Тюремные записки. Кухонные боксёры

Тюремные записки. Кухонные боксёры

Александр Аит

— Вова, зачем ты к ней возвращаешься?

— А куда мне идти?

Он сидел в третий раз за побои одной и той же жены. Я спросил его не для того, чтобы поучить жизни. Мне действительно было непонятно: ты уже дважды отсидел, дважды вышел, дважды вернулся. Теперь снова сидишь. Почему после освобождения ты идёшь по тому же адресу?

Ответ был простой. Я его до сих пор помню.

«Сидит за жену»

Так у нас говорили в тюрьме: «сидит за жену». Коротко, всем понятно. Только если вдуматься, выражение хитрое. Получается, будто он из-за неё в тюрьму попал. А сидит он за то, что сделал сам. В этой фразе жена есть, а его поступка уже нет.

«Кухонными боксёрами» я называю мужчин, которые поднимают руку на жену у себя дома. Почему боксёры? Потому что слово здесь с издёвкой. На ринге двое согласились выйти друг против друга, и есть судья, который остановит бой. На кухне никто не соглашался драться. Один человек хотел жить у себя дома, а другой решил, что может пустить в ход кулаки.

Иногда мне казалось, что таких арестантов процентов пятнадцать-двадцать среди тех, кого я встречал в израильских тюрьмах. Это впечатление, не подсчёт. Я не знаю, какая доля по всей стране и сколько именно осуждены за насилие против жены или партнёрши. В отчёте госконтролёра сказано, что в феврале 2025 года 1 445 человек отбывали наказание за преступления, связанные с насилием в семье. Это более широкая категория. По ней мою оценку ни подтвердить, ни опровергнуть нельзя. Отчёт госконтролёра Израиля, с. 189–190

Она приезжает на свидание

Вот что меня удивляло. Мужчина сидит за то, что побил жену. А жена приезжает к нему на свидание. Покупает сигареты. Кладёт деньги на арестантский счёт. Я знаю не один такой случай.

Из камеры легко рассуждать: раз приехала — значит, простила. А откуда мы знаем, что она простила? Я видел, что женщина приехала. Я не знал, что ей стоило приехать и что ей стоило бы не приехать. У одной могут быть общие дети, у другой — страх, у третьей — надежда, что на этот раз он изменится. А иной раз всё это у одного человека одновременно.

Сигареты тут запоминаются именно своей обыкновенностью. Накануне суда в семье случилось такое, что теперь один сидит, а другая едет к нему через полстраны. И всё равно кто-то должен помнить, что у него закончились сигареты. Привычка заботиться не выключается в день приговора. Но забота не отменяет того, что произошло. И женщина не обязана брать его обратно потому, что навещала.

Куда ему идти?

Вот тут я понимаю, о чём говорил Вова. Когда приезжаешь в другую страну уже взрослым, не всегда успеваешь обзавестись людьми, которым можно позвонить и сказать: «Мне надо где-то переночевать». На родине, может быть, пошёл бы к брату или к старому приятелю. А здесь у некоторых весь круг близких — семья, с которой они приехали или которую завели уже в Израиле. Если из этой семьи уйти, бывает, что и позвонить некому.

Это объясняет, почему его тянуло обратно. Только не объясняет, почему ей снова надо жить с человеком, который её бил. Его беду можно понимать, не перекладывая её на жену.

Есть в Израиле и хостелы для освобождённых, и помощь с арендой для тех, кто подходит под условия. У Службы реабилитации заключённых есть, например, хостел «Мафте;хот» для работы с теми, кто отбывал срок за насилие в семье. Я не знаю, предлагали ли что-нибудь подобное Вове. Но вопрос о том, где человек проведёт первую ночь после освобождения и кто будет с ним работать дальше, надо задавать ещё до того, как он выйдет за ворота. Служба реабилитации заключённых · Условия помощи с арендой

Я знал людей, которые выходили, возвращались к жене и снова попадали в тюрьму за побои. И каждый раз новый срок начинался с того, что женщина снова пережила то, за что его уже отправляли за решётку.

Вова спросил: «А куда мне идти?» Вопрос был настоящий. Только почему отвечать на него снова должна была она?