Клубничный Павлин. Три Сестры и Торг Наоборот 25

                "Плачь только в одиночестве, девочка. Или в специально
                отведённых местах. Например, у Стены Плача", — сказал
                старый еврей.
   


— «Она идёт по жизни смеясь»… Так же ж в песне поётся? — басил Семён Абрамович. — Вот и ты так и иди! Никогда никому не показывай своих слёз. Всё равно никто не пожалеет. Только ухмыльнутся и бросят в тебя ещё более толстый камень. Плачь только в одиночестве, девочка. Или в специально отведённых местах. Например, у Стены Плача.
— Вы так хорошо ко мне относитесь… я, наверно, не заслуживаю такой доброты. Вы и правда думаете, что я еврейка? — вдруг чёрт дёрнул меня за язык.
Прокофьевы снова расхохотались, дружно и весело.
— Ты такая смешная, Танюша. Наверно, за это тебя все и любят. За твою детскую непосредственность, — погладил меня по плечу Семён Абрамович.
Полина Моисеевна шлёпнула его по руке, будто убивая невидимого комара.
— Ну какая из тебя еврейка, — махнула рукой Прокофьева, улыбаясь.
— Ну не скажи, Полиночка. Чисто внешне — почему нет. Породистая молодая евреечка. С палестинскими кедровыми кровями.
— Да ну тебя, Сеня! — снова махнула она рукой. — Видишь ли, Таня, тебя же за версту заметно, — за километр понятно, что ты хорошо относишься к евреям.
— Я ко всем хорошо отношусь.
— Ну нет, я ж таки не об этом. Евреи считают себя богоизбранным народом. Но дело не в богоизбранности. Это гонимая, унижаемая, оскорбляемая, истребляемая, рассеянная по всему миру нация. Это и есть «соль Земли», о которой говорил ваш пророк Христос. Евреи льнут к своим и выживают только за счёт сообщности. А проще говоря, за счёт института семьи. Без семьи и семейных уз евреи — никто. И счастье тому, у кого семья основана на любви. И горе тому, у кого иначе.
— Ну не только, — принял эстафету Прокофьев. — Евреи выживают и процветают за счёт ума, смекалки, да, хитрости, расчёта, трудолюбия, а главное, за счёт великой тонкости восприятия — слуха, зрения, обоняния, осязания, вкуса и… ШЕСТОГО ЧУВСТВА. Никто не знает, что это, и учёные сбились с ног, пытаясь дать определение. Но я как врач скорой помощи, повидавший массу смертей на потоке, скажу тебе — это сверхразвитая шишковидная железа, способная улавливать едва ощутимые тени у тебя вдали за спиной, чувствовать квантовые скачки времени в твоей жизни… И так далее. Сверхчувствительность и многоканальность мозга даёт полифоничность восприятия и мышления. Отсюда и лучшие хирурги, математики, шахматисты, музыканты, художники, писатели, ювелиры, торговцы и лингвисты… Это всё в генах. Но это не только у евреев. Я не шовинист. Это и у цыган. И у древних шумеров. И у некоторых индусов. У курдов. Да, собственно, от нации это не зависит, просто евреи селятся кучно и их свойства закрепляются.

— А ещё, — задумчиво произнёс  Прокофьев, —как заведующий станцией переливания крови при нашей "Скорой", замечу, что в строгом смысле, все люди несут в себе молекулы еврейской крови, от Адама и Евы, ведь они были замечены ещё в Ветхом Завете.
— Ну да. А ещё инженеры, учёные, просто любые мастера золотые руки, — добавила Полина Моисеевна. — И по тебе, Таня, видно, что ты всё это ценишь и замечаешь в нас. И ты восхищаешься нами. А нам так необходимо твоё признание и восхищение. Тебя — как надрасового и наднационального существа.
— Мне кажется, вы преувеличиваете. Просто я училась в еврейском классе в Москве. И когда я попала в тяжёлую аварию — по мне проехала генеральская «Чайка» на скорости около двухсот, — и я почти полгода лежала и не могла ходить, а прогноз врачей был крайне пессимистичен, — я очень долго выкарабкивалась, сначала в больнице Склифосовского, потом дома. И весь мой класс — все по очереди — каждый божий день приезжали ко мне в больницу с бульонами, с горячими обедами, с домашними заданиями. Мне даже подарили японскую ходячую и говорящую куклу ростом почти с меня, лицом и фигурой похожую на меня. Подарили — в знак того, что я заново научусь ходить. Вручили со словами: «Бери с неё пример». Всем классом собирали на неё. Первые шаги я делала с рёвом, держась за руку куклы. Я училась ходить заново по коридору больницы, делая по десять, потом по двадцать шажков в сутки. И падать было нельзя, кукла бы сломалась. Я шла и вспоминала, как Русалочка ступала ножками с сильной болью, потому что ступни её были сделаны из хвоста, разодранного пополам. Она отдала за ножки свой дельфиний хвостик ради любви к принцу. Кричать и плакать ей было нельзя. Её бы вычислили и выгнали из дворца. А она уже и в море не могла вернуться, к сёстрам и отцу.
…А в том классе я проучилась всего один день до той аварии! Одноклассники меня до этого и знать не знали, — я была для них никто.
— Ну вот видишь! — воскликнул Семён Абрамович. — Что и требовалось доказать. Еврейские дети приняли тебя за свою и полюбили. А еврейские дети никогда не ошибаются.
— Но тут дело не только в евреях, — сказала Прокофьева задумчиво. — Точно так же тебя могут полюбить и кубинские, и английские, и литовские, и чешские дети… и признать «за свою». Дело в тебе самой, золотко. Пока ты любишь других, другие любят тебя.
— Танечка, а ты шубку-то думаешь забирать?
— Ой, да, конечно, — спохватилась я. — Засиделась я тут у вас в гостях, пора и честь знать. Вы мне только скажите, сколько, деньги при мне.
Прокофьевы, неразлучные попугайчики, опять засмеялись дружно и слаженно.
— Как же приятно с тобой общаться. Ну давай напрямую: ты на какую сумму рассчитывала?
Я растерялась. Я ни в коем случае не хотела обидеть этих людей, оказавших мне и Алиске любезность. Денег у меня было с собой не слишком много, цена такого изделия на чёрном рынке была от ста (через знакомых) до ста тридцати рублей. Эту сумму я и взяла с собой. Больше у меня всё равно не было. Это означало полтора месяца сидеть без еды. Ну, если серьёзно, то: входить в большие долги. Собственно, я в них уже и вошла.
— Ну так как? — негромко спросила Полина Моисеевна.
— Я знаю, что вы организовали и индивидуальный заказ, и качество, и доставку, и примерку-просмотр в ваше личное время и на вашей личной территории. А вы ещё и приняли меня как родную, и чаем поили, ещё и концерт мне закатили. И всё это достойно благодарности и уважения, и я готова оплатить вашу любезность, просто подскажите мне правильные цифры. Я никогда раньше ничего не заказывала вот таким образом — через начальника ОРСа… у меня нет опыта. Я доверяю вам и полагаюсь на вас.
— Таки не посмотришь вещь, Танюша? Как я тебя учила? Всё рассмотреть, не хвалить, придираться по максимуму, сбивать цену.
— Хорошо, — вздохнула я. — Давайте сбивать цену.
— Сенечка, принеси.
Семён Абрамович принёс чехол и разрезал место для его открытия. Яркая рыжая «лисья» шубка светилась и переливалась на солнце. Там и рассматривать в шовчиках было не нужно. Это было качество — люкс, ленинградская меховая фабрика…
Я захлопала в ладоши и сказала:
— Это просто фантастика. Такой красоты я никогда в жизни не видела. Теперь, Полина Моисеевна, держитесь! Алиска станет в городе первой леди, а вы, уважаемая Полина Моисеевна, будете нервно курить в сторонке… в своей скромной дублёночке…
Евреи хохотали.
— Таня жжёт! Давно я так не смеялся! — говорил, давясь смехом, Семён Абрамович.
— Не вижу ничего смешного, любезнейший Семён Абрамович, — играла Полина Моисеевна. — Вашу супругу попёрли с пьедестала, со статуса Первой Леди, — тут таки плакать пора, а вам всё хиханьки да хаханьки.
Я вдруг ясно поняла, что если мы будем двигаться в таком темпе, то они до вечера меня не отпустят.
— Таки сколько, Полиночка Моисеевна? Вещь, конечно, добротная, но запростецкая, не импортная, фабрика «Большевичка» — лекало топорное, покрой совковый, обработка нафталиновая грубая, ещё полгода будем на балконе выветривать. Пуговицы страшненькие, завязки так себе, карманы — проверяю карманы — ну не шибко удобные кармашки для ребёнка. Низко провалены. Рукава широкие, задувать будет, воротничок шалочкой, простенький. Пояска нет, а зимой нужно, чтобы лучше прилегало. Короче, вещь хорошая, сорт первый, но далеко не люкс, как заявлено на этикетке. К тому же вещь на три размера больше. На вырост-то оно неплохо, но в чём мы сейчас будем ходить? Ладно. Так и быть, беру, если сойдёмся в цене. Ваша цена, любезнейшие?
Прокофьевы хохотали, и Семён Абрамович пошёл в коридор, в холодильник, за ледяной минеральной водой, так как Полина уже задыхалась от смеха.
Прокофьев отпаивал жену минералкой, а я боялась, что она простудит себе горло.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

2 ноября 2026 Киев.