Синичка

В ноябре, когда снег ещё не лёг по-настоящему, а так — припудрил стылую землю, как мукой из худого мешка, к Ивану Пташкину повадилась синица.
Иван с утра налаживал в сенях хомут: ремень протёрся, надо было прошить дратвой. Дверь во двор стояла приоткрытой. Вдруг — тюк! Иван поднял голову. На завалинке, прямо у порога, сидел комочек с жёлтым, будто намазанным горчицей пузом и чёрной шапочкой на голове. Сидит, головой крутит — то одним глазом на Ивана глянет, то другим. Будто оценивает: что за мужик, стоит ли с ним дело иметь?
— Ты гляди, артистка, — проворчал Иван, откладывая шило. — Чего припёрлась? Зима на носу, а она по гостям.
Синица не улетела. Только пискнула тоненько: «Ци-ци-фи!» — и перепрыгнула ближе, на самый край порога.
Иван хмыкнул, кряхтя поднялся с табурета и пошёл в избу. Нарезал на столе тонкий ломтик несолёного сала, привязал на суровую нитку и вынес на крыльцо. Приладил к гвоздю под навесом.
Не успел он обратно на табурет сесть, как жёлтая уже тут как тут. Вцепилась тонкими, как проволока, лапками прямо в сало, повисла вниз головой и давай долбить клювом. Стучит, аж щепки летят, только хвост в разные стороны дёргается.
— Ишь, как наворачивает, — усмехнулся Иван. — Будто с лесоповала вернулась. Ты не торопись, подавишься. Сала хватит.
С того дня пошло. Только Иван утром выйдет на крыльцо покурить — она уже сидит на старой берёзе у палисадника. Увидит его, слетит на забор, хвостом тряхнёт. Здоровается, стало быть.
Иван к ней привык. Живёт он один: старуха его три года как померла, дети в городе, в бетонных своих коробках, только на Троицу и наезжают. Поговорить в избе не с кем, разве что с радиоточкой, да она всё больше про надои да про международное положение. А тут — живая душа.
— Ну, чего расскажешь, Жёлтое Пузо? — спрашивал Иван, подвязывая свежий кусок. — Мороз нынче к вечеру завернёт, чуешь? Слышь, ты мне вот что скажи: куда вы летом деваетесь? Летом вас не видать, не слыхать. Как зима — здрасьте, приехали, корми вас. Хитрая вы порода!
Синица на это только головёнкой вертела да посвистывала.
Но в декабре ударили настоящие сибирские морозы. За сорок перевалило. Снег под валенками не скрипел даже, а визжал, как несмазанная телега. Вороны на лету, казалось, коченели.
Утром Иван вышел — тишина. На берёзе пусто. И сало висит нетронутое, задубело на ветру, как камень.
Прождал Иван до обеда. Не летит. К вечеру заволновался: неужто замёрзла? Птаха-то — с напёрсток, в чём там душа держится? Накинул тулуп, пошёл по двору смотреть, под навесы заглявал. Нету.
«Вот те и на, — подумал Иван, и на душе стало муторно, как будто обидел кого зря. — Не уберёг. Надо было в сени её пускать на ночь. Куда ей в такой холод...»
Всю ночь он плохо спал, ворочался, прислушивался к ветру за окном. Чудилось ему, что кто-то тихонько стучит в заиндевелое стекло.
А утром мороз чуть отпустил, солнце вышло — красное, лохматое. Иван открыл дверь в сени, глянул на крыльцо и замер.
На перилах сидела его знакомая. Вся нахохлилась, превратилась в круглый пушистый шар, только глаза-бусинки блестят. Живая! Увидела Ивана, встрепенулась, перья пригладила и выдала своё звонкое: «Ци-ци-фи!»
У Ивана аж в носу защипало. Он крякнул, вытер рукавицей лицо, будто снег смахнул, и заулыбался.
— Явилась, не запылилась! Ну, здравствуй, коли не шутишь. Живём, стало быть? Живём, матушка. Куда мы денемся.
И пошёл в избу за свежим салом — отрезать кусок потолще.