Цветок у дороги

Игнат Петрович шёл с мехдвора домой злой-презлой. Весь день пролежал под «Беларусом» — полетела коробка передач, руки по локоть в мазуте, ни бензином, ни мылом не отмоешь, а бригадир ещё и наорал, будто Игнат ту шестерёнку сам зубами сгрыз.
Шёл он пыльной обочиной, пинал сапогом сухие комья глины и всё прокручивал в голове, как надо было бригадиру ответить. Слова находились всё хлесткие, едкие, да только поздно — уехал бригадир на своём «газике» в район.
У самого поворота к речке, где земля была вытоптана коровами и пропитана соляркой, Игнат Петрович вдруг остановился. Прямо из трещины в старом, задубевшем колесном следу торчала ромашка.
Никакая это была не садовая, не пышная, а самая обыкновенная — кривоватая, на тоненьком, запылённом стебельке, с жёлтой пуговкой посередине и редкими белыми лепестками, один из которых уже надломился и висел на ниточке. Вокруг — ни травинки, одна серая пыль да масляные пятна, а она стоит. И тянется ведь куда-то вверх, к солнцу.
Игнат присел на корточки, заскрипев брезентовой робой. Долго глядел на неё, прищурив один глаз.
— Ишь ты, — сказал он вслух и сам удивился, какой хриплый у него с непривычки голос. — И чего тебе тут надо? Затопчут ведь. Завтра утром стадо погонят — и мокрого места не останется.
Ромашка чуть качнулась от сухого вечернего ветерка, будто кивнула: мол, знаю, ну и что?
Игнат Петрович достал из кармана замусоленный платок, осторожно, двумя заскорузлыми пальцами обхватил стебелёк и дунул на лепестки, сбивая серую дорожную пыль. Пыль слетела, и цветок сразу стал белым-белым, живым, даже пахнуло от него чем-то горьковатым, луговым.
Внутри у Игната вдруг отпустило. Злость на бригадира куда-то сдулась, показалась мелкой, пустой. Вспомнилось, как в детстве они с бабкой ходили по таким вот ромашкам за околицу, и бабка всё приговаривала, что всякая трава свою силу знает и своё место бережёт.
Он огляделся. Рядом валялись две увесистые, обкатанные рекой булыжины. Игнат кряхтя поднял одну, приладил сбоку от цветка, потом притащил вторую — поставил с другой стороны. Получился вроде как маленький каменный заборчик. Колесо теперь не наедет, да и корова, глядишь, обойдёт.
Игнат Петрович выпрямился, вытер ладони о штаны и усмехнулся в усы.
— Во, — сказал он строго. — Живи давай. Раз уж вылезла, нечего помирать раньше времени.
И пошёл дальше к дому уже не спеша, не пиная камни, а посматривая по сторонам — не пробивается ли где ещё какая-нибудь упрямая жизнь.