рыцаря, юноша воплощал собой остатки воспитанности и здравого смысла, почти уже вовсе угасшие в этом кошмарном вертепе. Мальчишка подал голос, словно угадав желания гостя: «Довольно, братья! (При слове «братья» Франсуа передернуло) Мы достаточно выпили и славно погуляли сегодня! Господину шевалье и всем нам нужен сейчас покой и крепкий сон. Оставим разговоры до утра!»
Юноша ловко и почти бесшумно поднялся (у него была отличная осанка!) и жестом указал на дверь, видимо, ведущую в другие комнаты. Никто не перечил юнцу: пьяные мужики стали грузно подниматься, ворочая стол. Фрустье изумился тому, какое удивительное влияние имеет этот слабый и тихий юноша, совсем еще ребенок, на скопище неотесанных, грубых забулдыг. Должно быть, здесь кроется какая-то тайна. Рыцарь сам загадал себе эту загадку и с той минуты решительно не мог успокоиться. Личность Луи все больше захватывала его жадное до интриг и приключений воображение.
Погруженный в раздумья, шевалье машинально выложил на стол монету, считая долгом чести заплатить за ужин. При виде серебряного достоинством в ливр, глаза всех присутствующих (даже глаз старика Гуазо) заметно прояснились и округлились, а Гюстав даже почти протрезвел. Толстяк действительно принимал своего гостя за проходимца или сумасшедшего, но никак не за дворянина! Бродяги явно подобрели и смотрели на Фрустье уже заинтересованно.
«Благодарю, спасибо… — забормотал, глупо ухмыляясь, Гюстав и ловко спрятал монету в карман. — Может, не желаете на чердаке?.. Дык я повелю постелить Вам в хорошей комнате… Я…»
«Нет, не тревожьтесь, — сухо ответил Фрустье. — Вот, передайте Жанне десять су. Мне понравилось поданное кушанье. Буду рад, если утром оно снова окажется на столе…»
Глаза Гюстава загорелись.
— Господин Фру-Фру…
— Фрустье, — деликатно напомнил гость.
— Ах, да… Я запомню. Если Вам приглянулась моя жена… Это не удивительно. Я с радостью уступлю ее вам… ненадолго. Я не ревнив.
Глаза рыцаря чуть не лопнули от праведного гнева, а губа благородно затряслась: «Да как… Да как вы смеете… предлагать мне подобное! За кого вы меня принимаете?! Перед вами рыцарь, дворянин! Как вы смеете торговать женщиной?! Тем более, она ваша жена!..»
Гюстав ничуть не смутился: «Ну нет, так нет. Было бы предложено. Понимаю, господин рыцарь… простите за оскорбительное предложение. Она не чета вам, конечно. Стара уже (двадцать семь лет!) Неказиста, — в голосе толстяка появились жалобные нотки. — Жена. Сознаюсь, что жена, но… сладу с ней нет».
Гюстав потупил свой мутный взор и поплелся, пошатываясь, прочь из комнаты. Через пару минут где-то за стенкой раздался визгливый женский крик, брань, звуки пощечин и ломающейся мебели.
«Опять сцепились», — плюнул Гуазо и тоже пошел восвояси.
Только сейчас Фрустье заметил, что Луи давно уже нет в комнате. Он выскользнул незаметно, как тень. Утомленный и вконец разбитый, шевалье, завладев огарком бесхозной свечи и затеплив его, отправился спать на чердак, разведав дорогу туда методом проб и ошибок. Тяжело ступая по ветхой лестнице, рыцарь думал о Луи, стараясь настроить мысли на хороший лад.
— Луи положительно добр и мил. О нет, не может быть иначе! Он еще не увяз в трясине разврата и пьянства… Какими путями судьба забросила бедного ребенка в эти глухие места, заставила делить хлеб и кров с непотребными людьми? Тайна… Я должен ее разгадать. Почему он прячет лицо?.. Пресвятая Дева, что, если его изувечили эти мерзавцы?! Как кротко и трогательно он говорил со мной… Я просто обязан принять участие в его несчастной судьбе! Из Луи вполне мог бы получиться отличный оруженосец…
Не додумав свою благородную мысль до конца, Фрустье задул свечу и рухнул на ворох душистой и мягкой соломы, моментально отдавшись во власть Морфея.
               
 
* * *
Первой мыслью Франсуа при пробуждении была недодуманная накануне – о горькой участи Луи и о необходимости протянуть юноше руку помощи. Посмаковав эту привлекательную своим благородством и авантюрностью идею, дворянин сладко потянулся и сел на соломе. Он хорошо выспался  вопреки обстановке, лишенной комфорта: усталость и плотный ужин сделали свое дело. Франсуа заключил, что нужно привыкать к мелким недоразумениям и неудобствам, если уж встал на путь рыцарства.
Как бы грубо и просто, как бы непривычно все ни казалось ему в эти месяцы путешествий, он был весьма доволен собой. Фрустье не мог не гордиться своими успехами: он вырабатывал в себе неприхотливость и суровую уравновешенность воина. Вот уже пятый месяц, как он не едал ничего изысканнее грубо сваренного мяса без соли и черствого хлеба, не пил ничего вкуснее козьего молока или дурного, отдающего киселью, вина; не спал на хорошей постели, не холил свое лицо и волосы. С месяц назад рыцарь совсем перестал бриться. Женщин не видел полгода и был вполне счастлив, поскольку по натуре своей был на редкость неуклюж в сердечных делах, в силу излишней романтичности и склонности к идеализации предмета своей любви.
Шевалье и не подозревал, что дама сердца способна зевать, когда скучно, сморкаться при простуде, а то и чего похуже! Нет, для него подобная мысль была бы смертельна. Уж лучше нож в сердце! Можно себе представить, как прозаична и возмутительна была для него симпатия толстушки Жанны. Хотя, нужно признаться, что о госпоже Патри;сии, ради которой, собственно, он и отправился на поиски подвигов и славных приключений, Франсуа незаметно для себя самого и думать забыл.
Он зябко передернул плечами, ощутив холодок утреннего сквозняка, сочившегося в бесчисленные чердачные щели. Выбрав из своих длинных и спутанных волос соломины и стряхнув труху с платья, Фрустье поднялся для нового дня вполне свежим и прибывал в хорошем расположении духа.
«Неплохое приключение», — думал он не без удовольствия, спускаясь вниз по скрипучей лестнице. В коридоре рыцарь встретил хромого нечесаного мальчика, у которого не было возраста. Так случается, если на юные еще черты наложить все пороки зрелости. Возможно, ему было одиннадцать, а, возможно, и четырнадцать. Он нес тяжелую бадью с каким-то вонючим варевом и бубнил себе под нос гадкие ругательства. Завидев Фрустье, мальчик остановился, слегка присел на кривых ногах и, выгнув колесом худую спину, поставил бадью подле себя.
«Доброе утро, мсье! — сказал он, с лукавым прищуром глядя на рыцаря. — Хорошо ли спали?»
— Спасибо, неплохо. Как твое имя?
— Жильбе;р, мсье.
— Послушай-ка, Жильбер… Где тут у вас можно умыться?
— Умыться?..
Жильбер протяжно повторил это слово — так, будто оно очень редко приходило ему в голову.
— Это можно сделать на дворе, мсье. Следуйте за мной, я как раз туда направляюсь. Свиньям нужно дать помои.
С этими словами мальчишка вновь присел, напряг сутулую спину и, крякнув, поднял бадью. Затем, слегка пошатываясь, посеменил вперед, припадая на левую ногу. Франсуа пошел следом за ним.
Мальчик повернулся, толкнул задом дверь, ведущую во внутренний двор, и вынес кастрюлю на крыльцо. На дворе было просторно и сухо. Всюду валялась жухлая солома, внизу, под крыльцом — какие-то тряпки. Воздух был еще свеж и прозрачен, как случается только ранним утром в сельской глуши.
Франсуа задержался на крыльце и, уткнув руки в боки, с блаженством вдохнул весенний воздух. В сознании сами собой стали возникать и слагаться в стихи прелестные строки: «О, девственно чистое раннее утро! Ласкающий душу листвы аромат…»
Резкий и острый запах навоза, принесенный порывом ветра, оскорбил благородное обоняние рыцаря. Стихотворные строки поблекли и умерли, не достигнув своего расцвета. Не скрывая досады, Фрустье широкими уверенными шагами сошел с крыльца. Где-то поблизости хрюкали свиньи. У ног Франсуа пробежала жирная рябая курица, недоверчиво кося на незнакомца свой желтый глаз.
Сельская жизнь постепенно пробуждалась. Двор наполнялся шумами и едкими запахами. Поэтическое, ласковое утро таяло с каждой минутой.
Потный чумазый Жильбер вышел из развалины сарая, на ходу играя опорожненной бадьей. «Хорошие свиньи», — осклабился он. Но Фрустье не разделил его восхищения.
— Умываться пожалуйте сюда.
У колодца стояла деревянная, чуть подгнившая, бочка с водой.
«А вон там, — Жильбер указал худым грязным пальцем в дальний угол двора, уродливо огороженный досками,  — можно справить нужду. Пожалуйста, пользуйтесь. Все для ваших удовольствий».
Было видно, что мальчик кривляется, говоря учтивости. Его забавляла роль гида при благородном госте. Франсуа заметил это и нахмурился. С каждой минутой приподнятое светлое настроение все быстрее улетучивалось. Рыцарь склонился над бочкой. В воде плавала пара дохлых мух, на стенках зеленела жирная слизь. Фрустье поморщился. Жильбер не уходил и стоял неподалеку, не скрывая своей наглой ухмылки. Шевалье раздраженно махнул рукой: «Принеси полотенце. Чистые полотенца, надеюсь, есть?!»
— Есть, мсье. И даже довольно чистые.
Мальчишка лениво поплелся к двери, нарочно выказывая гостю свою нерасторопность.
На качнувшейся водной глади Фрустье увидел свое отражение. Он тут же разбил его на сотни кругов, брезгливо выплеснув ладонью мух и соломины, засорявшие воду. Она была ледяная. Рыцарь умылся и прополоскал рот не без отвращения.
Жильбер возвращался с полотенцем.
«Вот, — он протянул кусок ткани, — Самое чистое, что нашлось в доме. Жанна все перерыла».
Немного помолчав, мальчуган прибавил: «Вы ей очень нравитесь», — и подмигнул.
Фрустье передернуло.
«Полно, Жильбер. Глупости», — насухо вытерев лицо и руки, Франсуа вернул полотенце. «Вовсе нет, мсье, — продолжал мальчишка, ничуть не смущаясь, — вчера они с отцом вновь подрались. Из-за вас она стала злая как ведьма (Жильбер сказал это почти шепотом). Она и так не подарок, а теперь совсем… взбесилась». Фрустье старался сделать вид, что не понимает, о чем идет речь, и мечтал об одном — поскорее замять этот неловкий разговор.
— Ты, верно, напутал что-то… Мужу и жене драться — это дикость. Ты бы мог поуважительнее отзываться о своих родителях!
— Гюстав мне отец, а вот Жанна — мачеха. Мать умерла давно. А с этой отец не повенчан. Они просто любовники. Это ее трактир. Отец тут не хозяин. Но держит себя, как хозяин.
Рыцарь скривился. Но тут же его лицо озарила какая-то новая мысль.
— Ладно, это ясно. Но… послушай-ка… Этот мальчик, Луи…
«Про него говорить не надо бы…» — с неохотой ответил Жильбер.
«Отчего?! Почему нет?» — оживился Фрустье.
«Он… не наш. Не здешний… — промычал Жильбер, ковыряя в носу, — Он сирота. Может быть, отпрыск знатных родителей… Или же… прохвост, каких еще поискать. Но это не ваше дело, в любом случае!» Последние слова были сказаны резко. Не дожидаясь нового вопроса, Жильбер торопливо поковылял прочь. Всем своим видом он показывал, что у него сегодня куча неотложных дел по хозяйству и ему некогда чесать языком.
«А-а… вот ты где, негодный мальчишка! А ну, марш, за работу!» — на крыльцо вышла полногрудая Жанна. По ее пухлой щеке был разлит большой лиловый, как слива, синяк. Увидев Фрустье, она густо покраснела и поспешно отвернулась, неловко прикрывая синяк ладонью: «Шли бы вы лучше завтракать, мсье».
Рыцарь вздохнул с облегчением, когда грузная фигура Жанны скрылась за дверью.
               
* * *
В столовой сегодня было гораздо чище, чем накануне. Гнилую солому из угла вынесли. Жулио, мертвецки пьяного вчера, тоже нигде не было видно. Заспанный и помятый Гюстав молча сидел над кружкой, одною рукой подпирая расцарапанную щеку, а другой додавливая муху, упавшую в разлитое по столу пиво. Услышав шаги, он поднял голову и просиял: жирные от жарко;го губы расплылись в приветливой улыбке.
— Доброе утро, маркиз!
— Я шевалье. Но давайте обойдемся без титулов. Доброго утра.
— Вот похмелюсь и воскресну для жизни, для этого чудесного дня!
Гюстав хотел рассмеяться, но вместо этого только поперхнулся пивом.
Фрустье принялся за завтрак, стараясь не обращать внимание на неотесанного пьянчужку. Жареная телятина, хлеб, мягкий сыр с острым запахом, масло — все было свежим и вкусным.
— Гюстав, я хотел бы попросить вас и ваших (Фрустье замешкался, подыскивая подходящее слово) … товарищей об одной услуге.
«Чего?» — рассеянно промычал толстяк.
— Разумеется, за достойное вознаграждение…
— Я весь внимание.
Гюстав сдвинул брови, пытаясь напустить на себя деловой и серьезный вид.
 — Чем могу услужить благородному господину?
— Я бы хотел с вашей помощью отыскать моего слугу… Под его опекой остались лошади и мои вещи…
«Хорошо, что кошелек ты всегда носишь при себе!» — Гюстав хрипло рассмеялся, но, не увидев на лице рыцаря одобрения, осекся.
«Не спорю, это меня очень выручило, — терпеливо продолжил разъяснения Фрустье. — Ну так что, вы мне поможете?»
— Ладно… Завтра, чуть свет, мы отправимся на поиски его костей.
— Чьих костей?..
— Костей твоего слуги, разумеется.
— ?…
«Волки! — Гюстав не скрывал свое злорадство, — В наших лесах заправляют волки, господин шевалье. Думаю, коней постигла та же горькая участь… Хотя, возможен еще один расклад: и коней, и слугу твоего уже прибрали к рукам местные разбойники. В здешних лесах их пруд пруди. Удивляюсь, как ты только цел остался!»
— …
«О! Есть еще третий расклад: слуга прихватил твои вещички и копытных заодно, да дал отсюда деру. Если так, его теперь сам леший не сыщет! А как ты, позволь спросить, умудрился потерять слугу и лошадь, да забрести в наши глухие места?» — Гюстав лукаво прищурился.
Франсуа был обескуражен и огорчен недавним замечанием трактирщика, потому отвечал несколько сбивчиво: «Самым нелепейшим образом… Спешился, приказал Жю;лю присмотреть за лошадью и скарбом, а сам отошел на минуту — другую, в кусты…»
«В кусты? За какой, интересно, надобностью?» — Гюстав осклабился. Он входил во вкус: ему нравилось потешаться над сентиментальным аристократом.
Прекрасное лицо рыцаря залила густая краска гнева и стыдливости: «Возмутительный вопрос! Оставим эту деликатную тему в стороне…»
«Пошел помочиться — и заблудился! — Гюстав покатился со смеху, демонстрируя гостю свои гнилые зубы; его второй подбородок неудержимо трясся, а лицо стало багровым, словно вареный рак, — Жанна, пышка моя! Ты слышишь? Заблудился в кустах! Святой Денис! Ох-ох, я сейчас лопну!»
На долю Франсуа еще никогда не выпадало такого унижения. Он вскочил и, вне себя от ярости, ударил кулаком по столу. Этот грубый жест возмущения возымел действие: Гюстав замолчал, но видно было, с каким усилием он подавляет хохот. Оба собеседника были готовы вцепиться друг другу в горло, но первый из них памятовал о неразгаданной тайне Луи, а второй — о туго набитом кошельке и изящном кинжале, покоившемся в добротных ножнах на поясе рыцаря.
— Ох… прости меня, господин! Я тебе очень сочувствую! Видимо, твой Жюль оказался редкостным прохвостом. Теперь мне думается, что волки ему не грозят. Я просто уверен: этому подлецу удалось тебя обчистить самым изящным образом… Хэ-хэ!.. Прости… те… Таков уж этот лес: всяк, кто в него попадает, становится на тропу поиска легкой наживы.
У Фрустье голова пошла кругом. Рыцарь тяжело вздохнул и рассеянно уставился в тарелку.
Жанна принесла еще порцию жаркого. Гюстав окинул жену, не разделившую его грубых восторгов, суровым и почти яростным взглядом. В свою очередь, ее огромный и блестящий, как жирная маслина, глаз метнул в мужа молнию. Второй, заплывший, чуть заметно сверкнул. Презрительно фыркнув, женщина ушла.
Это обстоятельство не произвело на трактирщика особого впечатления и, жадно отхлебнув пива, он снова расплылся в довольной улыбке. Находчивый Франсуа решил не упускать возможность выведать у пьянчужки как можно больше трактирных тайн. С каждой минутой душевное равновесие все быстрее покидало шевалье и ему стоило все бо;льших и бо;льших трудов как ни в чем не бывало спокойно и размеренно вести разговор.
— Гюстав, я был бы вам очень признателен, если бы вы велели позвать Луи. Мне хочется с ним побеседовать…
— Луи в отлучке, он с моими друзьями сейчас очень занят… И вряд ли вернется раньше, чем к ужину… А что тебе за дело до него? А?
«Гюстав, — рыцарь деликатно начал издалека, — не стану скрывать, что меня заинтересовала и встревожила судьба Луи…»
Толстяк удивленно вскинул косматые брови.
— Да-да… Не удивляйтесь. Меня поразила та любезность и вежливость, с какой он вчера обратился ко мне и уговорил остаться, та деликатность, с которой он уверил меня в бесполезности обид и побудил меня проявить снисходительность и природную выдержку характера.
— Неужели? Как витиевато!
Гюстав то ли ухмыльнулся, то ли поморщился.
— Я сразу же заметил его скромность и прямую осанку, его благочестивость и воспитанность. Извините, если я излишне прямолинеен в своих суждениях, но в обществе, коим он окружен… то есть в вашем обществе, он никак не мог получить достойного воспитания, а также не мог не очернить себя теми пороками, что завладели людьми, коих он по наивности называет своими братьями… Прошу вас, не принимайте близко к сердцу мои слова, но ваш сын Жильбер не в пример дурнее и вздорнее Луи. Сразу видно, в каком кругу он провел свои детские годы…
Гюстав со злости мог бы съесть шевалье с потрохами, но вместо этого с остервенением откусил большой кусок телятины так, чтобы невзначай не покрыть дорогого гостя самыми отборными ругательствами.
Видя, что трактирщик не возражает, Фрустье приободрился и продолжил: «Прошу вас открыть мне тайну Луи! Если он сирота благородного происхождения, вы обязаны дать ему шанс на достойную жизнь! Я верю, он еще сможет занять свое место в приличном обществе».
— Благие намерения — это похвально (Гюстав заскрипел зубами), однако поверь мне, рыцарь, тебе не след соваться в эти темные дела. Может закончиться плохо…
Трактирщик недвусмысленно дал понять это, проведя по горлу ребром своей жирной от мяса ладони. Франсуа нервно сглотнул.
— Что вы имеете в виду?..
— То, что не люблю играть в благородство. Луи очень дорог мне. Он действительно бравый малый и отчаянный сорвиголова. С ним приятно иметь дело в рисковых ситуациях… Но не тешь себя мыслью, что он примет от постороннего сердобольца какую-либо помощь и променяет мой блошиный кабак на твое блестящее общество.
— А я не люблю, когда меня оскорбляют!
— Поначалу я вообще принял тебя за сумасшедшего или за проходимца, но никак не за благородного лыцаря.
— Рыцаря.
— Шут с ним, пусть будет рыцаря! Ты мне и правда симпатичен своей чудно;й болтовней и простодушием. Поэтому выскажу тебе все, как на духу…
Гюстав осклабился: он готовился развеять праведный рыцарский пыл своими увесистыми доводами.
— Кажется, ты, господин шевалье, до сих пор не отдаешь себе отчет в том, где оказался… И по чьей милости все еще жив-здоров. Здесь, в этом славном местечке, мы привечаем лихих людей: убийц, грабителей, распутников. И Луи здесь неплохо живется. Он в своей тарелке. И вовсе не такой недотрога, каким ты его себе вообразил! В толк не возьму, почему он был с тобою так любезен.
«Я сразу понял, что вы гнилой человек, но екшаться с мерзавцами и покрывать их темные дела… это уж слишком! Я вызываю вас на поединок чести!» — Франсуа вскочил со скамьи, как ошпаренный, но не успел окончить свою пламенную речь.
«Полно, сударь!» — в стороне раздался грудной томный женский голос. Метнув гневный взгляд на дверь, шевалье увидел Жанну.
— Мсье, достойно ли продажное, заросшее жиром сердце моего муженька того, чтобы быть пронзенным вашим благородным кинжалом?! Простите его! Он же пьян! Никогда не просыхает. И сам не знает, что городит! Не обращайте внимания на глупые выдумки пьяницы. Ему и черти мерещатся по углам. Так что же теперь, вызывать сюда архиепископа?
«Молчи, мартовская кошка! Курва!» — Гюстав швырнул в жену пустую пивную кружку.
Жанна ловко увернулась от удара, осыпала мужа отборной бранью и скрылась за дверью.
Выпустив пар, трактирщик несколько смягчился: «Право, сударь, брось это дело. Где такое видано: предлагать поединок чести тому, у кого этой чести отродясь не было! Глупо и бессмысленно мне угрожать: хочешь верь — хочешь нет, меня одолеть не так-то просто. К тому же, я не один. Со мной моя верная и дружная несносная семья! Всем гуртом мы дружно тебя ошкурим. И никто никогда не узнает, где покоятся твои косточки. Предлагаю тебе разумное решение: ты оставляешь мне свои денежки, как плату за жизнь, поскольку ты сам нарвался, а я позволяю тебе сегодня же живым и невредимым на своих двоих убраться вон из моего трактира. Ищи свою судьбу или смерть где-нибудь в другом месте!»
Рыцаря буквально разрывало на куски от праведного гнева, сомнений, страха и желания совершить подвиг. Но стоит ли подвиг, о котором никто не узнает, того, чтобы ради него рисковать своей жизнью?
В конце концов, Франсуа швырнул кинжал и тугой мешочек с монетами на стол, вложив в этот жест все свое презрение.
Гюстав поспешно прибрал к рукам полученное добро и, подняв свое грузное тело со скамьи, крикнул в окно: «Ребята! Свинья покидает хлев!»
Со двора донесся ответный дружный хохот. «Вы свободны, господин рыцарь», — Гюстав, как всегда, ухмылялся и выжидательно смотрел на Фрустье.
Тот не заставил себя упрашивать.
               
* * *
Когда Франсуа проходил по коридору мимо кухни, дорогу ему преградила трепещущая Жанна. «Вот, — она поспешно сунула рыцарю в руки увесистый узелок, — возьмите. Там пироги и вяленое мясо. Опасайтесь проезжих дорог. Как выйдете из ворот, между двух корявых дубов увидите едва приметную тропку. Ступайте по ней и никуда не сворачивайте. Она выведет вас из леса. Если встретите незнакомцев, знайте, что это разбойники. Отвечайте на все их вопросы, что вы новенький в шайке Гюстава-Пройдохи. Скажите им: «Лиса идет ставить капкан на охотника». И они вас пропустят».
«Лиса идет ставить капкан на охотника…» — шепотом повторил Франсуа.
«Да! Верно! Только ничего не перепутайте!» — Жанна крепко обхватила шевалье за плечи, легко привлекла к себе, как тростинку, жадно и порывисто поцеловала его в губы и исчезла за кухонной дверью.
Рыцарь поморщился, спешно вытер губы рукавом и без приключений преодолел оставшуюся часть коридора. Слегка пошатываясь, обескураженный Фрустье сошел с крыльца и, провожаемый смехом и улюлюканьем всей честной компании, беспрепятственно покинул логово порока.
               
* * *
Немного оправившись после потрясения, шевалье измыслил хитроумный план, в надежде утереть нос зарвавшимся плебеям, а также реализовать свою тягу к авантюрам и благородным поступкам. Выйдя за ворота, он, дабы усыпить бдительность членов шайки, действительно свернул в лес, но, памятуя о случае со своим оруженосцем, побоялся снова заблудиться в трех соснах, поэтому предусмотрительно не стал углубляться в чащобу.
Облюбовав широкий неказистый пень, Фрустье удобно устроился на нем и погрузился в раздумья. Угрозы и намеки Гюстава не только не охладили его интереса к судьбе Луи, но еще больше подстегнули игру воображения. То, что юноша самого благородного происхождения, рыцарь больше не сомневался. Пустив в ход все известные приемы логики и философии, Франсуа заключил, что благородная кровь непременно заговорит в Луи, стоит только пробудить в нем гордость аристократа и чувство презрения к людям низшего сословия, в кругу которых он волей несчастной судьбы оказался. Кроме всего прочего, Фрустье, заботясь о спасении Луи, и о своей участи ни на минуту не забывал. Положение рыцаря становилось поистине угрожающим: один в глухом лесу, без денег и оружия, всеми покинутый… Даже если и удастся, благодаря заботливым советам Жанны, целым и невредимым выбраться из чащобы, то что ожидает его потом?.. Голод и бродяжничество?
Рыцарю был необходим друг и союзник, советчик, который в этих лесах чувствует себя, как рыба в воде, знает каждую тропку. Если план о бегстве с Луи будет успешно приведен в исполнение, Фрустье убьет одной стрелой сразу двух зайцев: откроет юноше глаза на его происхождение, а затем наверняка сумеет отыскать родителей или родственников юнца, тем самым открыв Луи дорогу в блестящее будущее. Вместе с тем шевалье заручится поддержкой и помощью нового друга, увеличив свои шансы на удачный исход нынешнего приключения. Кроме этих бредовых мыслей, в коих было повинно его пристрастие к куртуазным и плутовским романам, в голове незадачливого героя мелькали и весьма здравые идеи. Возможно, в виду своего доброго расположения, Луи, все-таки, поможет ему вернуть хотя бы часть монет и разжиться каким-никаким оружием: кухонным ножом, на худой конец (который может быть передан через Жанну).
Франсуа признал свой замысел блестящим и безупречным. Покинув пень, он сделал небольшой крюк и, стараясь пробираться меж ветвей и стволов как можно тише и осторожнее, вышел к трактиру Гюстава с противоположной стороны. Высокие кусты дикого шиповника послужили ему отличным укрытием. Отсюда он мог наблюдать и слушать, оставаясь незамеченным.
Фрустье не поленился и обследовал забор, окружавший трактир. К своей радости, шевалье обнаружил между досок множество широких щелей, дававших любопытному взору доступ к тайнам жизни обитателей дома. Кроме того, на счастье везучего рыцаря, в заборе была пара изрядно подгнивших и шатающихся досок, которые держались на честном слове. Наверняка хищные лесные зверьки не раз пользовались этим неприметным ходом для того, чтобы безнаказанно чинить разбой в здешнем курятнике.
Взвесив все преимущества своего открытия, Фрустье приободрился и решил дожидаться ночи в своем укромном убежище.
Целый день Франсуа промаялся в кустах шиповника, съедаемый комарами, подкрепляя свой дух пирогами и вяленым мясом. Лишь раз, преследуемый жаждой, он исследовал окрестности в поисках воды. Робкий, еле приметный лесной ручеек вдохнул в нашего героя свежие силы.
Ленивое майское солнце клонилось к закату, и вечерняя духота стала просто невыносимой. Обливаясь потом, Фрустье сидел в кустах и уже начинал сомневаться в безупречности своего пана, когда заслышал неподалеку нестройный хор голосов. Все они были охрипшими, грубыми и лишь один, мелодичный и звонкий, пробивался среди них, как юный росток пшеницы среди сухого дерна.
«Луи!» — подумал Фрустье и, влекомый любопытством, осторожно выглянул из кустов. Он увидел небольшую шайку бандитов, среди которых быстро отыскал Луи. Юноша о чем-то беспечно беседовал с крепким туполицым детиной. Облик Луи по-прежнему скрывал мешковатый капюшон. Разбойники веселой нестройной гурьбой возвращались в трактир. До Франсуа доносились обрывки фраз: «Это дело нужно отметить!»; «Я сегодня выпью целую бочку вина!»; «Да, такой удачи нам давно не перепадало…»; «Ну ты находчивый малый…». Голоса незаметно смешались в неясный гул и постепенно затихли. Франсуа приложил левый глаз к щели в заборе и увидел, как шайка заходит в дом.
Набиравшие силу прохладные сумерки принесли некоторое облегчение, однако воздух по-прежнему оставался густым и душным. В нижнем этаже дома зажглись огни: там начиналась веселая попойка. До слуха Фрустье долетал звон бьющейся посуды, сальные шуточки и громкий хохот. Мысль о том, что Луи также причастен к этой ужасной вакханалии, оскорбила рыцаря в самых нежных чувствах. Какое же облегчение он испытал, когда через полчаса увидел, как одно из дальних окон в пристройке широко распахнулось: Луи поставил на подоконник свечу, робкое пламя которой подрагивало на сквозняке. Какое-то время юноша неподвижно стоял у окна, глядя на тенистый молчаливый лес. Затем огонек свечи, уносимый рукою Луи, исчез в глубине комнаты, продолжая ронять на потолок и стены слабые нежные отсветы. Фрустье от волнения заерзал на месте, но окликнуть юношу, все-таки, не решился. «Подожду, пока все лягут спать, а затем, под покровом ночи проберусь в комнату Луи», — так подумал Франсуа и заточил последний пирог с курятиной.
               
* * *
Приятная свежесть позднего вечера постепенно стала переходить в пронизывающий ночной холодок. Накрапывал мелкий дождь. Синий лес затаил дыхание: даже ночные насекомые и птицы не роняли ни звука. Фрустье, стуча зубами, сидел под мокрым кустом и с ненавистью следил за горящими окнами таверны, свет в которых, словно, никто и не думал гасить. Пьянка продолжалась полночи, и Франсуа едва хватило терпения, чтобы привести в исполнение свой план. Крепкий сон смежал веки его уставших от напряженного бдения глаз, бездействие и неопределенность утомили тело и спутали мысли. Рыцарь клевал носом, но вновь и вновь просыпался от холода и сырости. Наконец, титаническое терпение дворянина было вознаграждено: последнее, пылавшее светом окно, погасло, и дом погрузился в глубокую темень и тишину, время от времени нарушаемую дружным раскатистым храпом.
Франсуа несколько воспрял духом и, немного размяв затекшие и онемевшие ноги и руки, предпринял попытку пробраться к трактиру, используя дыру в заборе. В этой попытке он преуспел и, посадив в ладони несколько заноз и оцарапав щеку, оказался у заветной цели. Рыцарь встал под окном Луи и прислушался. Тишина. Отсутствие храпа давало надежду на то, что в комнате окажется действительно Луи, а не один из нечесаных плебеев Гюстава. Пьяные в стельку разбойники были почти не опасны, поэтому шевалье боялся лишь горького разочарования, которое постигло бы его, не найди он Луи в этой комнате.
Ловко ухватившись за подоконник, Франсуа без труда подтянулся на руках, перекинул ногу и спустя минуту очутился в комнате Луи. Как и всякий порядочный рыцарь, лазить в окна Фрустье умел.
Шевалье осмотрелся, с трудом различая предметы, погруженные в темноту: на стуле у кровати он увидел одежду и плащ Луи. Рыцарь вздохнул с облегчением. В голове путались мысли: «Я должен убедить Луи в необходимости побега!»; «А что, если он рассердится на меня или, того хуже, посмеется надо мной?»; «Что, если он предаст мое глубокое доверие к нему и в темноте заколет меня, как свинью, не моргнув и глазом?»
Стараясь подавить эти жуткие и трусливые мысли, Франсуа осторожно приблизился к кровати и склонился над ней, затаив дыхание. Он различил хрупкую фигурку Луи, почти с головой закутанную в одеяло. Мальчик спал лицом к стене, съежившись в комочек. Фрустье робко позвал Луи по имени, но тот не шелохнулся. «Друг мой, проснитесь… Мне нужно с Вами поговорить», — рыцарь мягко коснулся плеча Луи и легонько потормошил спящего.
Спустя несколько мгновений лицо Франсуа обожгла оплеуха, ловкие невидимые руки крепко схватили его за шиворот и оттолкнули с такой отчаянной яростью, что Фрустье потерял равновесие, попятился и упал навзничь. Послышался женский голос, задыхающийся от негодования: «Отвали!» Рыцарь больно ушиб затылок и ничего не успел сообразить или предпринять прежде, чем услышал звук пары легких босых ног, спрыгнувших на пол, и затем ощутил, как чьи-то голые колени сдавили ему грудь. К горлу, где бешенно пульсировала кровь, приставили что-то острое, неприятно поразившее Фрустье своей прохладой. «Нож!» — мелькнуло в сознании шевалье, и он нервно дернулся.
Существо, похожее на русалку, заговорило удивительным голосом, в котором мелодичность сирены смешивалась со змеиным шипением: «Кто таков? Пришел подпалить наш дом? Снова? Как насчет того, чтобы перерезать тебе горло?..» Последние слова вернули Франсуа дар речи, и он успел прохрипеть: «Стойте! Я — шевалье Фрустье. Мне нужен Луи… Я его друг…»
«Русалка» задумалась. Онемев от иррационального ужаса, рыцарь наблюдал за тем, как в темноте над ним горят желто-зеленым огнем два больших красивых глаза. Странное существо, сочетавшее в себе звериную силу и детскую легкость, ослабило хватку и опустило нож. Девушка неспешно поднялась и двинулась в сторону окна. Ее силуэт был едва различим, только длинная мужская рубашка, мешком висевшая на стройной фигурке, бледным пятном плыла в полумраке. Все еще ощущая в груди ноющую боль, Франсуа рефлекторно сделал глубокий вдох и закашлялся.
Звякнул брошенный на стол нож. Послышался сдавленный девичий смех. В нем смешались удивление и дурашливость. Фрустье приподнялся на локте, потирая ушибленную голову. «Прошу вас простить меня за грубое вторжение, но я ожидал найти здесь Луи, моего друга. У меня к нему важный разговор… Умоляю, не выдавайте моего присутствия! Укажите только, где я могу найти Луи», — шевалье, немного оправившись от шока, пытался собрать в комок остатки своего мужества и красноречия. И, чем больше он старался, тем больше это забавляло незнакомку. Серебряный колокольчик ее нежного смеха все заливался, не умолкая. От стыда Франсуа был готов провалиться сквозь землю.
Девушка что-то искала на столе. Наконец, в ее пальцах вспыхнул робкий огонек свечи. Он выхватил из темноты копну вьющихся волос, сбегавших мягкими волнами по груди и плечам. Рыцарю на мгновение показалось, что волосы «русалки» шевелятся и танцуют, словно ожившие растения. Франсуа зажмурился — наваждение исчезло. Должно быть, это всего лишь игра света и теней… Густые пряди обрамляли бледное лицо. Оно было холодным и чистым, словно сошедшим со старинного серебряного медальона. Большие, необычного разреза и странного цвета глаза, в которых играл лукавый огонек, были, пожалуй, всего прекраснее. И ужаснее…
Фрустье до сих пор не в силах был опомниться. В облике незнакомки было что-то неуловимо потустороннее. Рыцарь только и смог, что сдавленно пролепетать: «Что… Что это значит?..»
Его голос предательски дрожал. Голова шла кругом. Казалось, что в комнату проникает холодный морозный воздух, немыслимый для майской ночи. Что-то было не так. Во всей обстановке, в темноте за окном, в самом воздухе. Поймав на себе его смущенный и, вместе с тем, любопытствующий взгляд, девушка перестала смеяться.
«Это значит, что Луи здесь нет. Его вообще не существует. И тебе тут не место. Гюстав прикажет разделаться с тобой, как только узнает, что ты пренебрег его милостью и вернулся обратно в трактир…» — ее голос стал тихим и напряженным, в нем снова появились змеиные нотки. Франсуа все еще сидел на полу, сбитый с толку и ошарашенный.
«Я помогу тебе, — она выдвинула один из ящичков стола и извлекла оттуда два предмета: небольшой кожаный кисет и кинжал в красивых ножнах, — Возьми свое оружие. Гюстав подарил его мне, но все же… Оно твое по праву. А здесь немного денег. Моя доля. Этого тебе должно хватить, чтобы в близлежащей деревне найти еду и кров. Поспеши убраться отсюда, если тебе дорога жизнь!»
Девушка уверенно приблизилась к Фрустье и вложила ему в руки эти скромные дары: «Я научу тебя, как невредимым выбраться из чащи. За воротами трактира, там, где начинается лес, между двумя старыми дубами есть тоненькая тропа. Тебе следует идти по ней, не сворачивая. Ты выйдешь прямо в поля, а там и огоньки деревень, наверняка, сможешь отыскать. На случай, если по пути ты встретишь разбойников, скажи, что ты новенький в шайке Гюстава-Пройдохи. Есть секретный пароль. Скажи им…»
Франсуа прервал ее доверительный шепот словами: «Лиса идет ставить капкан на охотника». Он увидел, как в изумлении расширились глаза незнакомки и от этого стали еще прекраснее.
— Как вас зовут?..
— Луиза…
От громкого хриплого оклика рыцарь и девушка вздрогнули.
— Куда это ты намылился?!
В дверном проеме стоял Гюстав. Его лицо выражало немыслимую смесь множества противоречивых эмоций. Но что ужаснее всего — лицо как таковое в неясном свете свечи казалось почти нечеловеческим. Глаза трактирщика горели в полумраке как две зеленоватые гнилушки. Липкими мерцающими огоньками они ползали по стенам и полу, по лицу и одежде рыцаря. Затем, гневно сверкнув, они метнулись в сторону девушки.
«Я здесь ни при чем! — прощебетала Луиза. — Лесные духи сами принесли его сюда. Сначала я хотела его убить, но потом… он меня рассмешил. Такой забавный. Давай оставим его в живых!»
Гюстав лениво отмахнулся. Его пытливый мерцающий взгляд снова скользнул вниз.
Фрустье заерзал на полу.
«Встань! Шутки закончились!» — Гюстав уверенно и широко шагнул вперед.
Рыцарь подскочил, как ошпаренный, и кинулся к окну, но тут же почувствовал, как крепкая когтистая рука вцепилась в его одежды и рванула беглеца назад: «Не так быстро, ваше сиятельство!»
Тело Франсуа обмякло и потеряло способность к  любого рода сопротивлению. Словно пустой холщевый мешок, он был смят в охапку огромными сильными лапами Гюстава и вдавлен в стенку. К горлу подступила тошнота, голова закружилась. И вся эта странная комната заплясала вокруг, заходила ходуном.
«Отпустите меня… Прошу…» — Фрустье с трудом заставил свои губы двигаться и складывать в слова те бессвязные звуки, которые вырывались из его сдавленной груди.
«Отпустить?! — взревел трактирщик. — Да ты рехнулся! Теперь, когда ты видел наш истинный облик, отпустить тебя было бы верхом неблагоразумия. Не уверен, что ты умеешь держать язык за зубами. Еще и хвалиться начнешь своими подвигами и похождениями».
«Полно тебе, Гюстав! Разве его россказням кто-нибудь поверит?» – ловко вставила словечко Луиза.
— Простолюдины, может быть, и не поверят. А вот святая инквизиция очень даже может нами заинтересоваться!
Гюстав еще раз хорошенько тряхнул Фрустье за грудки: «Ну что, смекнул, что к чему?»
Рыцарь растерял последние остатки мужества, глядя в одутловатое, местами поросшее шерстью и покрытое шипами лицо своего мучителя, чьи глаза обладали странным, почти гипнотическим воздействием. Шевалье оставил попытки вырваться и покорно уронил отяжелевшую голову на грудь.
Фрустье показалось, что предательски изменчивый голос Луизы зазвучал откуда-то издалека: «Не сопротивляйся! Ты не захотел уйти по доброй воле, значит, теперь тебе предстоит сделать выбор: либо умереть, либо стать одним из нас хотя бы на треть. Это станет гарантией твоего молчания».
«Пожалуйста, пощадите… Я хочу жить…» — Франсуа не узнавал звуков собственного голоса, настолько тот был сдавленным и жалким.
«Хорошо, будь по-твоему!» — рявкнул Гюстав и обдал лицо рыцаря горячим зловонным дыханием.
Луиза подала голос. Он снова стал игривым и нежным: «Умереть всего на треть! Умереть всего на треть!» Она подошла к Фрустье и ласково улыбнулась. В следующее мгновение Франсуа ощутил, как чьи-то крохотные, но крепкие зубки жадно вонзились в его плечо, с легкостью разрывая ткань рубахи.
Рыцарь взвыл от жгучей боли и потерял сознание.
               
* * *
Франсуа с трудом разлепил опухшие, заплывшие слизью глаза. Ужасно хотелось пить, голова монотонно гудела, как старый соборный колокол. Разбитый и измотанный — именно эти эпитеты сейчас лучше всего могли бы описать состояние рыцаря. Даже после самых крепких попоек, какие случались в дни его ранней юности (еще до того, как шевалье вступил на скользкий путь благочестия), Франсуа не чувствовал себя так отвратительно.
Пахло влажной плесенью, пылью и соломой. Собственно, она была повсюду: шевалье лежал на огромной куче сена.
«Стало быть, я на чердаке… — промелькнуло у него в сознании. — Стало быть, у меня похмелье… До чего же мерзкий кошмар мне приснился! Словно я уже просыпался здесь вчера, потом беседовал с хозяином трактира, потом… он обобрал меня до нитки и выставил за дверь. А пото-ом… Господи помилуй, какая жуть! Приснится же такое! Надо завязывать с выпивкой…»
Франсуа предпринял неловкую попытку приподняться, но тут же ощутил острую боль в левом плече и снова повалился на сено. Рыцарь осмотрел себя и с ужасом увидел, что пола плаща и рубаха покрыты подсохшими бурыми пятнами.
Кровь…
Левая рука плохо слушалась. Фрустье осторожно ощупал плечо и предплечье. Они опухли, а рана нестерпимо чесалась и саднила. Сквозь дырки в ткани были видны следы от глубоких укусов. Франсуа ощутил, как мелкий холодный пот покрывает его лицо и спину. Все эти странные обстоятельства могли означать только одно: ему не приснилось.
Не успел шевалье всерьез испугаться и запаниковать, как его внимание отвлек глухой, шаркающий звук приближающихся шагов. Фрустье с трудом приподнялся на правой руке и сел, борясь с приступами легкой тошноты и головокружением: «Кто там?»
«Это я, мсье, не бойтесь!» — с лестницы донесся хриплый детский голос. «Жильбер…» — пронеслось в голове у рыцаря, и он снова упал на сено, не в силах превозмочь очередной приступ дурноты.
«Как спалось, господин?» — мальчик расплывался в улыбке, обнажая редкие серые зубы. В руке у него был небольшой тряпичный кулек. Не дожидаясь ответа, визитер продолжил: «А я завтрак принес. Там все внизу очень беспокоятся о вас и справляются о вашем самочувствии, особенно Жанна».
Франсуа издал тихий стон и повернулся на бок. В таком положении его, почему-то, гораздо меньше мутило: «Самочувствие… Отвратительное, можешь им передать. Я, конечно, чувствую кое-что, но не уверен, что ощущаю именно себя. Будто сам не свой…»
Рыцарь неистово потер глаза тыльной стороной ладони, словно желая окончательно проснуться и прогнать из своего сознания жуткий морок. Все это время мальчишка стоял неподвижно и с нескрываемым интересом наблюдал за несчастным постояльцем.
Лицо ребенка показалось Фрустье каким-то странным. Он не заметил это сразу, но, когда пелена дурноты и дремоты немного сошла с глаз, шевалье неприятно поразили перемены, произошедшие в облике Жильбера. Они были пугающими.
Пальцы, в которых парнишка держал узелок с едой, стали длинными-предлинными и костлявыми, как у птицы, а кожа рук выглядела морщинистой и грубой, словно у старой черепахи. На щеках Жильбера робко светлела негустая шерсть, а скулы выступали на лице, словно кривые грубые наросты кораллов на морских камнях.
Жильбер, как ни в чем не бывало, смотрел в перекошенное ужасом лицо Фрустье и продолжал улыбаться: «Так вы действительно больше не вы…»
«Здорово она вас покусала! — не то с восхищением, не то с насмешкой сказал мальчуган и кинул на сено тряпку, в которую были замотаны пара кусков хлеба и кожаная фляжка с водой. — Чего это вы на меня так пялитесь, будто видите в первый раз? Это даже как-то неучтиво с вашей стороны, господин».
— Что за чертовщина тут творится?..
— Разве, мсье? Вроде, ничего особенного. Я, например, живу так уже много лет. Не двенадцать или четырнадцать, как вы могли бы подумать, а гораздо дольше. Я мыл здесь полы и таскал эти проклятые помои для свиней, когда вас еще на свете не было.
Теперь мальчуган смотрел на рыцаря сверху вниз уже с горькой усмешкой и даже с некоторым состраданием. Так смотрят на больных наивных детей, которые ничего не смыслят в жизни, но хотят получить мгновенные ответы на все свои сбивчивые вопросы.
«Я ровным счетом ничего не понимаю… Это какая-то злая, жестокая шутка. Милый мальчик, я ведь не сделал тебе ничего плохого. Перестань говорить загадками, иначе я сойду с ума», — взмолился Франсуа.
Жильбер скорчил гримасу: «Не такой уж я и милый. А мальчик из меня, как из вас храбрец! Да я в отцы гожусь вашему прадедушке… — зеленовато-бледное лицо парнишки озарила догадка. — А-а-а… Вас, наверное, сбил с толку мой внешний вид?»
Рыцарь обреченно кивнул.
— Тогда все ясно! Бояться вам нечего. Я всегда был таким, просто вы не могли увидеть моей истинной сути, потому что находились по ту сторону. А сейчас мы с вами стали гораздо ближе… по сути. Теперь, в некотором роде, вы один из нас. Не совсем, конечно. Но порой даже одной капельки крови достаточно, чтобы перестать быть человеком.
Мальчик широко зевнул. Было видно, что этот разговор порядком ему наскучил. Жильбер без лишних церемоний направился к выходу, но у самой лестницы помедлил и обернулся. Его лицо внезапно стало серьезным и холодным, а на щеках проступили темные зеленые пятна: «Вас никто сюда не звал. Поверьте, ваше вмешательство в наш многовековой жизненный уклад никому не доставило удовольствия. Кроме Жанны разве что… Одни хлопоты от таких вот, как вы. Лезете со своими подвигами туда, куда не следует, — он на мгновение замолчал, словно подбирая в уме слова, а затем добавил, — мой вам совет: выпейте воды и поешьте хлеба. Голова сразу перестанет кружиться, вот увидите. А после… Потихоньку спускайтесь вниз. Отец будет вас ждать. Впереди непростой разговор, поэтому советую не делать глупостей. Если попытаетесь сбежать, пощады не будет. Я сам с отцом не шучу и вам не советую».
Некоторое время Франсуа лежал и смотрел в стену, слушая ленивое жужжание мух и гул ветра под крышей, не в силах приподняться или сесть, не в силах поверить в происходящее. Он ощущал легкую ломоту во всем теле и слышал, как его отравленная кровь со свистом несется по раскаленным сосудам и сотрясает тело, которое тихо гудит изнутри как гигантский улей.
Сам не свой… Это верно. После событий вчерашней ночи он словно застрял между двумя мирами и всюду теперь был посторонним: чуждым как для людей, так и для странного мира, частью которого являлся Жильбер и прочие постояльцы этого затерянного в лесах трактира.
Рыцарь нехотя развернул тряпку и заставил себя поесть. Хлеб был мягким и свежим, но имел необычный привкус. Шевалье поймал себя на мысли, что теперь осязает, видит и слышит окружающее его пространство совершенно по-новому. Дневной свет, пробивавшийся через многочисленные чердачные щели и дыры в потолке, приобрел новые оттенки. Лица людей раскрыли свои страшные секреты: клыки, шипы, шерсть и бог знает, что еще… Даже вода, которую Франсуа отхлебнул из фляги, непривычно обожгла его горло сладковатым холодным огнем.
Фрустье с опаской потрогал свое лицо дрожащей потной ладонью, ожидая нащупать на щеках шерсть или мерзкие сухие струпья, и с облегчением выдохнул, когда не почувствовал ничего, кроме гладкой кожи лба, мягкой бороды, в которой застряло несколько соломинок, и парочки мелких прыщей на щеке.
Было бы невыносимо кроме всего прочего потерять в этом треклятом трактире еще и свой благородный облик!
С каждым кусочком съеденного хлеба и с каждым глотком воды дурнота действительно отступала, сознание прояснялось, а к телу возвращалась сила. Закончив со скромным завтраком, рыцарь осторожно поднялся со своего соломенного ложа, уже привычным движением отряхнул с помятой одежды пыль и сено, расправил плащ, а затем, удостоверившись, что может твердо стоять на ногах, поплелся к темной деревянной лестнице, которая круто уходила вниз и вела туда, где шевалье ждала неизвестность.
               
 * * *
«Ну-ка, располагайся, я тебе все растолкую», — Гюстав сидел за столом и покуривал трубку. Перед ним стояли грязные тарелки и огромная кружка пива, осушенная на треть. В липком душном воздухе весело звенели мухи и тикали старинные настенные часы.
Фрустье оглядел комнату. В углу, у окна, подперев рукой отяжелевшую от браги голову, сидел заросший бородой мужчина плотного телосложения. Кажется, он дремал.
«Это Жу;лио, — увидев замешательство рыцаря, пояснил Гюстав. — Он у нас смирный. Почти все время дрыхнет, потому как провидец, и сны его вещие. Когда просыпается, рассказывает нам, что там разузнал про все лесные тропки, про путников лихих и добрых. Ничто от него не может ускользнуть. И о том, что ты к нам явишься, он нас тоже уведомил заранее. Вот только забыл упомянуть, что ты будешь, как заноза в заднице».
Франсуа не нашел в себе сил для препирательств, поэтому неловко отодвинул тяжелый стул и присел.
А Гюстав продолжал более дружелюбно: «Ты уж прости, если я тебя давеча напугал. Но ты сам виноват во всем, спорить не будешь. Я отпустил тебя с миром, но ты вернулся. Мало в тебе благоразумия, Фру-Фру, ох, мало… Зато теперь, когда бестия Луиза тебя укусила, ты сможешь хранить нашу тайну. Ведь ты и сам нынче не совсем человек. Не то, что мы, конечно. Мы-то, по сути, вовсе не люди».
Шевалье спросил с опаской: «А что будет, если я ненароком выдам вашу тайну?»
«Умрешь, всего-то делов», — лаконично ответил хозяин трактира и выпустил из широких ноздрей струи терпкого сизого дыма. Затем переложил трубку в правый угол рта и жадно затянулся.
Рыцарь закашлялся. Где-то под ребрами он почувствовал предательский холодок и спазм. Так бывало всякий раз перед приступом икоты. А она настигала Франсуа только в минуты сильнейшего страха или волнения.
«Можно чего-нибудь выпить?» — прохрипел Фрустье, с трудом подавляя раздирающие грудь приступы кашля.
Гюстав улыбнулся: «Можно, конечно. Жена! Эй, плутовка, принеси-ка нашему дорогому гостю кружку пива! И окошко на кухне открой, пусть ветерок гуляет! А то чего доброго, наш почетный гость задохнется».
Спустя пару минут пришла заспанная и растрепанная Жанна. Она вынесла маленькую тарелочку с закуской и увесистую кружку, в которой шипело и пенилось темное густое пиво.
Хозяйка поставила угощение на стол, бросила теплый взгляд в сторону гостя, затем гневно посмотрела на мужа, и вышла вон, не проронив ни слова.
«Мы с ней до сих пор в контрах, — весело заметил Гюстав. — Не обращай внимания! Понимаешь, с этой женщиной иначе жить невозможно. Каждый день, как на вулкане… Так, о чем это я? — трактирщик задумчиво почесал подбородок. — Ах да! Я должен ввести тебя в курс дела…»
В комнату заявился сморщенный одноглазый старикашка. Он неспешно прошаркал к камину и уселся в потертое продавленное кресло-качалку.
«Это Гуазо;, — пояснил Гюстав. — Он тоже очень важен для нас, потому как проводник. Его глаз ведет нас в перевернутый лес…»
«Куда-куда?» — рыцарь удивленно вскинул брови.
«Не перебивай! — несколько раздраженно бросил в ответ трактирщик. — Я все расскажу по порядку. Каждой сказке свой черед, ясно?»
Фрустье кротко кивнул и сделал пару небольших глотков из кружки. Пиво оказалось на редкость вкусным.
«С чего бы лучше начать? А, Гуазо, как думаешь?» — трактирщик весело подмигнул старику. Тот в ответ тоже подмигнул своим единственным подслеповатым глазом. Фрустье невольно передернуло от такого зрелища. Гуазо почмокал морщинистыми губами и прошамкал почти беззубым ртом что-то неразборчивое.
«Вот и хорошо, — оживился Гюстав, словно понял эту бессвязную мешанину из звуков. Отложив трубку, хозяин трактира подтянул к себе кружку с пивом и продолжил, почти мечтательно глядя куда-то в угол. — Да-а… Здешние места — просто благодатные! Их стороной обходят и голод, и болезни. К югу и к юго-западу от нашего леса есть много богатых деревень. Народ там живет зажиточный и трудолюбивый. А через чащу то и дело купцы катаются, перевозят свои товары да деньжата. Вот и ты тоже поперся через наш лес, понесла тебя нелегкая!.. И вон, вишь, куда вынесла… Так вот, мы очень давно к этому лесу приставлены. Наш трактир уже дважды успел сгнить от старости, трижды горел, так что неоднократно приходилось восстанавливать его общими силами. А мы все живем и не стареем, хоть и выглядим паршиво, что скрывать. Но и не помираем, как ты смог заметить, — Гюстав снова усмехнулся, наблюдая за тем, как и без того выразительные глаза шевалье буквально лезут на лоб от удивления.
— Мы — стражи этих мест. Следим за порядком. Иной человек ходит по лесу и собирает что?.. Правильно! Грибы и ягоды. Хворост еще иногда. А мы собираем заблудшие, грешные души, то бишь людей нечестивых и жадных, душегубов и разбойников. Где богатый торговый путь, там и лихие люди рядом, разве нет? Частенько они сами приходят к нам в трактир, ведь для них это лучшее прибежище. У нас тепло, тихо, сытно. Укромное место, где можно переждать непогоду или отсидеться после грабежа. К тому же, тут много дешевой выпивки! Здесь мы любого забулдыгу принимаем с почестями, как короля. Грешники — это мухи, а наш трактир — это бочка меда, понимаешь?»
«Или кушья дерьма, кому как больсе нравитша», — прошамкал Гуазо.
«Такая точка зрения тоже есть! — хрипло захохотал Гюстав, а затем продолжил. — И со всеми этими подлецами мы водим дружбу до поры до времени. Наш трактир у них на хорошем счету! Только вот, войдя в него, довольно сложно вернуться обратно и выйти из леса живым и невредимым тому, кто душою черен. К нам много всякого сброда стекается в поисках легкой наживы. В чаще на каждом шагу зарыты клады, оставленные прежними разбойниками. За сотни лет знаешь их сколько накопилось, ух! Жуткие легенды исстари ходят об этих лесах, но жадность всегда сильнее суеверного страха. Хотя, справедливости ради, надо сказать, что нас навещают не только негодяи, но и добрые странники, безобидные бродяги, менестрели. Те, кто себе большого добра не ищут, но и другим зла не делают. Их мы встречаем с радостью! Тем более, что они нам, сами того не зная, очень помогают, разнося добрую славу о кладах лесных и о нашем трактире по городам и весям. Таков наш дом: каждый через него получает то, чего достоин. Кто-то ночлег и горячий ужин, а кто-то и смерть свою здесь обретает. Да-а… Кого только не побывало тут за многие годы, а вот благородного рыцаря мы привечаем впервые!
Гюстав пристально, испытующе уставился на Фрустье. Шевалье сперва потупил взгляд, но затем, очевидно, собрав в своем сердце смелость, спросил прямо: «Кому же вы служите?» Хотя где-то в глубине души понимал, что, скорее всего, лучше и не знать ответ на этот вопрос.
«Гальме;нам, — сказал Гюстав, состроив многозначительную гримасу, — Это древние чудища-великаны. Они живут по ту сторону мира, в перевернутом лесу, но время от времени приходят и в наш мир, потому как питаются душами грешников — воров, убийц, разбойников, предателей. А мы помогаем гальменам искать еду, тем самым храня баланс между добром и злом. Если чудовищ не насытить вовремя, они много беспорядка и разрушения принесут в этот мир: засухи, неурожаи, болезни и прочие неурядицы. Но наши хозяева всегда довольны — недостатка в пище нет».
Гуазо булькнул что-то и осклабился, обнажив черную пропасть кривого рта. Видимо, это была улыбка. Или легкая усмешка, как знать.
На некоторое время в комнате воцарилось молчание. Было слышно только, как трактирщик шумно отхлебывает пиво из кружки, поскрипывает кресло-качалка, толстые мухи бьются в оконные стекла, да раскатисто, с присвистом храпит Жулио. Рыцарь напряженно обдумывал только что услышанное и сомневался, верить сказанному, или нет. Однако после странных событий прошлой ночи усомниться в правдивости этой истории было бы, по меньшей мере, странно.
— Гюстав, вы сказали, что разбойники — частые гости в этом трактире. Тогда почему здесь так тихо и пустынно сегодня утром?
— Потому что ты и я, и старина Гуазо… Все мы сейчас находимся по ту сторону… Обычный человек не способен воспринимать больше одного слоя реальности. А мы умеем. И скользим между ними. Сейчас в этой комнате может быть куча людей, шум и гам, веселье. Но мы не увидим и не услышим их, а они нас. Когда малышка Луиза прокусила тебе плечо, она поделилась с тобой частичкой нашего дара. Сам ты, конечно, не сможешь переходить из мира в мир, но с нашей помощью — вполне.
«Я не совсем понял…» — шевалье напряженно наморщил лоб.
— Возможно, поймешь позже. Или никогда не поймешь до конца… Да это и не важно. Близится полнолуние. Именно в это время мы открываем ворота в наш мир и дарим гальменам настоящее пиршество! Скоро состоится очередная вылазка в лес, и ты пойдешь с нами!
«Зачем?!» — встревоженно воскликнул Фрустье.
— Затем, что еще одна прививка от трусости тебе не помешает… Крепче будешь держать язык за зубами. Когда своими глазами увидишь гальменов, ни за что не захочешь принять от них смерть! Они предательства не прощают. Плечо до свадьбы заживет. А вот, если тебе откусят голову, тут уж пардон! Ну-ну, полно! Тебе совершенно не о чем волноваться.
               
* * *
Полная луна медленно выкатилась из-за туч и теперь лежала в небе, над притихшим лесом, как огромная, покрытая плесенью, сырная голова. Ее предательский болезненный свет омывал стволы деревьев, крышу трактира и пустынный двор, растекался по крыльцу и заглядывал в окна, но тут же медленно отступал, как живое существо, почуяв за ставнями обжигающее тепло камина и яркий свет масляных ламп.
Рыцарь стоял на крыльце неподвижно, словно слившись с этим восковым, фосфорицирующим пейзажем, и смотрел на верхушки черных деревьев. Они медленно покачивались и скрипели на ветру, царапая небо крючковатыми сучьями и жесткой хвоей. Где-то в отдалении изредка ухал филин, и время от времени подавала заунывный голос еще одна полуночная безымянная птица.
Франсуа сейчас испытывал к этому лесу странную привязанность, но вместе с тем ощущал почти животный страх, смешанный с любопытством. Под густыми кронами, в сонме стволов, начинался загадочный неизведанный мир, таивший в себе равное количество опасностей и чудес.
«Как я люблю такие ночи!» — рыцарь вздрогнул, услышав за спиной звонкий девичий голос, который появился, как всегда, словно бы из ниоткуда. Луиза умела подкрадываться незаметно и столь же незаметно исчезать.
Тонкая прохладная ладонь легла на плечо Фрустье.
Франсуа передернуло, то ли от ночной леденящей свежести, то ли от желания стряхнуть с себя прикосновение ее руки. Луиза тихо рассмеялась и через пару мгновений очутилась поодаль, на другой стороне крыльца: босая и стройная, укутанная плащом длинных густых волос, которые мерцали при лунном свете, как дорогое и редкое белое золото. Она запрокинула голову к небу и шумно вдохнула обжигающе пряный лесной воздух. В сумраке ее глаза переливались таинственным зеленоватым огнем, как два колдовских уголька.
Франсуа невольно залюбовался этой странной, почти нечеловеческой красотой. Так, как любуются причудливым деревом или куском янтаря. Он осторожно спросил: «Ты всегда была… такой?»
Она задумчиво улыбнулась: «Нет, не всегда. Когда-то я была человеком. Давно… Очень давно… Гюстав вырвал меня, смертельно раненую, из рук разбойников. Тогда был только один способ спасти меня — поделиться со мной чарами. Сделать меня одной из тех, кто живет в двух мирах одновременно. Гюстав предоставил мне редкий выбор, тот, что не всем дается: умереть человеком, или продолжить жизнь в качестве стража равновесия. Я выбрала второе».
— И ни разу не пожалела?..
— Нет. Тем более что у меня открылся особый дар. Я умею успокаивать гальменов, когда они гневаются. Пою им песни. Они глухо гудят в ответ, покачиваются-танцуют, а иногда ненадолго засыпают.
«Гальмены… Гюстав сказал, что я должен пойти с вами… Это обязательно?» — в голосе шевалье звучали сомнение и слабая мольба о помощи.
«Обязательно… — она мягко улыбнулась, — Иначе как ты поймешь, чем и для чего мы живем? А ты теперь, по собственной глупости, отчасти тоже один из нас. Иногда лучше увидеть все воочию. Ни один рассказ не передаст тебе глубокой красоты этого древнего таинства…»
«Красоты? — Фрустье нервно и криво усмехнулся. — Держу пари, что это жуткое зрелище…»
«Глупенький… — она откинула со лба непослушные волосы и плавно подошла к рыцарю, — Это древний закон того мира, в котором мы живем. И мы не единственные. Сколько еще таких глухих лесов и одиноких трактиров по всей земле… Кто-то должен следить за равновесием и приводить в исполнение законы, созданные Вселенной», — Луиза подняла задумчивые мерцающие глаза к звездам.
Шевалье невольно последовал ее примеру и упал взглядом в это бездонное, далекое пространство ночи. Луна как раз спряталась за завесу плотного облака, дав дорогу звездному свету. Мириады огней, блесток, жемчужин и лампадок были рассыпаны по черному бархату. Они манили своей недосягаемой холодной красотой, подмигивали и таяли, вспыхивали и падали, тонули в тучах и снова возвращались на небосклон.
«Нет… Над нами не мертвая пустота… — прошептала Луиза, — Эта Вселенная полна жизни. Конечно, не такой суетной и быстротечной, как людская. У нее все совсем иначе. Там, среди звезд, есть что-то мыслящее, наблюдающее, творящее… Ведь и наша планета издалека выглядит вот так — как эта маленькая зеленоватая звездочка. Я люблю об этом думать иногда…»
Франсуа почти ощутил покой и даже некоторое благоговение, мысленно следуя за рассказом Луизы. Но тут он снова вспомнил о гальменах и предстоящем ночном приключении. Внутри все словно перевернулось и сжалось. Схлопнулось от бескрайних просторов Вселенной до размеров крыльца, на котором он сейчас стоял, а потом до маленькой суетливой точки страха в мозгу.
Луиза сразу почувствовала это. Она нервно шмыгнула носом и метнула в шевалье острые иглы своих пульсирующих, почти кошачьих зрачков.
«Вот ты и упал, — неожиданно грубо сказала она. — Упал с луны на свою аристократическую задницу. Не думала, что рыцари бывают такими рохлями. Ты хотел приключений и мечтал о подвигах? Так вот они, в избытке».
Фрустье был готов провалиться сквозь землю, лишь бы не испытывать на себе этот разъедающий презрительный взгляд.
Увидев смятение рыцаря, Луиза немного смягчилась: «Ладно, не бойся ты так. Никто тебя не съест, кому ты нужен! Уверена, что и у тебя, конечно, есть мелкие грешки… Но гальмены любят еду посытнее», — девушка оскалила мелкие острые зубки и в шутку потрепала Фрустье за ухо. Веселое расположение духа снова вернулось к ней. Такова была стихийная, непостоянная природа этого удивительного существа.
— Кстати, к слову о еде… Я бы с удовольствием плотно поужинала. Негоже идти в лес с пустым брюхом. И тебе советую подкрепиться, герой.
«Русалка» усмехнулась, тряхнула копной волос и скользнула в дверной проем, оставив после себя в воздухе еле уловимый, тонкий аромат каких-то горьковато-сладких ночных цветов и ядовитых ягод.
               
* * *
Как ни странно, спать совсем не хотелось. Напротив, теперь свет луны как будто бодрил и толкал на размышления. Шевалье прислушивался к тому странному движению, что происходило внутри его тела. Кровь словно танцевала в жилах, то закипая, то становясь холодной, как вода в горном ручье.
Глаза прекрасно видели в темноте, различая на стволах деревьев и ветках мельчайшие хвоинки и чешуйки. Повсюду мелькали еле приметные тени и поблескивающие зрачки лесных жителей: грызунов, ежей, барсуков и летучих мышей. Вверху был слышен мягкий и почти неуловимый полет совы, которая словно обнимала своими исполинскими крыльями весь этот уснувший, погрузившийся в темноту, мир.
Впереди, немного в отдалении, Франсуа видел сутулые спины мужчин: Гюстава, Жулио, Жильбера и Гуазо. Старик вел за собой всю процессию, прокладывая по лесу путь при помощи своего единственного глаза, который светился в темноте, подобно волшебному фонарю. Луиза шла рядом с рыцарем: они вдвоем замыкали это странное шествие.
«Почему мы пошли сюда только вшестером? А как же остальные? Это безопасно?» — с легкой тревогой спросил Франсуа.
Луиза поморщилась: «Ой, от твоих вопросов у меня зазвенело в ухе. Горбун Артю;р, старуха Сола;нж, Ксавье; и Коломбэ;йн отправились по западной дороге, а мы по восточной, ясно? Гальмены живут в разных частях перевернутого леса, до них еще надо добраться…»
— Теперь понятно. Артюр, Соланж и прочие… Мне показалось, они избегают моего общества.
«Тебе не показалось! — хмыкнула девушка. — Они вообще не словоохотливые. Не любят чужаков. А Соланж еще и глухая. Зато ворожея первоклассная».
Чем дальше они продвигались в чащу, тем более загадочным и фантастическим казался мир вокруг. Дикие ягоды горели в траве ярко-красными и синими искрами. Грибы-трутовики шевелились на древесных стволах и пнях, как толстые губы, и что-то шептали. Листва и хвоя сквозили неземным голубовато-зеленым светом и тянулись к путникам, осторожно трогая их за плечи и спины, словно в немом приветствии.
Звездный свет здесь сиял ярче. Он падал косыми прозрачными лучами, омывая этот фантастический ландшафт, выхватывая из темноты то кусок тропинки, то трухлявый ствол поваленной ненастьем ели, то шелковые волосы травы.
Луна попятам следовала за путниками, заглядывая в лес через бреши в листве. Она заметно приблизилась к Земле и стала яркой, как куриный желток. Можно было легко разглядеть ее потрескавшееся, изъеденное оспинами кратеров лицо. На мгновение Франсуа показалось, что он видит странные белые города на лунных равнинах, но тут рыцарь запнулся о корявый корень, торчавший из земли, и чуть было не упал.
Луиза успела подхватить незадачливого рыцаря.
«Загляделся? — нежно журчал ее голос. — Смотри, голову не разбей!»
Франсуа сконфуженно поблагодарил свою спутницу и признался: «Да, я никогда не думал, что ночной лес может быть таким чарующим, полным чудес и новых красок…»
— Это все потому, что мы уже по ту сторону мира… Вот он, перевернутый лес. Хотя бы ради того, чтобы увидеть этакую красоту, стоило быть укушенным, не так ли?
Она засмеялась, а рыцарь еще больше оробел.
«Эй, тихо вы там! Хватит трепаться! — послышался впереди недовольный голос Гюстава. — Скоро придем к поляне камней».
«Это то самое место, где живут гальмены… — прошептала девушка, увидев замешательство Франсуа. — Оно тоже очень красивое, но немного жуткое…»
Постепенно древесные стволы и кусты действительно начали редеть, расступаться, и вскоре взгляду Фрустье открылась огромная, почти круглая поляна, поросшая низкой жесткой травой. По центру покоились огромные, покрытые мхом, белые камни. Они торчали из земли, подобно зубам древнего мертвого дракона, и поднимались над травой выше трех средних человеческих ростов.
«Гальмены спят под этими сторожевыми камнями», — тихонько пояснила Луиза.
Глаз Гуазо потух. Мужчины сделали пару десятков шагов в направлении камней. Франсуа хотел последовать их примеру, но Луиза крепко схватила его за предплечье, больно впившись ноготками в ткань рубахи: «Стой! Тебе туда нельзя».
Шевалье послушно остановился.
Гуазо поднял руки к небу и издал странный звук: не то крик, не то пение.
Жулио, Гюстав и Жильбер последовали его примеру.
Издавая низкий, утробный гул, белые камни медленно пришли в движение. Они заворочались и закрутились, постепенно выкатываясь из земли. Вскоре каменные глыбы полностью вышли из почвы и обнажили большие черные дыры, похожие на глазницы. Все стихло.
Мужчины поклонились и отошли назад на несколько шагов.
«Кланяйся! Кланяйся! Быстрей!» — зашипела Луиза.
Фрустье последовал ее приказу, не раздумывая.
Он завис в глубоком поклоне и сейчас мог видеть только собственную обувь и залитую светом траву.
«И долго так стоять?» — через пару минут спросил он сдавленно, ощущая, как тяжелеет голова и сама собою гнется и ноет спина, словно под давлением невидимого груза.
«Столько, сколько потребуется», — напряженно бросила в ответ Луиза.
Земля под ногами мелко затряслась, а трава пришла в неистовое движение, так, словно ее трепал ураган. Но воздух поляны при этом был тих и неподвижен: ни дуновения, ни ветерка.
Затем раздался то ли протяжный стон, то ли вой, в котором смешались и звуки непогоды, и голоса лесных животных, и грохот падающих с обрыва камней. Было в этом зове одновременно что-то неживое и в то же время одушевленное, умирающее и рождающееся заново.
Шевалье изнывал от боли в спине, а голова трещала так, словно ее сдавило свинцовыми тисками.
«Началось! — отрывисто шепнула Луиза. — Можешь потихоньку подниматься. Только смотри, не вздумай паниковать или бежать. Это верная смерть. Положись на меня. Если что-то пойдет не так, я успокою хозяев».
Эти слова внушили рыцарю немного мужества, и он осторожно приподнял голову, а затем и вовсе распрямился.
Поляна ходила ходуном. Казалось, что даже луна, зависшая над камнями, вот-вот сорвется с небосклона и упадет, вдребезги разбившись на мириады осколков.
Холодный спазм ужаса сдавил рыцарю горло, сковал ледяной хваткой руки и ноги, не давая пошевелиться.
Из дыр в земле медленно выходило-выползало нечто.
Сначала над проемами показались чудовищные наросты, похожие одновременно на пальцы, щупальца, корни и ветки. Они цепко хватались за края ям, подминали и вырывали с корнем траву, вытягивая за собою из недр земли уродливые головы и туловища. У каждого гальмена было по две-три головы, которые росли на шершавых телах беспорядочно, словно трутовики: то сверху, то снизу, то сбоку. На них располагались асимметричные, искаженные различными эмоциями и гримасами лица, иногда по одному, иногда по два лица на каждую голову. Это были и оскаленные морды причудливых хищных животных, и лица людей: воющие, рычащие, стенающие, кричащие. Из тел исполинов росли поганые грибы, мхи, кустарники, причудливо переплетаясь с волосами, зубами, шерстью, чешуей и розовой человеческой плотью. От гальменов исходил ужасный запах пота, спекшейся крови, гнилого дерева, отсыревшего мха, разлагающегося мяса, цветущих горьких трав и бог знает, чего еще.
Рыцарь пошатнулся и ощутил почти непреодолимую дурноту. К горлу подкатывали горячие и кислые волны тошноты. Их с трудом удавалось подавлять.
Луиза крепко обняла его за плечи и ласково шепнула: «Ничего… Со мною тоже было так. В первый раз… А теперь я любуюсь ими…»
Туловища гальменов держались на крепких стволоподобных ногах: у кого-то их было по две, у кого-то по три. Отталкиваясь могучими конечностями от рваных краев ям, один за другим, хозяева перевернутого леса выбирались на поверхность. Наконец, это жуткое, полное беспорядочного движения действо, завершилось. Монстры поднялись над землей, медленно и со скрипом разогнув кривые колени, и стояли среди разбросанных камней и пластов вывернутой наизнанку почвы, глухо охая и вздыхая.
Рыцарь с трудом отвел глаза от этого душераздирающего зрелища и посмотрел в лицо Луизы, такое близкое и спокойное. Оно было озарено восторгом и благоговением.
Гальмены вели с мужчинами долгий, как показалось Франсуа, почти неслышный диалог. Чудища вращали многочисленными глазами, скрипели древесными суставами, чавкали ртами, полными мха, и ртами, полными желтоватых клыков, с которых обильно капала слюна. Они извивались горячими липкими языками, влажными щупальцами, подвижными корнями и человеческими пальцами. Они дышали ноздрями, корой, порами. Они внимательно слушали и неспешно отвечали.
Один из гальменов отвлекся от разговора и по-хозяйски осмотрел поляну. Он заметил Фрустье и поначалу удивленно замер, а после разгневанно загудел. Затем, грозно размахивая руками, двинулся в сторону рыцаря.
«Стой! Не смей бежать!» — Луиза предугадала намерения побелевшего от ужаса Франсуа и с силой тряхнула его за плечи, пытаясь привести в чувство.
Тем временем, разъяренный гальмен приближался. В каких-нибудь два шага он преодолел половину поляны, а бедный Фрустье уже трижды успел проститься с жизнью. Ноги шевалье предательски подкосились, и он рухнул наземь, словно безвольное огородное пугало.
Внезапно исполин остановился.
Луиза заслонила собой Франсуа, протянула вперед свои изящные, молочно-белые руки и запела. Сначала негромко, нежно и переливчато, как мать, баюкающая малыша, затем смелее и звонче. Ее голосок звучал неимоверно сильно и чисто, чаруя и успокаивая, наполняя ночной воздух особой мелодией, особым настроением и даже, как показалось Фрустье, ароматом, прогоняющим смрад. Ароматом вечерних фиалок, усыпанных каплями дождя.
Уродливый монстр медленно качнулся. Его могучие ветви-руки, занесенные было для удара, расслабились и обмякли, вставшие дыбом шерсть и чешуя снова стали гладкими, хищные морды захлопнули клыкастые пасти, а напряженные лица разгладили морщины, умиротворенно прикрыв глаза.
Гальмены, стоявшие поодаль, также начали неспешно исполнять какой-то свой, ни на что не похожий танец, и мягко гудеть, подпевая Луизе.
Девушка пела о том, как хорошо и привольно в ночном лесу. Как волшебно светит в вышине луна, лаская своими лучами деревья и травы, как спокойно и степенно течет время между стволами, как нежно журчит родник, как кротко в нем отражаются хрустальные звезды. А еще она пела о том, что хозяевам перевернутого леса пора утолить свой извечный голод, а значит, настало время последовать за теми, кто приведет их к уютному трактиру и познакомит с его новыми постояльцами, а потом отпустит исполинов погулять в лес, чтобы они поискали и нашли заблудшие души, уставшие от собственных грехов. Души тех, кто в этот час ночует не на теплой перине, а на холодной земле, среди камней, под еловыми ветками, но не меньше прочих нуждается в вечном покое и искуплении.
Укрощенный монстр внял этой дивной песне и направился к своим сородичам и провожатым. Еще пару минут они стояли на поляне, танцуя и напевая, а затем не спеша направились в лесную чащу. Басовитые голоса и раскатистый грохот тяжелых шагов постепенно поглотила темнота и утроба из мхов, коры, листвы и папоротников.
Песня Луизы становилась все тише и прозрачней, пока, наконец, вовсе не растаяла в душистом воздухе, словно мед в кружке горячего молока.
Девушка опустила тонкие руки и глубоко вздохнула, приводя в порядок мысли. Затем обернулась и кинулась к Франсуа. Он по-прежнему лежал на земле, ошарашенный произошедшим. Луиза мягко опустилась на колени и ее длинные пушистые волосы упали на лицо Фрустье.
Она с грустью и сочувствием посмотрела на рыцаря и приложила холодную ладонь к его поцарапанной щеке: «Жаль, что ты не можешь остаться с нами… Даже если сам того захочешь».
Рыцарь с трудом разлепил сухие губы: «Было бы странно, если бы я этого хотел…»
— Но ты же вернулся в трактир, не взирая на то, что Гюстав позволил тебе уйти. Безрассудный поступок, не находишь? Или ему есть объяснение?
— Я вернулся за тобой. Поскольку был почти уверен, что ты — благородный юноша, попавший в беду…
Луиза криво усмехнулась: «Юноша! Я просто сумасбродная амазонка, ясно тебе? Все равно не возьму в толк, какого рожна ты пытался помочь тому, кто тебя об этом не просил! Искал себе нового оруженосца что ли?»
«Нет, — задумчиво ответил Франсуа, не обращая внимания на ее ироничный тон. — Я только сейчас понял, что сам не знал, чего хотел… Бродил по свету, мечтал о подвигах, пускал людям пыль в глаза… Но, по сути, так ничего толкового и не сделал ни для мира, ни для людей…»
Он прервал свой сбивчивый монолог и с минуту наблюдал за тем, как по склону небес стремительно катятся слезы комет, а планеты совершают по привычке свой вековой круг. Потом задумчиво добавил: «А ты?»
— Что я?
— Почему ты остановила меня на крыльце, тогда, в самый первый вечер? Ведь я собирался уйти.
Девушка хитро прищурила свои колдовские, до краев залитые зеленым мерцанием, глаза: «Собирался ли? Скорее сомневался и опасался, но из гордости не хотел показывать виду. Гулять в одиночку по малознакомому лесу — это всегда рискованно. А в наших краях — вдвойне».
— Да, теперь я это знаю наверняка.
— Франсуа… Есть в тебе что-то особенное… И глупость, и ум. И трусость, и отвага. И искренность, и гордыня. Нужно только подождать, и жизнь покажет, чего в тебе больше. Я сразу это поняла, как только ты вошел в наш трактир. Точнее, перелетел через его порог!
Луиза захихикала.
Фрустье засмеялся в ответ и шутливо потеребил пряди ее волос.
Девушка скорчила нарочито недовольную гримасу и настойчиво потянула шевалье за рукав: «Эй, малахольный, хватит валяться! А ну, вставай! Нужно идти. Я провожу тебя назад, к трактиру. А сама последую за братьями. Возможно, им еще потребуется моя помощь».
— В трактир?! Но там же гальмены!
— Ну до чего ты непонятливый… Мы в перевернутом лесу! А значит, в перевернутом трактире никого нет. Ведь братья повели гальменов в мир людей! Неужели Гюстав тебе ничего не говорил про то, что реальность состоит из нескольких слоев, как сладкий пирог?
— Говорил, вроде… Но я все равно почти ничего не понял.
— Тупой, как пробка! А еще дворянин!
Рыцарю было обидно слышать в свой адрес такие нелестные слова, но он понимал, что в чем-то Луиза права, поэтому промолчал и послушно поднялся.
               
* * *
Раннее пасмурное утро отражалось в грязных оконных стеклах. Во всю щебетали птицы, которые умеют радоваться даже в такие дни, когда в воздухе нет солнечного света. Лес шумел, как огромный зеленый город, полный дорог, мостов и улиц. В нем бурлили соки земли и влага дождей, в нем творились одномоментно тысячи событий, протекали тысячи рождений и смертей, а все хрупкое и мимолетное он словно увековечивал, благодаря кругу жизни. Позволяя возрождаться вновь и вновь, позволяя прорастать, вылупляться, созревать.
Пыльный двор и кособокая замшелая громада трактира казались теперь такими знакомыми, даже почти родными. Высокий, местами прохудившийся забор, большая бочка с водой, свинарник и птичник, широкое крыльцо — пожалуй, все это останется неизменным еще сотни лет. Здесь продолжит свой ход такая странная, неведомая обычным людям жизнь. Жизнь, у которой есть четкая цель, не то священная, не то ужасная.
Франсуа поправил на плече котомку, плотнее запахнул полы своего изрядно потрепанного плаща и глубоко вдохнул звонкий утренний воздух.
Трактир еще спал, утомленный ночным кутежом и шумом. Фрустье не хотелось никого будить и беспокоить. Он предпочел бы оставить в памяти тишину и мирную красоту этих зловещих мест.
Резкий скрип старых досок заставил Франсуа обернуться.
На крыльце, подбоченившись, стоял Гюстав. Он мягко улыбался в густые усы и впервые казался почти дружелюбным. И почти трезвым.
«Хотел улизнуть по-тихому?» — усмехнулся трактирщик.
— А к чему эти проводы? Вы же сами вчера сказали, что я волен идти на все четыре стороны…
— Не обижайся. Пойми, никто тебя не гонит. Но и находиться здесь дольше тебе тоже нельзя. Да ты и сам не захочешь остаться. У тебя своя жизнь, хоть и запутанная… Это сложно объяснить. Есть в тебе что-то… здешнее. И в то же время ты чужак.
— Знаю.
«Ну, подойди ко мне! Простимся, как полагается», — Гюстав широко раскинул руки для прощального объятия.
Франсуа взошел на крыльцо. Мужчины коротко и крепко обнялись, пожали друг другу руки и раскланялись.
Гюстав небрежно смахнул с прищуренного глаза скупую слезу, которая вытекла то ли от зевоты, то ли от переполнявшей его сердце грусти: «Эх ты, шельмец! Я уже и привык к тебе, и твой дворянский этикет почти выучил, — хозяин трактира, как всегда шутковал, но было видно, что на этот раз напускное веселье дается ему с трудом. — Вот что еще хотел тебе сказать по секрету и на прощание: я ведь к гальменам тебя тогда повел не для того только, чтобы застращать. Ты бы мог стать одним из нас. Не без труда, конечно… Я это в людях за версту чую — стремление видеть мир иначе. Да… Потому и в живых тебя оставил. Хотя, поначалу, признаюсь, ты меня порядком вывел из себя. Ну да ладно… Это дело былое. А теперь — самое главное, — одутловатое лицо Гюстава стало серьезным, почти угрюмым. — Ты будешь долго жить. Очень долго. Награда это или наказание — сам потом решишь. Если, через много десятков лет ты устанешь странствовать, устанешь искать новые подвиги себе на задницу… И поймешь, что не в подвигах дело… И познаешь от близких своих и далеких своих все: и любовь, и предательство, и дружбу, и отчуждение… Когда насытишься мирскою суетой, и она схлынет, словно морской отлив со всеми людьми, событиями и треволнениями, а ты останешься один, как есть, нагой и свободный в своем одиночестве… Тогда, если захочешь, приходи сюда. Возвращайся…

;
Фентези. Философская притча
Ке;ми
 
;
* * *
Каждый из них знал, что пути назад не будет, но каждый до конца надеялся на лучшее.
Силы беглецов были на исходе, вера в спасение с каждым днем становилась все призрачнее, как и мечта о свободной жизни. Не проходило ни одного дня, чтобы измученный жаждой и ранами путник не оставался на дороге или в глухом овраге, среди камней, под кустами, навсегда оторвавшись от отряда. Оставался, чтобы угасающим и смиренным, а порою горячим и полным отчаяния взглядом проводить сутулые грязные спины идущих вперед.
Никто не сожалел об отставших, а если кто-то и терзался горем, то не подавал вида. На жалость сил просто не оставалось. Голод подорвал выносливость тела и уже начинал точить разум, подобно ненасытному древесному червю. В первые четыре дня безрассудной, дикой гонки за жизнью по лесам и болотам, отряд сократился на одиннадцать человек: большинство из них были женщины, старики и подростки, не способные больше бороться.
Поначалу отстающим оставляли немного воды, давая тем самым слабую надежду на то, что в безлюдной пустые ночи можно выжить, собраться с силами и догнать отряд. Теперь же вода стала самым большим сокровищем: ее берегли. Если бы понадобилось убить за глоток чистой воды, они убили бы. Во всяком случае, многие из них поступили бы так, не задумываясь. Люди, оставшиеся в живых, бегущие по раскаленным камням, спекшиеся в собственном поту и крови, не раз сожалели о том, что зря оставили обреченным столько драгоценной влаги: вода нужна живым — мертвым она ни к чему.

Воды становилось все меньше, несмотря на то, что ее берегли и пили теперь не больше пары глотков за день. Нет, люди уже не бежали, они плелись, брели, спотыкались, и их ряды становились все разрозненнее и беспорядочнее.
За все время бегства ни одного ручья, озерка или родника не было на их пути. Только мутные, пахнущие мертвечиной, покрытые бурой ряской болота. Некоторые безумцы пытались пить из них, но уже через пару часов падали где-нибудь у дороги, корчась от приступов рвоты и судорог. И оставались лежать там навсегда.
Лес был враждебно настроен к несчастным. Он стоял сухой и глухой, словно столетний старец. Дождя, как назло, не было уже много дней. Все редкие лесные шорохи и звуки жадно поглощал толстый, в два локтя толщиной, покров серой, жухлой листвы. Казалось, попади в этот душный, безветренный лес искра, и она погаснет, задохнувшись в спертом недвижимом воздухе.

А конца дороге все не было видно. Куда бредут они? В чем цель их пути? Еще неделю назад беглецы, наверняка, сказали бы — свобода, морское побережье, заливные луга Восточного Предела — все, что угодно. Но сейчас единственной, вожделенной и, казалось, недосягаемой целью их путешествия была вода, чистая питьевая вода!

На девятый день пути в отряде осталось всего шесть человек, двумя из них были дети-погодки: Мире;н – белокурая девочка лет трех от роду и Тай – ее старший брат. Их упрямо нес на руках самый сильный из мятежников — коренастый, широкий в плечах мужчина с суровым, но красивым лицом. Его ноги подгибались, дрожа от напряжения, руки ныли, а спина затекла, но он ни за что не хотел бросить своей ноши. Та была довольно легка, однако усталость, голод и жажда делали этот путь мучением.
 Дети были еще живы, но давно находились в каком-то беспамятстве, спасительном полусне, который смягчал их страдания. Мужчина отдавал им почти всю свою воду и остатки очерствевшей хлебной ковриги, и, когда отряд (точнее, то, что от него осталось) останавливался передохнуть, тот бережно опускал детей на охапку листвы и нагибался, чтобы услышать, дышат ли они. И лишь после этого он ложился подле них и лежал так, долго не в силах уснуть, уставившись на хитросплетения корявых сучьев каких-то неизвестных лиственных растений и на тяжелые хвойные балахоны елей, которые загораживали чистое, безоблачное небо. Уже десятки раз мятежник видел его: то по-утреннему глубокое, подернутое розовой дымкой, то раскаленное, слепяще-голубое, то безмолвно-черное, усеянное крупными равнодушными звездами. Мятежника звали Ке;ми.
Он был сильным как медведь, плечистым и крепким. Именно эта недюженная сила когда-то превратила его в раба. Она не дала ему, тогда еще мальчику-подростку, украденному воинами племени Эа;н, разорившими его родную деревню, погибнуть по дороге на невольничий рынок. Она привлекла и крупного работорговца, который выделил крепкого мальчугана среди множества больных и исхудавших плененных детей и выкупил его, чтобы затем продать с большой наценкой не в домашние слуги, как это было заведено, а в чернорабочие – самую страшную касту рабов – для выполнения почти непосильного, самого грязного и тяжелого труда.
Кеми не любил вспоминать то время, равно как и годы безмятежного детского счастья в родном краю. Ему было сложно понять, что сильнее ранит душу: мысли о перенесенных тяготах или воспоминания о безвозвратно утерянной свободной и мирной жизни, которые он давно похоронил в глубине своего сердца. Но сейчас картины прожитого всплывали в сознании Кеми против его воли. Мужчина вспомнил тот день, когда его продали в На;рно, селение зажиточных ремесленников и землевладельцев. Вспомнил, како тяжело работал за двоих и в поле, и в кузнице; как угрюмо шел за сохой; как крепко ковал железо; как поздней ночью, украдкой взобравшись на крышу амбара, сидел один на длинной цепи и молча смотрел на звездное небо и за реку, туда, где мерцали редкие тусклые огоньки соседней деревни.
Мужчина тяжело вздохнул, потянулся к мешку, где лежала фляга. Встряхнул ее. Воды осталось совсем чуть-чуть, на самом донышке. Беглец сел, прислонившись к древесному стволу, и открыл флягу. Осторожно, словно переспелый осенний колосок, приподнял хрупкую голову девочки на своей широкой мозолистой ладони. Поднес горлышко фляги к спекшимся, сухим губам девочки. Она очнулась,  жадно припала к воде, сделала пару судорожных больших глотков и тихо пролепетала что-то. Затем Кеми напоил Тая и аккуратно убрал флягу в мешок, не притронувшись к живительной влаге.

С недавних Кеми слыл вожаком в отряде, поскольку лучше других мог орентироваться на этой непростой опасной местности. Люди, бредущие за ним следом, начинали роптать: так они никогда не доберутся до источника воды или людского жилья. Зачем он тащит с собой этих слабых обреченных детей? Чужих детей. И без того тяжело пробивать себе путь через этот проклятый лес, и без того они плетутся слишком медленно. Не лучше ли бросить их здесь, в лесу, и пойти налегке?

Но он был упрям, этот Кеми. Вожак не обращал внимания на чьи бы то ни было сдавленные глухие речи, ругательства и перешептывания.
Не исключено, что в сознании мужчин, составлявших остатки отряда, рождалась идея избавиться от малышей, отбить их силой у провожатого. Но пока это было невозможно: даже ослабевший и усталый, он один был сильнее нескольких мужчин вместе взятых. Заговорщиков было трое. Все они плохо знали Кеми и были враждебно настроены, но открыто выказывать недовольство пока не решались, поскольку сами были ослаблены и истощены. К тому же Кеми был на голову выше любого из своих соперников и имел при себе хорошо заточенный длинный кинжал, некогда тайно подаренный ему кузнецом. При случае Кеми сумел бы распорядиться этим оружием.

* * *
Еще через день пути лес начал редеть, воздух немного посвежел, но ветра по-прежнему не было. Небесные проемы меж кронами деревьев стали шире и мучили воспаленные глаза путников безжалостной синевой.
Вновь сделали привал. Один из беглецов был совсем плох: его ела какая-то язва. Он болел с того самого дня, как сделал глоток тухлой воды у края болот. Бог весть, как ему удалось так долго бороться с дурнотой и вяло плестись за жалкими остатками отряда. Сейчас этот человек ничком лежал у корней сосны, не в силах пошевелиться. Никто не подходил к нему — все знали, что он безнадежен.
Двое мужчин рылись в земле под кустами: они тщетно пытались найти что-нибудь съестное — желуди, грибы или хотя бы червей.
Кеми, как и много стоянок прежде, повторил свои действия, теперь уже напоминавшие некий ритуал: сел на ворох листвы подле детей и смочил их губы водой. Сегодня на троих они сделали два полных глотка, и к вечеру воды на дне фляги осталось не больше нескольких капель. Без интереса Кеми смотрел на мужчин, копошившихся в почве, и не чувствовал к ним ничего, кроме отвращения. Он лучше умрет от голода, но не потеряет человеческого облика. Настоящий мужчина должен добывать пропитание охотой, а не сбором червей и гнилых желудей с земли. Но об охоте и речи быть не могло: за все время пути Кеми не видел ни одного лесного зверька, не слышал ни единого птичьего голоса.

Вожак без труда мог бы расправиться с этими двумя надоедливыми заговорщиками, но не хотел. Кеми никогда не отнимал жизнь из прихоти, из жажды убить. Он мог сделать это, только защищаясь или защищая.
Поговаривали, что дед Кеми был колдуном, сыном медведицы. От того-то, должно быть, молодой вожак и был так силен и вынослив, угрюм, неразговорчив и свиреп в гневе. Кеми нажил много врагов, все они боялись его и делали исподтишка мелкие пакости, не решаясь на открытый конфликт. Из одного только суеверного страха они не посмели бы причинить этому «оборотню» (так его за глаза величали) никакого серьезного вреда, окажись они с ним с глазу на глаз. Но там, откуда Кеми бежал, люди не боялись расплаты, когда могли объединиться вместе и подавить своим числом сопротивление раба-изгоя. Тело мятежника до сих пор хранило на себе следы жестоких пыток: грубые рубцы от ударов плети, пятна от былых ожогов.
Мужчины совсем выбились из сил, но так ничего и не нашли. По всему было видно — они злы и потеряли последние капли терпения. Неровно ступая, они подошли к Кеми и сели подле. Тот пододвинулся ближе к детям и не проронил ни слова. Беглецы испытующе смотрели на него, но Кеми стойко выдерживал их сверлящий взгляд.
«У тебя осталось хоть немного воды и хлеба?» — хрипло спросил один из мужчин: сутулый, косой на один глаз человек со смуглым лицом и спутанной рыжей бородой.
«Нет», — сухо ответил Кеми, не сводя с рыжего глаз.
Наконец худой, скуластый мужик, похожий на степняка, не выдержал и вспылил: «Долго ли еще нам идти? Где вода, раздери тебя волки?! Ты взялся вести нас — и куда завел? Там впереди нет ничего, лишь одни сухие леса да вонючие болота!»
Его голова затряслась, он совсем охрип, но продолжал что-то бессвязно выкрикивать, вплетая в северную речь слова из своего шипящего, угловатого диалекта. Рыжий крепко сжал его плечо своей широкой ладонью: «Погоди…»

«Да, я взялся вести вас, и поэтому вы все еще живы. Я вывел вас из топей, а теперь веду сквозь лес, к горам…» — тихо и сдержанно начал Кеми, не слушая брань степняка.
«А в горах есть вода?» — перебил рыжий и громко сглотнул вязкую горячую слюну.
«Есть. Много. Ручьи, родники. Лед, снег. Много воды, у самого подножия. Есть перевал, а за ним — зеленая речная долина», — ровно пояснил Кеми.
«Врешь! — степняк оскалил плохие желтые зубы и впился растопыренными пальцами в палую листву. — Я не верю в эти горы, ты нас дуришь! Ничего, ничего нет впереди, кроме смерти и этого пустого леса! Ты не берег воду! Они! Они все выпили!» — он ткнул своим дрожащим крючковатым пальцем в сторону детей.
«Не больше, чем ты», — в голосе Кеми появилось раздражение. Руку он держал на поясе, рядом с кинжалом.
«Хватит… хватит…» — рыжий не меньше степняка ненавидел Кеми, но был слишком измотан, чтобы спорить. Поэтому он вновь, уже настойчивее, придержал приятеля за плечо.
«Но ведь он прав, — сказал рыжий, обращаясь к Кеми (степняк молчал; он сидел и мелко трясся от злобы). — Лесу конца и края нет. Запасы воды иссякли… Нет надежды. Кто видел эти горы?»
«Я видел! — с чувством выпалил Кеми, но тут же огонек в его глазах вновь потух. Мужчина продолжил сдержанно. — Я вырос там. Я из тех мест. Знаю эти горы, как свои пять пальцев. Знаю дорогу к ним. Я не обещал легкого пути».
«Но эти дети, — рыжий покосился на малышей, — зачем ты тащишь их на себе? Ты истратил на них почти всю свою воду, еду, все силы. Зачем они тебе?»

Во взгляде Кеми что-то еле уловимо потеплело. Он сказал как-то глухо: «Без них нельзя».
Губы степняка свело судорогой, в уголках рта выступила пена безумия. Рыжий был в недоумении: «Играешь в благородство?»
«Он просто спятил!» — зло усмехнулся степняк.
Казалось, Кеми не слышал этих слов, не замечал гримас. Он сосредоточенно смотрел куда-то вдаль и продолжал так, словно говорил сам с собой или с бесплотной тенью: «Без них нельзя. Дети — это жизнь. Теперь они моя семья. Я был рожден свободным, но стал рабом. Они рождены рабами, но станут свободными там, за горным хребтом. Они обретут свою новую, лучшую судьбу. Я поклялся себе…»
«Балабол! Правнук медведицы! — скривив в злобе рот, процедил степняк. — Оборотень!»
Кеми вскочил и угрожающе двинулся в сторону насмешников.
Рыжий неуклюже попятился: «Эй, слышь, вожак, не кипятись!»
«Я вам больше не вожак. Никого из вас я силой не заставлял идти следом. Вы шли, пока верили. Теперь, если на то ваша воля, идите, куда считаете нужным».
«И пойдем! — голос степняка дрожал, ни то от злобы, ни то от страха. — Вцепился он в кинжал, глядите на него! Легко угрожать безоружным людям! Думаешь, боюсь я тебя, а? Ты — оборотень, как есть оборотень! И прадед твой был колдун, а прабабка — медведица. Оборотень, волки тебя задери!»

Рыжий совсем взмок от пота и съежился, поскольку видел — еще минута и в Кеми проснется жестокость. Снова попятившись, мужичок потянул за рукав степняка: «Пойдем подобру-поздорову! Сами выберем дорогу».
Степняк плюнул наземь и пошел прочь, рыжий поспешил следом. На ходу они подняли с земли свои полупустые котомки и канули в лабиринте древесных стволов.
Кеми вернул кинжал в ножны и снова сел подле детей. Они были очень слабы. Со стороны могло показаться, что Мирен и Тай спят. Но слишком долгим и беспробудным был этот сон.
Вожак приложил ладонь к щеке Тая. Горячая. У Мирен все личико было потным и ярко-розовым, как переспелое яблоко. Здесь слишком душно, в этой угрюмой безветренной чаще. Мужчина не знал, права ли молва, но чувствовал, что лес просто испытывает его стойкость и силы, однако обязательно вознаградит за терпение и смекалку. Лес любит его. Суровой, непростой любовью, но любит. Его, оборотня.

К ночи похолодало. Сегодня в небе не было видно звезд. Где-то там, в вышине, над кронами, носились ветры, правя грозовыми тучами — пошел долгожданный проливной дождь.
Кеми постелил под большой, могучей елью свой старый потрепанный плащ и уложил на него детей. Под мохнатыми хвойными лапами было сухо и все еще тепло. Сам Кеми встал под дождь и, запрокинув голову, жадно ловил ртом крупные капли.
Сухая глинистая почва не успевала впитывать воду: ее чистейший драгоценный хрусталь застывал в ямах и впадинках небольшими озерцами и лужами, орошал влагой палую листву и мох, облепивший камни и древесные стволы. Лес незримо, но ощутимо менялся. Он стал кротким и чутким, утратил свою прежнюю сухую жестокость, словно пережил глубокий летаргический сон, прошел через смерть и вновь возродился, оставив позади все свои недуги и страхи. Даже превые вечерние звезды, с любопытством глядевшие вниз через кроны молчаливых деревьев, казалось, тоже умылись дождем и засияли ярче прежнего.
Кеми достал со дна мешка пустые фляги и наполнил их до крев. Мокрый до нитки и воспрявший духом, он вернулся к заветной ели, чтобы напоить и накормить детей. Впервые за много дней он мог не экономить воду. Когда брат и сестра утолили жажду и съели размоченный хлебный мякиш, Кеми сам сделал несколько крупных, освежающих глотков. Потом лег подле малышей, обнял их и уснул.







* * *
Вдалеке раздался пронзительный женский крик, затем гул набегающей грязной толпы, горячей от жара факелов и неотвратимой, как сама смерть. И вот уже сотни голосов наполнили дрожащий от дыма воздух: вопли страха и злобы, вопли отчаяния и воинствующего безумия. Дома и подворья заполыхали, амбарные замки были сбиты, телеги опрокинуты, жители На;рно застигнуты врасплох. Суматоха и давка, паника и животный ужас. Горцы-южане, словно муравьи-рабовладельцы облепили некогда мирное и богатое поселение, просочившись в каждый дом, а бо;льшая часть рабов встала на сторону захватчиков и присоединилась к грабежам и погромам, не щадя никого: ни господ, ни их слуг – своих собратьев по несчастью.

Мимо проносятся охваченные жадным пламенем дома и заборы, Кеми бежит, спотыкаясь о бездыханные тела бывших владельцев усадеб и наделов. Нужно вырваться прочь отсюда, скрыться в лесу, прорваться сквозь кольцо смрадных топей и покинуть этот проклятый невольничий край навсегда…    Где-то рядом с грохотом падают балки прогоревшей крыши. Сквозь гул огня и рев толпы доносится сдавленный детский плач. Кеми замирает, как вкопанный. Бегущие следом, обезумевшие люди врезаются в его спину и толкают в сторону. Плач повторяется. Кеми бежит на звук, сквозь тлеющие ворота усадьбы, лихорадочно окидывает взглядом подворье. Хозяйский дом выгорел почти дотла: его черный остов насквозь лижут рваные огненные языки. Всюду разбросана разбитая кухонная утварь, подпаленные бочки и разворованные, искареженные сундуки. Безжизненые тела людей на оскверненной убийством земле, изрытой копытами коней, овец и коров. В дальнем углу подворья – барак для рабов, еще только едва-едва тронутый огнем. А за ним, спрятавшись и скукожившись, на земле сидят до смерти напуганные дети: видимо, брат и сестра. Оба белокурые, худенькие и бледные, измазанные сажей, в ветхой залатанной одежде. Дети рабов.
Кми бросается к ним. При виде огромного мужика те пугаются и кричат, пытаясь убежать или забиться в щель между забором и сараем, но Кеми ловко подхватывает их, точно пару легких тряпичных кукол и, прижимая к себе, несется прочь, за ворота, следом за беглыми рабами, которые уже почти пересекли соседнее поле…
Кеми вздрогнул всем телом и проснулся.
               
* * *
В чаще занималось раннее утро. Воздух был тяжел и влажен, от земли парило. Кеми долго лежал, прислушиваясь к звукам леса. Тот окончательно утратил былое могильное безмолвие и уже начал являть изнеможденным путникам свои скрытые доселе чудеса. Где-то вдали ухала лесная птица, в воздухе гудели разбуженные рассветными лучами насекомые. За ночь земля насытилась влагой и,  сколько хватало глаз, покрылась нежно-изумрудной быстрорастущей травой и карликовыми кустарниками. Стебли прямо на глазах тянулись ввысь, покрывались нежными цветами, которые спустя четверть часа опадали, и им на смену приходили сочные спелые ягоды. На веточках, словно наперегонки друг с другом, завязывались и вызревали орехи. Зеленый покров шуршал и шевелился, растения теснили друг друга: мхи уступали место дёрну, съедобные грибы поднимали свои шляпки над ягодниками, поганки стыдливо прятались в трещинах старых трухлявых пней. Это живое растительное хитроспелтение дышало и двигалось, подобно морскому прибою.
Кеми приподнялся, сел, оперевшись на древесный ствол, и окинул восхищенным взглядом все это подвижное великолепие. Танец и щедрость самой жизни. Казалось, что сейчас лес снова говорит с беглецом на тихом языке редких капель и шорохов. Подбадривает и приглашает продолжить начатый путь. Не сдаваться и не предавать. Забрать у этого неба и этой земли по праву пренадлежащую Кеми силу, некогда поруганную. Не силу костей и мускулов, но силу духа и свободу самому выбирать свою судьбу.

Дети, наконец-то, стали приходить в себя. Лежали с широко распахнутыми глазами и прислушивались к тому, что происходит вокруг. Смотрели на ветки ели вверху, на насекомых, снующих в палой листве, на лоскутки неба, которое сияло сквозь листву и хвою. И на огромного сутулого мужчину, сидевшего подле них. Он говорил им, что все плохое позади, что впереди только сквозящие светом горы, заливные луга, фруктовые рощи и много иных чудес, которые они еще не в силах были постичь. Брат и сестра кротко слушали его, узнавали его лицо: загорелое, обветренное. Русые длинные волосы, курчавая борода. Скомканные мутные мысли сейчас проносились в спутанном сознании детей. Обрывки ужасных картин, которые они могли вспомнить, но еще не в силах были осознать. Муторная жизнь в бараке вместе с грубой теткой Такхи;, земляной пол, паутина по углам, а однажды –  всполохи горящей деревни, клубы едкого, удушливого дыма, толпы невесть куда бегущих селян и плохие люди на дворе, много плохих людей. Злых.
А потом?..
Бег, смрад болот, духота и голод. Жажда! Беспамятство. А еще чьи-то заботливые руки, подносившие к губам фляжку с водой и хлеб.
Все это — он? Его руки? Руки того, кто сидит сейчас подле и смотрит так странно… Словно отец, которого в их жизни никогда не было.
Вот бы все это было просто сном. Ночным кошмаром, который наконец-то закончился. У малышей не было сил думать об этом. Не было сил даже плакать. Просто хотелось есть.

Сегодня они завтракали лазоревой земляникой, орехами и сладковатыми сытными клубнями земляной груши. Словом, всем тем, чем был нынче щедр этот необыкновенный лес. А потом продолжили путь. Кеми снова нёс детей на руках, ведь они были все еще очень слабы. Постепенно лес редел, становился ниже. Кеми знал — это добрый знак. Еще два-три дня пути –  и впереди покажутся потрясающей красоты горы. А за ними наводненные разнотравьем луга и рощи, утопающие в медовом аромате цветов.


* * *
У склона каменистого перевала громоздился массивный валун, за ним начиналась тропа, проложенная сотнями чьих-то ног. На придорожном валуне лежала фляга, полная родниковой воды, а рядом с ней — толстый ржаной каравай, плотно завернутый в двойной слой ткани.
Кто-то всегда оставлял здесь еду и питье, по старинному обычаю, для уставших путников. Так уж повелось испокон веков. Шли годы, десятилетия, столетия, а фляга с водой и каравай всегда появлялись на этом камне, как по волшебству, оставленные не скудеющей щедрой рукой неизвестного дарителя.

;
Фентези. Философский эскиз
Земледелец
 
;
* * *
У меня было трое старших братьев: Ла;ути, Зи;ну и Ке;мелем. Я не помню их лиц. Помню лишь, что Лаути громко смеялся, Зину был очень высок, а Кемелем… у него были чудо какие глаза! Серые и бездонные. Они до сих пор мне снятся. По этим вещим снам я всегда узнаю;, что ждет меня: улыбаются глаза — значит радость, удача. Гневаются или тревожатся — разлука, тоска, болезнь. Плачут глаза — к чему это?.. Мне сегодня впервые приснились слезы погибшего брата.
Ах, от чего же я не смог сохранить в памяти черты его лица?
Когда-то он брал меня на руки и поднимал высоко-высоко над землей! Выше гор и облаков. Я до сих пор иногда вспоминаю это незабываемое чувство полета — без страха упасть, без страха разбиться.

Лаути и Зину было по девятнадцать. Кемелему — семнадцать.
Война забрала их всех.

Меня зовут Га;утси. Не воинское это имя. Имя хлебопашца. Лаути значит с берзитского «золотой клинок», Зину — «звук горна», Кемелем — «зеленое знамя». А я… одинокий хлебопашец.

Когда земля, изрытая копытами коней, избитая десятками тысяч бегущих ног, усеянная телами убитых, впитает в себя всю кровь, все слезы, когда она устанет — конец войне. Конец историям воинов-героев.
Их имена забыты.
Пора растить хлеб.
Сквозь их тела поползут побеги, на их истлевшей груди заколосятся хлеба, потоки весенних ливней увлекут их кровь глубоко в недра почвы.
Их имена забыты.
Я помню имена трех: Лаути, Зину и Кемелем.
Знаю, мне никогда не повторить их похода, их подвига. Мне никогда не видеть тех земель, не ведать тех тайн, что открылись им. Я лишь хлебопашец на земле, которую они спасали от поругания, в которую они легли.
Я родился на исходе долгой и голодной предвоенной зимы — больной и слабый. Снова мальчик. Нет, он останется дома, он будет возделывать мирную землю… возделывать пото;м, много лет спустя. Он никогда не возьмет в руку пику и меч, не поскачет верхом. Он не будет силен и красив, как его старшие братья. Но зато хоть жив будет.

Проходя по меже с плугом, я до сих пор боюсь нечаянно потревожить случайные могилы погибших — так их было много. Несметные тысячи.
Безымянные могилы… Сколько их по земле! Где упал — там и принял смерть.
Ох, как я боюсь — не показались бы в смятой траве, в крошке разбитых камней чьи-то пожелтевшие обветренные кости, чей-то потемневший от времени шлем или сломанное древко копья…


;
                Городское dark фентези. Социальная драма
Гном внутреннего
верчения               
 
 
* * *
«С глубоким прискорбием доносим до сведения всех, кто не равнодушен к случившемуся: в безвременный вечный отпуск ушел от нас исправный работник, почти вечный двигатель, Родион (лицензия № 39575638). Убедительно просим почтить его память любыми доступными способами.
Скорбим, надеемся, верим.
С уважением, профком».

Корявые красные буквы некролога неестественно и смешно подпрыгивали: ржавые гвозди легко пробивали картон, но тут же беспомощно гнулись, натыкаясь на грязную бетонную стену, изрытую оспинами облупившейся краски.
Лилипутка-профкомовка, стоя на скрипучем табурете, с остервенением махала молотком, пытаясь приколотить на видное место пожеванный картон, сообщавший о чьей-то смерти. То и дело она встряхивала своими жесткими, как проволока, кудрями, глупо и быстро моргала, нервно одергивала юбку. Иногда бросала неприязненный взгляд на молодого гнома, сидевшего неподалеку.
Его спецодежда была ужасна: задубевшая от старого пота и пятен машинного масла. Да что там одежда! Ее можно, все-таки, снять. А вот кожа, грубая, словно копченая, красно-коричневая, как у вареного рака… Ее-то не снимешь. И уже не отмоешь. Профессиональное. Что поделать — все, кто работает в сфере внутреннего автосервиса, выглядят отвратительно. А работают во внутреннем только гномы — забулдыги и неудачники. А ей, профкомовке, по долгу службы приходится и их сомнительные интересы защищать. Некрологи дурацкие вешать. А тут еще этот сидит, глаза вылупил.
Лилипутка плевать хотела на таких, как он. И юбку одергивала совсем не из кокетства или стыдливости, а, скорее, от злости. Пусть уже немолода и юбку эту носит пятый год, без обновок, но шанс удачно выскочить замуж все еще имеется. Благо, что сама не гномьего роду-племени. Единственное досадное сходство с этой отсталой нацией — маленький рост, из-за которого лилипутов часто путают с несовершеннолетними гномами.

Рабочая смена давно закончилась, но Ру;ди не спешил уходить. Он словно прирос к неказистой пошарпанной лавочке. Ноги гнома свисали вниз мокрой тяжелой ватой, мысли лежали в мозгу пыльным свалявшимся комком, в душе муторно клокотало что-то острое и горькое, сродни желчи. Пустынный гулкий коридор, ядовито-белый и узкий, как пищевод червя, непостижимым образом давил и угнетал. Лилипутка в ужасной лиловой юбочке была единственным живым существом, вносившим в безысходность коридора хоть какое-то комичное оживление.
Она уронила молоток. Ее крохотное личико, одутловатое, как у ребенка-алкоголика, приняло остервенелое выражение. Густо обведенный красным рот съехал куда-то в сторону, пустые, почти кукольные глаза, выкатились на нос. Руди усмехнулся.
«Чего лыбу тянешь, чмо волосатое?!» — наконец заверещала профкомовка, утомленная нейтралитетом. Ее голос звучал писклявее и отвратительнее, чем можно было себе представить. Чертыхаясь, она слезла со стула, комкая руками юбку, и, крякнув, наклонилась за молотком. «Да чтоб вы все передохли!» — лилипутка угрожающе тряхнула плотницким инструментом, злобно косясь на Руди.

«Заманаешься некрологи писать и вешать», — парировал гном нарочито спокойным тоном. Усмешка исчезла с его лица. Он не спеша поднялся и вразвалку направился к лилипутке. Та не на шутку испугалась. «Я сейчас охрану позову, понял?! Тебя, как котлету, отделают! Как сама молотком заеду…» — отшатываясь, профкомовка неуклюже взмахнула молотком, и он снова выпал.
«Остудись, лилька, — насмешливо и почти добродушно ответил гном, поднимая молоток. — Где тут что приколотить? Давай сделаю».
Профкомовка стала пунцовой. Она ненавидела, когда их, лилипутов, снисходительно называли «лильками» или «ляльками». Лилипутка хотела, в свою очередь, назвать гнома дерьмом земляным. Но у Руди в руках был молоток. «Рас-сист с-сраный…» — ядовито зашипела она.

«Спускай пары! Щас присобачу твою мазьню…» — гном водрузился на табурет и махнул молотком. Тук-тук, тук-тук… Некролог пригвоздился к стенке. «Вот и все. Делов-то… — Руди слез с табурета и залюбовался своей работой. — Только гвозди чего у вас ржавые?.. Долго не провисит».
«Иных нет!» — выпалила лилипутка и, грубо отстранив гнома, с трудом потащила табурет за собой, царапая крашеный пол.
«Молоток я тут оставлю…» — Руди осторожно положил инструмент на пол, аккурат под некрологом.
— Да пошел ты…

 
* * *
Бледно-синие петушки. Неровным облезлым рисунком они статично шагали куда-то, нервно задрав уродливую лапку. Многие из них тонули в жирных, гнойно-желтых разводах и понарошку клевали бесформенных раздавленных клопов, много лет назад обитавших здесь и ставших достоянием истории.
С этих петушков начиналось каждое утро. Очень трудно спрятаться от обоев, которыми оклеена твоя спальня, она же кухня, прихожая и гостиная.
Руди с отвращением посмотрел на петушков, крепко, до рези в глазах, зажмурился, и повернулся на другой бок. Продавленная кровать жалобно скрипнула и раскатисто захрустела. Пришлось вставать. Пузатые часы, заплывшие по;том времени, показывали 04:15.

Умывальный бачок выдавил из себя две-три капли и опустел. Гном чертыхнулся: надо было натаскать воды с вечера. Он не успел подумать об этом вчера, когда вернулся со смены совершенно разбитый и замертво упал на кровать. В последнее время голова у Руди стала совсем дырявой: он забывал самые очевидные вещи. А на бытовые подвиги сил не было вовсе.
Стойкий кисловато-сладкий запах напомнил о том, что пора выносить мусор. Часики предательски меняли свои показания: 04:25. Поколебавшись немного, Руди решил разобраться с делами, пожертвовав временем, отведенным на завтрак.
Тараканы и мухи, пировавшие в отбросах, очень удивились и возмутились, когда огромный полиэтиленовый пакет, наполненный тухлой вкуснятиной, пришел в движение, а затем взмыл куда-то ввысь. Давясь горькой слюной и подавляя волнообразные приступы тошноты, Руди выставил пакет на лестничную клетку. Пускай, покамест, там повоняет. Тем более, что такими пакетами был заставлен весь дом, с первого по девятый этаж. Руди жил на седьмом. Шесть вонючих этажей снизу, два — сверху.

Мусоропровод не работал уже полгода. В нем поселился какой-то бомж-птицеящер. Свил себе гнездо из картонных коробок, полиэтиленовых пакетов и пластиковых ящиков. При попытке жильцов все-таки сбросить что-либо в мусоропровод, из его недр летел трехэтажный мат, а за ним (что самое страшное), столб медно-рыжего огня или мощная струя кипятка. Птицеящер, сволочь, был помесью водоогненного дракона и какой-то причудливой птички. Оказался на редкость несговорчивым субъектом. Управдом потратил много нервов на мирные переговоры с цыпой (так птицеящера за глаза называли жильцы), да все без толку. Тварь отказалась снабжать дом горячей водой на официальных основаниях, а также отвергла вакансии работника  котельной и бани. Управдом, кряхтя и поскуливая, ретировался, тряся ошпаренной рукой. «Я и на пособие живу неплохо…» — гулко и хрипло сказала тогда цыпа из темноты мусоропровода.

 
* * *
Громыхая эмалированным ведром, Руди прошаркал к лифту и нажал на кнопку вызова. Гномий рот разрывала зевота. Хотелось либо снова уснуть, либо оказаться сию секунду на работе, чтобы стряхнуть вязкую поволоку дремы. Прошло несколько минут, но лифт не приехал. Более того, он не подавал никаких признаков жизни. Безуспешно потыкав кнопку, Руди бросил ведро и с тупой яростью открыл защитную дверь лифтовой. Высунулся в шахту и, задрав голову, что было силы, завопил: «Се-мё-е-н! Се-мё-е-н!» Через минуту там, наверху, с грохотом открылась тяжелая крышка люка, и в проеме показался опухший и злой Семён — пещерный тролль средних лет, частенько уходивший в запои. «Чего тебе?» — утробным сиплым голосом отозвался лифтовой.
— Чего-чего?! Какого хрена лифт не работает?
— Тебе-то больше всех надоть, что ль?
«Мне на колонку сходить надо!» — Руди для пущей убедительности потряс ведром.
— В такую рань, мля?..
«Хорош препираться, Сём! — гном попытался решить вопрос мирно, дипломатически. — Подсоби, будь другом!»
— Не видишь, бодун у меня?.. Всем вам только и надо: то вверх, то вниз. Понастроили многоярусных курятников, мля… А я, мля, вместо того, чтобы в колхозе деньгу зашибать, ваш долбаный лифт должен тягать весь день, мля! А вы его зассали, мля…

Семён ворчал, но его голос постепенно становился все мягче и безразличнее. Так, словно он повторял свои ругательства автоматически, по привычке, в глубине души уже смирившись с положением вещей. Тролль поплевал на ладони и огромными волосатыми ручищами начал со скрежетом вращать исполинскую катушку, вместо ниток наматывавшую на себя длинный трос.
«Спасибо, друг!» — Руди улыбнулся, впервые за много дней. Отпрянул от шахты и подхватил ведро поудобнее. Медленно и вальяжно, издавая немыслимые звуки, подъехала ржавая лифтовая кабина без дверей. «Хорош! Хватит!» — крикнул Руди. Кабина остановилась.
— Зашел?!
— Ага!
— Опускаю! Держись за поручень, а то вывалисся, мля…
— Держусь!
………………………
— Какой этаж уже?!
— Четвертый!
— Слышь, гном!
— А-а?..
— Не в курсе, как там «Лесхоз» и «Торфяник» вчера сыграли?! Ничья?..
— Не знаю, не смотрел! Уснул после смены сразу!
— Ы-ы… Ётить! Ну, ясно…
— Второй этаж, Сём!
— Ну все, ставлю наземь!
— Блин, аккуратнее никак?!
— Извини… тремор…
— Ничего. Ты только щас не засыпай сразу! Мне еще обратно с ведром идти!
— Усёк! Вылезай давай!

 
* * *
На работу он все-таки опоздал. На целых десять минут. Залетел в бюрократическую, размашисто, почти на бегу, черкнул каракулю в штрафной книге. «Эй! — его остановил сиплый окрик вахтерши, облезлой дамы в пенсне и уродливой широкополой шляпе с обвисшими полями. — А жетон?»
«Какой жетон?» — вспотевший запыхавшийся гном растерянно посмотрел на даму. «Жетон на питание!» — вахтерша кинула на стол потрескавшийся пластмассовый кругляш, изобразив на раскисшем лице вялый укор и пренебрежение.
Кабинет вахтерши очень напоминал комнатку старой выжившей из ума вдовы: он был весь заставлен фикусами и завешан пыльными выцветшими коврами. В глубине этой убогой роскоши трещал небольшой телевизор. Засовывая жетон в жилетный карман, Руди мельком глянул на экран. Там мускулистый загорелый эльф модельной внешности бойко помахивал крыльями, рекламируя бальзам-ополаскиватель «для всех типов волос».
«Вот это мужи-и-к… Тащусь от него!» — томно вздохнула облезлая дама.

Руди скользнул в коридор, пронесся сквозь открытую дверь с табличкой «Служебные помещения», и, за считанные секунды преодолев три лестничных пролета, ввалился в цех внутриавтосервисного обслуживания. «Зря спешил, вызово;в еще не было», — Парфё;ныч ласково улыбнулся. Его грустные, все в лучиках морщинок, глаза встретили младшего товарища мягким спокойным светом. Поджарый седовласый гном сидел на скамье и деловито смазывал вращательной мазью толстые прорезиненные ботинки.

«Ага…» — Руди вздохнул с облегчением и осторожно присел рядышком. Такое облегчение охватывало его душу всякий раз, когда он видел невозмутимую доброту и житейскую мудрость Парфёныча. Тот не был стариком. Он был старше Руди всего на десять лет. Но гномы быстро сгорали на такой вот работе. Даже в рудниках почему-то работалось легче, чем здесь, в автосервисе. Очевидно потому, что каменная пыль и скудный затхлый воздух подземелий были для каждого гнома почти родными, понятными. А здесь — шестерни и гайки, моторы, смазки, резиновые трубки… Ничего не разберешь! Как начнешь по жизни вертеться — не остановишься, пока не иссякнут силы.
Парфёныч был единственным сослуживцем, с которым Руди связывало нечто большее, чем просто работа. Это была дружба, настоящее крепкое братство, хоть и негласное, основанное на доверии и взаимном уважении. Когда-то, три года назад, Руди приехал из провинциального горхоза сюда, в огромный город, и попал в тиски автосервиса, как и сотни других безработных гномов. Парфёныч, на тот момент уже опытный работник, поддержал земляка-сопляка, обучил всему, что знает, надавал верных советов.

«Чего зазевался, сынок? Напяливай форму! В любой момент могут кинуть нас на вызов», — Парфёныч настойчиво, но мягко потрепал наперсника по плечу.
Руди мигом влез в комбинезон, натянул ботинки и принялся натирать подошвы вонючей коричневой смазкой. «Как там сестрица твоя, поступила ли в колледж?» — поинтересовался Парфёныч с тем, чтобы поддержать разговор. «А?.. Руда;? — нехотя промямлил Руди. — Не знаю. Давно от нее вестей не было…»
«Угу… — Парфёныч словно бы удовлетворился немногословным ответом и тут же добавил. — Бороду-то не забудь заплести-подвязать, а то спалишь еще к чертовой бабушке… Четвертый год тут работаешь, а технику безопасности все никак не освоишь!»
«Самая лучшая техника безопасности, Парфёныч, — с грустью ответил Руди, — не работать в этом адовом месте, а жить на наследство, оставленное дедушкой, где-нибудь в Альпах…»
— Где-где? — удивился Парфёныч.
— В Альпах! Ты что, в кино не видел? Ну, типа, жили там семеро гномов в отельном коттедже, и было у них всё в шоколаде. Еще и кухарка у них была.
— Не видал… Мне, сынок, как-то недосуг в кино ходить. Да и не с кем…

Руди почему-то стало очень стыдно. Так, словно он чем-то обидел Парфёныча. «Да пёс с ними, с Альпами! — поспешно выпалил гном. — Сам-то ты как, Парфёныч?»
«Да понемногу, все путем… — ласково улыбнулся тот. — Только сердце в последнее время чего-то пошаливает. Ноет и ноет… Вот и сегодня с утра… — Парфёныч потер мозолистой ладонью впалую узкую грудь. — Ну да ладно, ничего страшного. Ты не тревожься. Протяну… Доработаю здесь этот годик, а там, глядишь, и на пенсию выйду…»
«Пятая бригада, на вызов! Пятая бригада, на вызов! Сервисная площадка № 3, черная тойота, номер 7593. Заказчик — сиятельный граф Пы;ржик. Повторяю…» — гнусавый крик репродуктора прервал неторопливую тихую речь Парфёныча. Диктор истерически брызгал слюной в микрофон. Казалось, что слюни летят прямо из динамика. Заказы сиятельных особ всегда были срочными и очень ответственными. Хотя, сказать по правде, только сиятельные особы и имели финансовую возможность приобрести автомобиль и ежедневно пользоваться услугами автосервиса.

На площадке № 3 уже царила атмосфера легкого подобострастного безумия. У изящной, до блеска начищенной машины суетились работники стоянки. Их ядовито-зеленые комбинезоны то ныряли под машину, то прятались за нее. Служащие ощупывали колеса, как деловитые термиты. Крышки капота и багажника были уже открыты, оттуда с трудом вылезали два взмыленных измотанных гнома переднего и заднего отсеков верчения. Стаскивая с мокрых от пота волос мятые полотняные шапочки, они жадно утирали ими красные сморщенные лица. «Живей вылезай! Пошевеливайтесь! — на гномов прикрикивал худосочный злой человечек комической внешности, очевидно, кучер его сиятельства. — Жи-и-вее, скоты! Где смена?!» — кучер нервно завертел по сторонам тыквоподобной головой. «Мы смена», — мрачно отозвался Руди. «Чего тогда ждете? Полезайте! — человечек кинул в сторону машины нетерпеливый жест. — Его сиятельство вот-вот появится!»

Граф Пыржик действительно вот-вот появился. Бесформенной глыбой жира, затянутой в шелк и бархат, он выплыл из придорожного кафе, держа в одной руке недоеденный гамбургер, а в другой — стаканчик с газировкой. Челюсти его сиятельства совершали титаническую работу, пережевывая подогретые полуфабрикаты. Юный взлохмаченный паж ковылял следом за господином и пер на себе целую гору коробок с фастфудом. Подойдя к машине, граф недовольно замычал, а кучер согнулся в таком неистовом поклоне, что своим длинным крючковатым носом, кажется, дотронулся до земли. «Что, все еще пересменка?.. Отвратный сервис! Ужасно… Как я устал от этой изматывающей поездки! Его величество хочет загнать меня в могилу… Да-да! Добраться до королевской резиденции за два дня, по нашим ужасным дорогам!.. Четвертую пару гномов меняю!» — граф ораторствовал, размахивая гамбургером, а слуги сочувственно кивали.

«Полезай, сынок, поживее… — с тревогой шепнул Парфёныч, — а то, чего доброго, по шее нам дадут, мало не покажется».
Руди приблизился к раззявленной пасти заднеколесного отсека. Оттуда валил пар. Железное нутро машины было раскалено, как преисподняя. Гнома передернуло. Он кинул взгляд на Парфёныча: его коричневая шапочка мелькнула и тут же исчезла в переднеколесном отсеке. Руди, с трудом сдерживая злость и отвращение, залез в свой отсек, лег на прорезиненное, скользкое от чужого пота, ложе, закинул ноги на вращательный механизм и, отдуваясь и кашляя, пристегнул ботинки к педалям. Сверху раздался нервный, визгливый окрик кучера: «Закрывай!» Крышка багажника громко лязгнула над головой. Руди огляделся, пытаясь устроиться поудобнее и присмотреться к предметам, тонувшим в полумраке. Машину пару раз качнуло под весом залезавшего в нее Пыржика. «Полный вперед!» — донесся из слуховой трубы все тот же натужный фальцет кучера. Руди начал ворочать педали.
— Нале-ево!.. Опять прямо! Эй, задний! Прибавь ход!
Руди поднажал. Машину трясло и лихорадило. Она громко пукала паром прямо Руди в лицо. Он ощущал себя раком, заживо брошенным в котел с кипящим маслом. Ботинки стали нестерпимо горячими, голова гудела и, казалось, вот-вот лопнет. «Твари! Выводят же на трассу автомобиль с неисправной внутренней вентиляцией!» — с трудом подумал Руди. А кучер все пищал и пищал в трубу: «Быстрее!»

Адская гонка длилась около часа. Внезапно машину сильно тряхнуло и резко повело в бок. Руди показалось, что он катится юзом куда-то в тартарары. В расплавленный мозг острым холодным осколком врезался истошный вопль кучера: «За-адни-ий! Тормози-и!..» Руфу машинально крутанул педали на себя и заблокировал их движение. Машину снова лягнуло. С диким скрежетом и грохотом она остановилась. Руди почувствовал резкую боль в пояснице: кажется, он здорово ушибся. Слуховая труба замолкла. Откуда-то снаружи доносились неразборчивые крики, хлопали автомобильные дверцы. Руди начал что было силы барабанить по крышке багажника: «Эй, что случилось?!»
Ответа не последовало. Нащупав в полутьме раскаленный замочек, Руди снял его с предохранителя и, вопреки инструкции, без спроса покинул рабочий отсек. Вылез, с трудом сохраняя равновесие и сдерживая приступы дурноты. В глазах двоилось. Чуть теплый, порывистый воздух автотрассы показался ему спасительным и обжигающе ледяным. Машина криво стояла на обочине, носом уткнувшись в придорожные кусты. Паж подносил багровому то ли от испуга, то ли от гнева графу успокоительные пилюли и квас. Кучер, выпучив глаза, бегал вокруг машины, прижимая ко лбу окровавленный кружевной платок. Увидев гнома, он остановился и еще больше выпучил свои водянистые рыбьи глаза: «Эй ты! Эй ты!» Он нервно тряс головой и топал ногами: «Мезерабль! Мезерабль! А ну иди сюда… Ах ты гад, что это значит? А? Передние колеса отказали!»

Руди почувствовал, как по лицу бежит болезненная судорога. Он кинулся к капоту, на бегу грубо оттолкнув визгливого кучера. Крышку отсека перекосило, на ней была глубокая неровная вмятина от удара. Рядом валялся оградительный столб, вырванный с мясом. «Заело…» — обливаясь слезами злобы и отчаяния, Руди с минуту дергал деформированный капот за ручки. Наконец, крышка нехотя поддалась. Гном откинул ее и увидел, пожалуй, самую ошеломляющую картину в своей жизни: Парфёныч лежал на дне раскаленного отсека в неестественной страшной позе. Ноги, пристегнутые ремнями, безвольно болтались на задранных вверх педалях. На красном, распаренном, уродливо раздувшемся лице Парфёныча кое-где уже мутнели синевато-багровые пятна. Так бывает при сильном удушье. Лоб погибшего был расквашен, и кровь торопливо текла по седому виску, пополняя горячую мутную лужицу.
«Сердце в последнее время чего-то пошаливает. Ноет и ноет… Вот и сегодня с утра…» — гному вспомнились недавние слова Парфёныча. «Сердце не выдержало…» — сдавленно прохрипел Руди. Кучер, уже несколько оправившийся от шока, с брезгливым любопытством заглянул под капот: «Фу! Мезерабль! Вышел из строя, гад! Как таких только в сервис пускают…»

Руди кинул в сторону кучера тяжелый взгляд: «Вышел из строя, говоришь? — худое лицо гнома исказила гримаса звериной ненависти. — А ты бы не подох в таком аду? Не подох бы?! — крепкой широченной пятерней Руди схватил удивленного кучера за шиворот. — Так сейчас я тебе объясню, сволочь!» — что было силы Руди вмазал человечку по челюсти. Тот издал, пожалуй, самый пронзительный и тонкий визг, на какой был только способен. Паж, до сего момента успокаивавший графа, да и сам Пыржик, струхнули и забились на заднее сиденье машины. Не обращая никакого внимания на слабое сопротивление тщедушного кучера, Руди за шиворот отволок того к багажнику и кинул в раскаленный вонючий отсек, с треском закрыв увесистую крышку…

 
* * *
Лифт опять не работал. Семёныч всерьез ушел в запой. Шесть этажей, по-прежнему заваленных лежалым мусором, пришлось с трудом преодолеть пешком. На пятом этаже Руди все-таки стошнило. Он с минуту передохнул и двинулся дальше. Потом долго не мог попасть ключом в замочную скважину, до того сильно тряслись руки. На секунду замер и прислушался. Руди показалось, что в квартире работает телевизор. Дверь наконец поддалась. Гном тяжело, как тюк с картошкой, ввалился в комнату. У зеркала, спиной к входной двери, стояла Руда; в едком ультрамариновом платье и в стоптанных черных сандалиях. Она что-то мурлыкала себе под нос, завивая и укладывая свою медно-рыжую бороду. Телевизор действительно работал.

«Руда?..» — гном прислонился к стенке, растерянно глядя на сестру. Она спокойно оглянулась, так, словно всегда была готова к его приходу. Улыбнулась рассеянно: «Привет, Рудик!»
«Слушай… — он устало провел ладонью по глазам, — и давно ты здесь… живешь?» «Две недели, — Руда закончила с бородой и достала из косметички помаду, — А ты где был все это время?»
«В тюрьме. В пыточной», — гном не хотел вспоминать события прошлой недели. «Ой, за что тебя?» — из глубины зеркала Руда кинула на брата заинтересованный округлый взгляд. «Да так… — тихо выдавил Руди, — морду набил одному сукиному сыну. А он оказался сукиным кучером одного сукиного графа…» Руда фыркнула: «Перестань выражаться, это вульгарно! — поправив прическу, она поинтересовалась, — Сильно пытали?»
«Средне…» — окрысился в ответ Руди. Его начинал раздражать этот глупый разговор. «И как же теперь работа?» — сестрица бесшумно порхнула к телевизору и начала терзать пульт в поисках интересной программы. «Уволили…» — Руди прошел следом и устало рухнул в кресло.

Руда тыкала кнопки. Глупые лица дикторов и ведущих быстро сменяли друг-друга.

— Сегодня король празднует годовщину своей третьей свадьбы. Торжества пройдут…
«Торжества пройдут», — ехидно-утвердительным тоном прокомментировала Руда и снова нажала на кнопку.
— Самостроящиеся здания постепенно захватывают города. Ученые бьются над разгадкой этого странного феномена, охватившего мир полгода назад.
«Скукотища-а…» — Руда зевнула.
— Сегодня в нашей студии капитан партии «Свободный лепрекон», Эрни Во. Что вы думаете о проблеме расизма, господин…
«Руда, хватит! У меня уже в глазах рябит! — Руди был раздражен поведением сестры. — Может, вместо того, чтобы пялиться в ящик, поговорим? Я не видел тебя больше года. Почему ты не писала мне?»
— Самостроящиеся здания — неизученное природное явление, особая форма жизни или происки врагов империи?..
«Успокойся, родной, — сдержанно ответила Руда, закусив губу, — Я все объясню. Потом… Надеюсь, ты не выгонишь родную сестру на улицу?..»
«Живи пока…» — Руди был слишком разбит и подавлен, чтобы о чем-то спорить с этой вертихвосткой.
— Шампуни марки «Эдельвейс»… Душистые… Манящие… Для всех типов волос!
На экране снова возник полуобнаженный мускулистый эльф с розовыми крыльями.
«Вот это мужи-и-к… Тащусь от него!» — Руда томно закатила глаза, густо подведенные синим карандашом.

 
* * *
Дурацкая привычка — вставать в четыре утра. Руди проснулся ровно в четыре, причем без истошных истерик будильника. В этом пробуждении не было ни радости, ни горечи. Какая-то пустота. Синие петушки по-прежнему маршировали в прекрасное завтра, чтобы завтра встретить рассвет такими же, ничуть не изменившимися: ни постаревшими, ни поумневшими, ни воскресшими. И Руди почему-то почувствовал эту страшную, пыльную петушиную вечность. И еще ощутил, что сам падает в нее: долго, муторно, невыносимо медленно…
На полу было спать неудобно, поэтому Руди проснулся совсем разбитым. Руда вытеснила его с кровати на правах младшей сестры, которой все и всегда должны уступать место. По смятым простыням и съехавшей на пол подушке Руди понял, что Руда ушла. А, может, напротив, еще не возвращалась. Вообще вчерашний вечер он помнил очень плохо. Незаметно уснул в кресле под треск телевизора. Проснулся от боли в шее. Сестра спала на кровати, уродливо раззявив рот. Кинув на пол старый плед и пару одеял, Руди упал и вырубился.

Сейчас, в 4:20 он обнаружил на кровати записку: сложенный вдвое лист оберточной бумаги, на котором бледно-розовой помадой было коряво выведено: «Братик. Я ушла к Рудольфу. Когда вернусь низнаю. Взила вшкатулке пять купюр. Руда».
«Шлюха…» — Руди устало провел ладонью по небритой щеке и скомкал записку, измазав пальцы помадой.
Гном сидел на серых, несвежих простынях, провонявших какими-то дешевыми духами, и ему не хотелось думать. Но мысли сами лезли в его распухшую голодную голову, словно стая плодовых мушек в гнилое раскисшее яблоко. Мысли о том, что денег нет. И работы тоже нет. Нет Парфёныча и каких-либо перспектив на будущее.

В хлебнице нашелся завалявшийся кусок вишневого кейка, когда-то купленного у древней старушонки-лоточницы. Согнав с пирога сонных мух, Руди съел его в два укуса. Обдумав какую-то мысль, подошел к неказистому платяному шкафчику и вынул из него увесистый деревянный ящик с инструментами. Выбрав нужные, сменил дверной замок. На всякий случай.

 
* * *
«Свежие новости! Свежие новости! Читайте вечернюю прессу! — босоногий рахитичный лепреконыш размахивал пачкой желтоватых газет. — Самостройки наступают! Уникальный репортаж!..»
Одноглазый замедлил шаг. Почесал затылок, косясь на гнома: «Взять что ль, почитать?..»
«Бери, если денег не жалко…» — Руди рассеянно закурил. Они с Про;шей уже пару часов слонялись по городу в поисках дешевой закусочной, и Руди был порядком утомлен. Есть хотелось нестерпимо. И пить. Особенно водки.
«Держи, пацан!» — Проша бросил в грязную уродливую ладошку лепреконыша две копейки. Малыш обстоятельно попробовал их на зуб и улыбнулся: «Чистый алюминий… Ы-ы…»
«Чистый-чистый! Хватит слюни пускать, давай газету!» — завладев вечерней прессой, циклоп в три прыжка пересек центральную городскую площадь. Руди стоял у фонтана и нервно жевал папироску, дожидаясь одноглазого приятеля. «Я не знал, что ты любитель свежей газетной выпечки, — зло усмехнулся гном, — десять граммов правды, три столовые ложки сплетен, килограмм вранья… Все замесить — и вывалить. Публика съест…»

«Да ладно, чего такой злой?! — в ясно-голубом глазу циклопа читались досада и грусть, — Жрать же идем! К тому же, за мой счет…» — добавил он уже ворчливо. «Ладно, извини… Долго просто идем. Ты на каждом углу останавливаешься…» — гном закурил вторую. «А газетка… — Проша оживился. — Так это я не себе, это тетке… Уж очень она озабочена этими… самостройками…»
— С ума посходили все, что ли? В последнее время только и трепа, что про эти самостроящиеся хреновины!..
— Не скажи… Сейчас такая пошла королевская жилищная программа: эти новостройки государство бесплатно под жилье будет отдавать всем, кто нуждается. Чего ухмыляешься? Не веришь? Так телевизор посмотри, там все объяснят…
— Прош, погоди. Это, случаем, не та закусочная, про которую ты говорил?
— Ага, она… Ну, так вот: раз дома сами строятся, без финансовых вложений и, главное, так быстро… Почему бы с помощью этого феномена не выйти из жилищного кризиса?
— А самовыносящийся мусор или самовозникающие деньги в ближайшее время не предвидятся?..
— Все шутишь… А я, между прочим, уже давно заявление подал. Стою в очереди. В будущем месяце должны дать квартиру… Может и тебе, а?.. Попробовать.
— Спасибо. Жилплощадью обеспечен. А вот с работой — труба. Волчий билет у меня теперь по автосервисной части. А куда еще гному податься?..

За этим разговором друзья зашли в закусочную «Кузница», действительно самую дешевую в городе. Терпкий запах прогоркшего масла, клубы табачного дыма, звон посуды и таинственный полумрак наполняли ее. Почти все столики были свободны. Кампашка хмельных лилипутов неприглядной наружности сидела у окна и играла в кости. Ляльки ржали, как пони, то и дело громко перерыгиваясь и обмениваясь оплеухами. Сухощавый проспиртованный старичок, судя по всему — человек, дремал в углу закусочной, привалившись к стене. А еще по залу носился мохнатый всклокоченный официант, совершая ежеминутно массу ненужных дел.

Руди и Проша подошли к барной стойке. Из-за нее вынырнул белозубый эльф: «Привет, мальчики!» Друзья переглянулись почти испуганно. Эльфы редко попадают на самое дно. Во всяком случае, в подобных заведениях не обедают, тем паче не работают. «Э… Друг… Как это тебя занесло сюда — в эту дыру? Ты же эльф, вроде?» — Проша никогда не отличался сдержанностью. Гуттаперчевая улыбка бармена растянулась еще шире, от уха до уха. Оскал стал почти угрожающим. Вопрос циклопа был явно бестактным, так что Руди начал было сомневаться, пожрут они сегодня вообще, или нет. Вопреки ожиданиям гнома, эльф ответил тихонько и вкрадчиво, кокетливо поглаживая свои болезненно-желтые крылья: «Да, я эльф. Правда… сначала я был человеком. А потом… Решил в шоу-бизнес податься. А там без блата только эльфы могут. Пришлось сделать операцию по смене расы, — бармен выставил на стойку две кружки с пивом и тарелку с колечками репчатого лука. Затем продолжил со вздохом, — Операция прошла неудачно… Пришлось делать сразу вторую — пластическую…»
«Тоже неудачно, судя по всему», — не к месту вставил Проша.
Бармен жеманно смахнул слезу: «Заметно, да? Сразу видно, что я не совсем эльф?..»

«Златокрылый, мы вообще-то пожрать сюда пришли», — во время возникшей паузы Руди ввернул весьма удачную реплику, виртуозно сочетавшую в себе и комплимент, и просьбу о насущном.
«Ну да, конечно! — эльф всплеснул руками и снова расплылся в улыбке. — Вот… Вот, пожалуйста, вам для начала пиво и закусь. Бесплатно, за счет заведения». Прошин единственный глаз прослезился: может, от невиданной щедрости эльфа, но, скорее всего, от ядреного запаха луковых колец. «Горячее будете заказывать? — бармен перешел на деловой тон общения. — Лучше через меня заказ сделайте, а то официант у нас такой скоростной, что его фиг поймаешь. Он только на мой голос реагирует…»
«Ага, — уловив эту новую интонацию, циклоп вздохнул с облегчением. — Крысятину в томате, тушеную. На рупь шестьдесят, пожалуйста. И водочки… Пожалуй, «Залихватской». Эльф изящно что-то черканул в блокноте: «В томате закончилась. Только простая». «Любую давай!» — нервно ответил Руди. «Грогох! — бармен помахал блокнотом, — Новый заказ! Дуй на кухню!» Заполошный официант с нездоровым восторгом подскочил к барной стойке и вырвал у эльфа из рук листок с заказом, сию же секунду исчезнув за дверью в конце коридора. «Это что за волосатое чмо?» — искренне удивился Проша. «Этот?.. Иммигрант из Ирландии», — эльф повернулся к друзьям спиной, деликатно давая понять, что разговор окончен.
Циклоп подхватил запотевшие кружки и направился вглубь зала, к одному из свободных столиков, а Руди, зажав нос, потащил следом тарелку со слезоточивой закусью.

«Слушай, Руди. Может, после трапезы махнем в кино, а? — промычал Проша, с трудом прожевывая большой кусок крысятины. — У меня там кореш один тапером работает. Так он обещал контрамарки».
«Не знаю… Не хочу, наверное», — Руди явно был подавлен. Даже тушеная крысятина не могла укрепить его дух.
Проша уныло вздохнул. Но тут же оживился: «Слушай, брат… Может, попробовать тебя в кино устроить? Тряхну старыми связями…»
«Кем? Актером? — на лицо гнома снова вернулась престранная улыбка. Такая бывает порой у мимов: с одной стороны она ехидная и хитрая — уголок рта приподнят, с другой стороны она кислая — рот перекошен вниз. — Учти, этот вон тоже хотел в шоу-бизнес…» — Руди многозначительно кивнул в сторону бармена. «Каким, к едрёне матери, актером… — не оценив черного юмора, прохрипел циклоп. — На кассу! Билеты продавать. Я с корешем договорюсь. Будешь работать, а параллельно он тебе пару уроков игры на рояле даст. Там, глядишь, и сам тапером станешь. Это денежно».
«Заманчиво… Вот только посмотри внимательно на мои руки, — Руди небрежно положил на стол ладони. Грубые и черствые, как хлеб двухнедельной свежести, исковерканные, покрытые почти сплошной желтой мозолью. — Нет, Проша… Мне уже не стать ни хирургом, ни пианистом. А в кассе сидеть — так это бабья должность…»

Проша мгновенно побагровел и кинул на стол корявую вилку: «Ишь ты, гордый какой выискался! Бабья должность, видите ли! А жрать крысятину за чужой счет, значит, гордость тебе позволяет…»
— Зачем ты так, Прош… Я же тебе не навязывался, ты сам пригласил…
— Никакой я тебе не Проша, а Прохор Зиновьич! Гордый он, поглядите на него!
Совету Проши последовали немногие: проспиртованный старичок с трудом продрал глаза, чтобы взглянуть на гнома, но тут же уснул опять, а толстобрюхий гоблин, только что вошедший в закусочную, почему-то густо и неприятно рассмеялся.
— Вот и бомжуй под заборами! Скоро квартиру твою за долги отберут, будешь так кобениться… А я в новостройке буду жить, один в шести комнатах!
Проша шумно отодвинул своим необъятным, почти каменным задом, скамью, на которой сидел. Затем встал и вышел, не проронив больше ни слова.

 
* * *
Зеленые и красные флаги наводнили улицы. То тут, то там на балконах и в распахнутых окнах близлежащих домов появлялись огромные транспаранты с призывными речами. Руди медленно пробирался сквозь ревущую толпу, двигаясь против течения. Глаза торопливо скользили по плакатам и знаменам, выхватывая обрывки каких-то нелепых лозунгов:
«Мы призовем к ответственности всех ответственных за случившееся, а также всех тех, кто безответственно…»
«Жилищная реформа в жандармской униформе. НЕТ принудительной…»
«Тех, кто сегодня молчит, завтра расстреляют! Тех, кто сегодня кричит…»
Где-то вверху из динамиков гремела шершавая грампластиночная мелодия времен столетней войны. То и дело между нот что-то шипело и потрескивало, словно над улицей и площадью на гигантской сковороде жарили картошку в сале. Бледные девушки в одинаковых вязаных беретиках с остервенением мяли в пальцах слегка повявшие гвоздики и в торжественной давке и сумятице распихивали в руки прохожих какие-то листовки.
Вокруг Руди клокотали незнакомые голоса и обрывки разговоров.

— Извините, это правда, что сегодня будет бесплатное пиво?
— По шее бесплатно не хочешь получить?

— Граждане, сохраняйте спокойствие! Через десять минут будет открыта свободная трибуна!
— Мужчина, а это санкционированный митинг? А то я сейчас жандармов позову!
— Бейте ее, дрянь этакую, бейте!..

— Ничего, Валёк, погоди… Мы сюда еще танк пригоним! Посмотрим, что скажут тогда эти поганые…

— Деда-а, я сикать хочу…
— Погоди, Сирко;, чуток. Мороженко сперва докушай…

Толпа гудела, как потревоженный пчелиный улей. Чьи-то голоса, рваные аплодисменты, смех и брань сплетались в фантастическую уличную пьесу, где у каждого была своя роль, но за общим хором голосов никого по отдельности не было слышно. Руди с трудом преодолел лабиринт из сутулых спин и лиц, хаотично менявший свои очертания, и толпа выплюнула гнома, потного и помятого, к ступеням бывшей филармонии, ныне — дворцу ЖКХ. На грязном мраморе ступеней сидел одноногий субтильный дед в старой дырявой тельняшке. Беззубым сморщенным ртом он что-то шамкал и выдавливал горлом хрип — очевидно, пел, растягивая красные меха гармони. На впалой стариковской груди в три слоя висели медали.

«Дедуля, ты часом не знаешь, что тут вообще происходит?» — старичок вызывал доверие, во всяком случае, агрессию не проявлял, поэтому Руди решился к нему подойти.
Ветеран с неохотой прервал свое пение. Его маленькие подслеповатые глазки забегали туда-сюда в поисках спросившего: «Ась? Чегось?..»
— Чего тут происходит, говорю?!
— Чего-чего! Как будто не видишь. Твой глаз позорче моего будет!
Дедок лукаво ухмыльнулся. А потом, все-таки, пояснил.
— Революция будет сынок! Ей богу, революция!
— Это ваш личный прогноз или по телевизору сказали?
— Да по яшшику разве скажуть! Там оперетки одни! Ты посмотри, как народ бунтует… До чего его короли-монархи довели, а?
Дед резко свернул гармонь, отчего она жалобно хрюкнула.
— Вот я при революции родился, при революции, стало быть, и помру. О как!
«Да вы его больше слушайте! Он вам еще и не такое расскажет… — к беседующим незаметно присоединился высокий молодой человек в очках с очень толстыми линзами. Скорее всего, студент. — Весь сыр бор из-за того, что жилищная реформа провалилась».
«Это та самая, с самостройками?» — уточнил Руди.
— Ага. Они туда людей заселили. Только вот не учли, что эта дрянь — не от мира сего. Люди туда вошли — и больше никто не вышел. Корреспонденты заглянули в такую вот новостройку, одним глазком, через окно. А там… Пустота. Ни людей, ни мебели. Пустые лестничные пролеты и бетонные коробки помещений, понимаете? И фотодокументы к репортажу прилагаются. Только кто же их обнародует? Я, кстати, хочу этой теме посвятить свою будущую диссертацию…
«Извините! Мне срочно надо позвонить. Где здесь ближайшая телефонная будка?» — нервно, почти грубо перебил студента Руди.
«Тут… недалеко. По Кривоносовскому переулку и налево. На углу», — растерянно промямлил тот, поправляя съехавшие на нос очки.
«Сп.. Спасибо!» — уже на бегу крикнул Руди.
В Кривоносовском было серо и безлюдно. Ни лент, ни транспарантов, ни лиц. А вот и она, желтая телефонная будка с разбитыми стеклами.

Снова. То самое чувство, которое однажды посетило его… тем утром, в квартире. Снова страшная, пыльная, провонявшая клопами вечность. И он снова падает туда: долго, муторно, невыносимо медленно… Прямо отсюда, из загаженной желтой будки, вцепившись в холодную трубку, — туда…

С трудом попадая дрожащими пальцами в кругляши заляпанных грязью цифр, Руди вращал телефонный диск, набирая номер Проши.
Длинные гудки.
Треск.
Женский голос.
— Алло!
— Алё! Это Третий тупик, дом восемь, квартира 100?
— Да-а…
— Будьте добры к телефону Прошу… Ой, то есть Прохора Зиновьича…
— А он здесь больше не живет.
— Как не живет?..
— Вот так, молодой человек. Съехал. Уж месяц тому назад, как съехал.
— Куда?..
— По королевской жилищной программе, в самостройку. Сам заявление писал. Теперь тут мы живем, так что убедительная просьба — больше не звоните!
Короткие гудки.

 
* * *
Контуженый трамвай шел медленно. Красным неясным пятном плыл он в вечернем мареве через поля.
 Руди вышел на конечной. Это место в народе называлось промстройзоной, хотя здесь давно уже, лет пятьдесят, ничего не строили и не производили. Вообще ничего не делали. Тут просто росла трава. Высокая-высокая… Гному — по плечи, человеку — по грудь.
Руди проводил удаляющийся трамвай безразличным взглядом и, не спеша, побрел вдоль рельс. Солнце одним своим боком уже коснулось земли, и на ней лежали длинные сизые тени. Руди посмотрел на свою. Закат сделал его великаном. Вокруг было тихо и мирно, как бывает только при заходе солнца или в самый ранний рассветный час.

И вдруг он увидел это.
Посреди чиста поля, буквально в каких-то трехстах метрах от гнома, трава и земля пришли в движение: мощные бетонные блоки возникли словно из ниоткуда. Кусты, цветы и стебли заглатывал фундамент, с чудовищной скоростью поглощая все, что попадалось на его пути. Вот поползли вверх какие-то балки, крепления, с адским гулом и грохотом заходили туда-сюда бетонные плиты и блоки, на ходу трансформируясь и сцепляясь друг с другом, как чудовищный тетрис, как гигантский конструктор, обладающий собственной волей.

Вот отстроился первый этаж, второй, третий… Исполинская тень нового здания уже накрыла собой четверть поля и участок трамвайных рельсов, у которых, опешив, стоял Руди. Теперь ему казалось — он знает о самостройках все.
Возникшее из ниоткуда самостроящееся здание не было живым существом. Оно не имело разума, тем более — души. Оно было своего рода программой, техногенным вирусом, который дублировал себя не из тяги к разрушению и не из злого умысла. Это просто было способом его существования. Это было тем, что нельзя остановить.

Какая-то сонная птица, доверившись ветру, налетела на дом и скрежещущие плиты только что отстроенной стены поглотили ее на лету.
Руди вздрогнул. Какая-то страшная сила — незримая, противоречивая рвала его на куски. Гнала отсюда прочь, пуская по позвоночнику холодный электрический разряд невыразимого ужаса, но вместе с тем и толкала вперед, сковывая мысли и волю.
Самое страшное — и Руди понял это — сила была не вовне. Ее излучало не здание. Сила была внутри. Внутри самого Руди. Это он был источником всех своих мучений и страхов.
А многоэтажка всё росла и росла прямо на глазах, не думая останавливаться.
Руди метнулся вперед, проскочил в проем-провал одного из подъездов и, сломя голову, понесся вверх… и снова вверх по все возникающим перед ним лестничным пролетам.