Звезды

В конце августа, когда картошку уже выкопали, а до дождей еще оставалась неделя сухой, звонкой тишины, Игнат Петрович повадился выходить ночью на крыльцо. Выйдет в одних подштанниках, накинет на плечи старый ватник, захватит из кухни эмалированную кружку с горячим травяным чаем, сядет на верхнюю ступеньку и уставится вверх.
А сверху — бездна. В городе-то небо как потолок в казенной конторе: мутное, желтое от фонарей, глядеть не на что. А тут, в Ольховке, оно падало прямо на крыши изб, тяжелое, густое, усыпанное белой крупной солью.
Жена его, Клавдия, человек приземленный и хозяйственный, сначала терпела, потом не выдержала. Высунулась в сени в белой ночнушке, поёжилась от ночного холодка:
— Игнат, ты чего там? Аль занедужил? Иди ляг, завтра с утра за дровами ехать, а ты сидишь как сыч на пеньке.
Игнат не обернулся. Только отхлебнул из кружки обжигающего отвара со зверобоем и тихонько дунул на поднимающийся в темноте пар.
— Поди глянь, Клава, — сказал он тихо, с каким-то даже испугом в голосе. — Вон там, над баней. Видишь, ковш висит?
— Ну ковш. Медведица. Сто лет она там висит, чего я там не видала?
— А ведь до неё, Клава, свет сто лет летит, — Игнат вдруг повернулся к жене, и в темноте блеснули его глаза. — Понимаешь ты это или нет? Вот мы с тобой стоим, ругаемся из-за дров, а та звезда, может, давно уже погасла. Нету её! А мы на неё глядим и думаем — вот она, мигает. Обман один.
Клавдия фыркнула, запахнула поплотнее ворот.
— Ох, горе ты моё луковое. Начитался опять своих журналов в библиотеке? Какой обман? Вон она, висит, никуда не делась. Иди спать, говорю, продует поясницу, завтра же взвоешь.
Дверь скрипнула и закрылась. Игнат остался один.
Он снова задрал голову. От этого глядения шея начинала ныть, но оторваться не было никакой мочи. Внутри у Игната, где-то под самой ложечкой, ворочалось что-то большое, неповоротливое и тоскливое. Всю жизнь он прожил в Ольховке. Крутил баранку на колхозном «Газоне», строил дом, растил детей, ругался с бригадиром из-за солярки. Всё было понятно, всё имело вес и цену: кубометр досок, мешок зерна, канистра бензина за вспаханный огород.
А тут — миллионы вёрст пустоты. Холодной, чёрной, которой вообще никакого дела нет ни до колхоза «Рассвет», ни до его поясницы, ни до того, что у соседа Ваньки опять корова в чужой клевер залезла.
Игнат допил остывший чай, тряхнул кружкой, выплеснув остатки заварки в темную траву, и крякнул.
— Ишь ты, — пробормотал он в небо, словно споря с кем-то невидимым. — Наворотили делов. А человеку-то куда деваться? Ему же надо, чтоб край был. Чтоб забор стоял, а за забором — дорога. А тут ни забора, ни дороги.
Вдруг с самого края неба, там, где темнела стена соснового бора, сорвалась звезда. Она прочертила тонкую, острую белую нитку и пропала, будто иголка в стог сена упала.
Игнат даже привстал от неожиданности, крепко сжав ручку пустой кружки. Сердце стукнуло часто-часто.
— Ух ты, — выдохнул он. — Сгорела.
И сразу стало ему до слёз жалко эту звезду. Вот летела она, светилась кому-то, жила своей неведомой, огромной жизнью, а потом — раз, и нету. И никто, кроме него, Игната, в эту минуту не видел. Все спят. Деревня спит, укрывшись лоскутными одеялами, уткнувшись носами в перьевые подушки, и никому дела нет, что наверху целый мир рухнул.
Он поёжился и встал. Ночной холод пробрал до костей, по спине пробежали мурашки.
— Ну и ладно, — сказал Игнат уже громче, обращаясь то ли к небу, то ли к самому себе. — Зато я видел. Не зря, значит, сидел.
Он вошел в теплые сени, пахнущие сушеными травами и старой овчиной, поставил кружку на лавку, нащупал в темноте щеколду и крепко запер дверь. Звёзды остались там, снаружи, в своей бесконечной, ледяной высоте. А здесь, за тонкой дощатой стеной, мерно тикали ходики, сопела во сне Клавдия, и надо было ложиться спать, потому что утром — хочешь не хочешь, а надо было заводить мотор и ехать в лес за дровами.