Полудрёма в абрикосовой качалке 27

Полудрёма в абрикосовой качалке 27
8 августа 1984 года. Время: половина седьмого вечера.

Я сидела в кресле-качалке орехового дерева с чудесной абрикосовой обивкой и расслаблялась. Покачивание в ней давало ощущение полёта, свободы от мытья посуды, приготовления ужина, стирки и пылесосенья. Я могла расслабиться и решить массу проблем. А проблем накопилось целый воз.
Подремав в качалке минут пятнадцать, я хорошо расслабилась. Полудрёма освежила мой мозг. В голове была полная ясность. Мне стали ясны ответы почти на все вопросы.
Первое и самое главное. Завтра же с утра иду в детсад, узнаю, приносил ли кто-то подарки для Алисы, не просили ли отпустить её «погулять на полчасика», и оставлю заявление со ссылкой на судебный запрет. (Судебного запрета пока нет, но ничего, будет.) Никаких бабушек, кроме моей мамы! Не отпускать ни с кем. Ни на минутку, ни «забрать пораньше, мама на работе до девяти». Или: «У нас сегодня день рождения, мама замоталась, просила забрать ребёнка». Появление «Лего» и киндер-сюрприза в игровом поле Алиски — плохие новости для нас. На дворе 1984 год. В это время в СССР не было не только «секса» — не было и качественных игрушек. Ни «Лего», ни «киндер-сюрпризов». Ни о чём подобном дети в Нововоронеже и не слыхивали. Хотя можно спросить у Прокофьевых, не было ли каких-либо подпольных поставок западных или китайских игрушек, например, в трюмах через Одессу. Если были, рыночная цена всей этой блестящей ерунды для детей могла быть баснословной. А как бы они попали в детсадовскую «кабинку» для одежды к Алисе? Это могли быть только подарки из-за границы через её бабушку Люсю. Например, из Германии или Финляндии. А это — прямой подкуп с целью манипуляции сознанием ребёнка. Шоколад ей нельзя, а «Лего» пока не по возрасту.
Так, с «мистическими озарениями» черепашонка Федерико в играх Алисы пока всё ясно. Все её обмолвки, оговорки, пугливые оглядывания на аквариум с рыбками — это лишь внешнее проявление её напряжения. Все «откровения», приписанные дрессированной земноводной амфибии, хорошо объясняются реальными событиями. С этим я буду жёстко разбираться.
…Мысли «блоками» продолжаются. Не просто поток сознания, а чётко выписанные решения «в голове». Шубку Алисы оставляем себе. Серж прав. Это ещё и памятная для меня вещь. Я поищу ещё шубки для Валечки через знакомых, другие, попроще. Кроме того, есть риск, что новая шубка с этикеткой могла бы не доехать до Москвы и Обнинска.
…После сна-предсказания с крушением поезда я резко изменила свои решения. Я решила убедить Сержа перенести отправку посылки на завтра. А ещё лучше — на послезавтра. Ясное дело, он спешил «побыстрее разобраться со всем этим тряпьём», как он выразился. Но дело не только в тряпье. Самое главное — это загадка медальона Лины и «Золотого ключика за холстом», про который Алиса терпеливо повторяла, не сбиваясь, одно и то же. Могла ли Алиса по-детски наивно распаковать футляр с Лининым фамильным украшением? Легко. Она любила играть «в чуланчике», в кладовке, набитой общаговскими сокровищами Сержа, в его законной «фотолаборатории». Более того, Алиска могла и потерять медальон, вынести на улицу, притащить в садик, могла и обронить, даже случайно. Гипотетически могла и присвоить себе, по детскому неведению, что это нехорошо. А потеряв, могла положить в коробочку взамен какую-нибудь детальку, которая бы гремела. И снова «запаковать». Эта мысль внушила мне страх и ужас. Нужно было обязательно уговорить Сержа посмотреть, не откладывая, что сейчас гремит в потёртом голубом футляре для ювелирных украшений. Ладно, пусть добытчик пока спит.
Так, идём дальше. Было озарение, «эврика». Что же за «эврика» пришла мне на ум сегодня? Прошла мимоходом по периферии памяти и исчезла. Не будем торопиться. Она сама вспомнится и придёт ко мне на поклон: «Возьмите меня!». Тут-то я её и подсеку. И я понимала: это озарение требует обязательного совета с Сержем. А он спит, и я ни в коем случае не стану его будить. И пусть все чужие драгоценности, да хоть все сокровища мира горят синим пламенем…
И вдруг я вспомнила! У врача скорой помощи Семёна Абрамовича Прокофьева есть брат-ювелир. Время ещё детское. Я уже была готова позвонить Прокофьевым и попросить о встрече с братом. Уговорить его взглянуть на вещь и попробовать её открыть. Постараться починить и сделать замок податливым, чтобы можно было открывать и закрывать по желанию. Если это невозможно, то взломать ювелирную вещь, что застёгивается замком и держится на петлях. Время было, конечно, «поздноватое». Начало восьмого. Я уже взяла трубку, чтобы набрать номер Прокофьевых, как вдруг сказала себе: стоп. Нет. Мы с Сержем договорились всё делать сообща. Лина и Валя — его дело, и ему решать, стоит ли обращаться к ювелиру, брату Прокофьева. В любом случае это означало бы «светиться» и вступать в отношения с посторонними людьми — будь то денежные, будь то бартерные, будь то морально-долговые. Пусть Серж отсыпается. Не идёт решение с украшением Лины — значит, оно не готово. Пусть зреет. «Всё решится без нас, за час…», как пел когда-то один мой студенческий друг.
Следующий пункт из множества вопросов, свербящих мозг. Завтрашние гости, стол, «поляночка». А между тем денег нет. Я отдала их собственными руками, совершенно чужому человеку, напрочь забыв о своём юбилее.

            * * *

— Мамочка! — раздался голос Алиски из спальни. Ребёнок горько плакал. — Я хочу к тебе. Иди сюда, мне страшно.
Серж крепко спал, даже не пошевельнувшись.
Я подошла и осторожно подняла девочку на руки. Отнесла её на свою узкую тахту в большую комнату, всё время ласково с ней переговариваясь. Алиса была в полусне. Она плакала, из глаз её текли настоящие горькие слёзы. Я налила молока, быстро его нагрела и напоила малышку. Она лежала рядом со мной, прижавшись ко мне, и уже почти не всхлипывала.
— Мамочка, прости меня, — сказала она с закрытыми глазками.
— За что, моя маленькая?
— Я забыла сказать тебе, где я видела ключик.
— Ничего страшного, ну, забыла и забыла. Мы, взрослые, и то всё забываем. А ты ещё ребёнок.
— Ты меня прощаешь?
— Конечно, солнышко. Хотя ты и не должна извиняться. Но и ты меня прости. Наверное, я была невнимательна к тебе в последние дни. То гости, то дядя Кеша, то какие-то дела чужой тёти Лины и Валечки, то папин друг из Прибалтики позвонил.
— Ты будешь играть со мной, как раньше, мамочка?
— Конечно, родная.
— И пластинки слушать?
— Да, обязательно.
— И книжки читать?
— И книжки читать.
— А ты купишь мне когда-нибудь своё пианино? Большое-пребольшое?
Я задумалась.
— Я хочу купить тебе пианино, доченька. Но мы же уезжаем. Как будет в Крыму, мы пока не знаем. Если нам дадут квартиру, купим обязательно.
— Первей, чем мебель?
— Первей, чем мебель.
— Мамочка! А почему мы не забрали то большое пианино у дяди Семёна и тёти Полины? Которые мне шубку рыжую привозили.
— Солнышко, это было бы нехорошо. У нас не было таких денег. Мне хотели его подарить немножко под видом хитрости. Но такие подарки брать нельзя.
— Но ведь дядя Семён сказал, что ему его некуда девать. Ему надо было его где-то похранить. А у нас как раз было место. Мы бы и похранили. И поиграли. Мне так нравится с тобой играть «Китайского Кузнечика»!
«Китайский кузнечик» — это была наша с Виолеттой любимая шутка-разминка в четыре руки. Детская песенка «В траве сидел кузнечик» исполнялась в богатой аранжировке, но в «китайском ладу». Великое трёхаккордье здесь звучало на редкость смешно и симпатично. Мы всегда хохотали, придумывая всё новые и новые вариации. Наслушавшись, Алиска добавляла нам и пятую, и шестую маленькую ручку. Причём всё очень в тему. И на гулких басах, и на чирикающих верхах.
— Алечка, а хочешь, мы закажем большой контейнер и перевезём нашего «Петрофа» в Крым?
— Нет, мамочка. Он не выдержит переезда, папа говорил. Лучше уж там купить, в Крыму. А золотой рояль, мамочка, надо было брать, пока дают. Зря ты отказалась. Я бы тоже на нём играла.