Тарурирурам

                ТАРУРИРУРАМ

  Я долго думал, чем бы занять своё тело на время отпуска.
  Мне совсем неинтересен заточённый труд – где-нибудь за оградой завода, за штакетником фабрики, или в подвальном помещении мебельной мастерской. Хочется, чтобы душа разлеталась в разные стороны во время рабочей смены, никак не цепляясь на острых зубьях колючей проволоки.
  Я понимаю, конечно, что у рабочего человека должны быть обязанности перед охраняющим его государством – и даже повинности пред любящим его отечеством. Но всё-таки нехорошо, когда трудовой подвиг совершается за высоким забором почти что концлагеря, с его всегда недобрыми охранниками и зубастыми псами.
  Я чувствую само собой, что нас, трудящихся, нужно держать на коротком поводке самых различных вольностей, чтобы мы в порыве обожания не растащили родное предприятие по винтику да шпунтику. Нужны проходные с вахтёрами, следящие за наполнением карманов да сумок; надобны видеокамеры в каждом цеху, оберегающие порядок от хаоса. Но всё же пропускная система заводов и фабрик должна быть беззаборной и безовчарной – а так, чтобы каждое рабочее сердце, даже во время пролетарской смены от сих до сих, хоть бы малой жилочкой чувствовало у станка широку страну свою родную.

  И вот, чтоб подобная красота влилась ко мне в душу, распирая её почти как до громадья Вселенной, я дал объявление на услуги по спилу деревьев.
  А что? – высоты я совсем не боюсь, не треножу от озноба перед глубокими глазами случайной бездны. Если и бывает внутри какая-то опаска, чуточку похожая на холодок по спине, то это всего лишь божественный оберег самого себя, а не тряпкая трусость под ногами.
  Тем более, что и конкурентов вокруг моего объявления особо не замечалось. Потому как все работают с люлек на вышке, бригадами по три человека – и требуют денежку за свою работёнку именно на троих. А я трудюсь в одиночку, и беру с хозяина или хозяйки всего полцены.
  Ух, как загорелись мои глаза и засверкала душа, когда я обсудил этот необыкновенный вопрос со своим отражением в зеркале!
  - Юрка, - спрашивает оно меня, возжаясь длинным носом в узком обрамлении узорной окантовки, - а мы точно с тобой заработаем огромные прибыли?
  У него там в зеркальном отражении почти всё или огромное, иль совсем уж гигантское. Я даже боюсь ему показываться в полный рост – вдруг от радости величия он хлопнется в обморок?
  - Я могу тебе обещать только героический труд, со всеми истекающими почестями. Ну и немного грошей впридачу.
  Он в сомнении почесал себе и мне кончик носа: - Ох, Юрок, юлишь ты со мной, родное сердце обманываешь. Сам всё решил заграбастать.
  - Ну хорошо-ооо, - протяжно ответил мой хитрый глас, втихомолку подсмеиваясь над ним. – Получишь ты на халву, пастилу, и орешки медовые.
  Я знал, чем ублажить моё второе, корыстолюбивое я; он, сластёна, радостно облизнулся, пообещав: - Тогда я даю тебе слово, что не стукну в налоговую милицию и в пенсионный союз – работай по найму. -
  И мы дружески хлопнулись ладонями на призрачном слиянии яви и зазеркалья.

  Вот так я завербовался на новую высотную работёнку в нашем лесисто-степном заповедном краю.
  Наш посёлок не имеет своих личных газет, журналов, и прочих еженедельников. Есть только небольшая радиоточка для объявления всяческих праздников, свадеб, юбилеев, некрологов и похорон. Поэтому, если кому-то уж больно надобится послать общественное или интимное сообщение, на всю округу или глядя в глаза, то он вешает его на доске переписки возле поселкового совета. Там постоянно собираются кучки любопытных зевак, то расшифровывая азбуку Морзе любовных посланий, то хохоча над пустыми дрязгами завистливых соседей – а бывает, что и поругивая неуклюжую власть за коммунальные промахи.
  Именно здесь я и приклеил своё предложение о спиле высоких деревьев.
  У нас тут когда-то давно случилась большая мода на высадку еловых саженцев, прямо моднявый писк: и за это время беспредельности дворовые ёлки ужасно разрослись, угрожая урожайным огородам, электрическим проводам – и крышам. Не так страшно, коли двадцатиметровый ствол хряпнет на ветхий сарай – а если на голову?
  Вот люди и стали уже задумываться о сносе былой красоты, опасно подгнивающей в палисадах. Богатые баринки подсуетились раньше всех, на пару лет вперёд арендовав поселковую вышку с бригадой пильщиков. А пролетариям в заплатанных штанах оставалось надеяться только на небесную подмогу.
  Так я стал ангелом для них, и ни капельки о сём не жалею. Видели бы вы слезливые глаза стариков да старушек, когда среди рабочего дня они зовут меня с земли, приглашая слезть с небес прямо за стол к приготовленному обеду.
  - Юрочка, родненький – откушай чем бог послал, - как будто бы шепчет бабулька, и я по трясущимся вялым губам не слышу, а понимаю, что подзывает она меня к холодной окрошке и овсяному квасу – именно тому, чего особенно хочется в жарком устатке раскалённого солнца.
  - Юрка, скворец – какой же ты всё-таки сильный и отважный терминатор! – кричит мне хрипловатый дедулька; и я уже чувствую наитием сердца, что когда слезу с вершины к нему вниз, то он мне расскажет целый невысыпаемый и незабываемый мешок всяческих рабочих баек – о том, каким он был здоровым да храбрым, ещё здоровее меня.
  - Юра, а где же твоя дружеская монтажная бригада? – спросит меня иной ехидный жителёк, узрев на вершине одного, без подмоги, единственной и неповторимой.
  А и в самом деле – где? – неужели бросили бедного сиротинку на растерзание острым веткам да сучьям?
 
  Никоим образом: просто у нас сейчас отпуск, и вся бригада разлетелась по розе ветров, живо расправив белые крылья для семейных праздников, любовных наслаждений, и песен во славу вольной широты свободной души.
  Серафим с Христинкой рванули в столицу сдавать экзамены за первый год обучения.
  Это его любимая девчонка в прошлом году надоумила. Нечего – говорит – с твоими-то крыльями прозябать в простых монтажниках, а пора уже выучиться на юриста. Тем более, что у нашего бригадного пацана давно в сердце живёт тяга к неуспокоенности, желание помогать всем людям, и со слезой христарадничать. Если я, например, могу пусть и стыдливо, но всё-таки быстро пройти мимо плачущей на улице старушонки – то Серафим непременно задержится, выспросит обо всём, а потом ещё поддержит деньгами и кровом. Вот он истинный кровник всему нашему посёлку, его ближайшим окрестностям, и может быть, даже несметной земной цивилизации. А Христинка при нём обретается за благолепную Марию-Терезию; хотя иногда случалось меж ними, что и ей надоедала его несусветная праведность.
  Мой добрый товарищ Муслим со своей верной женой Надиной сейчас тоже заняты – их души затеялись облагородить дворовый участок. Они снесли все старые ветхие постройки, в которых больше не чувствовали обновления для предстоящей жизни. Вместе с детишками обсудив на семейном совете, им вдруг пришло в голову, что вместо скучного огорода, овечек да кур, лучше всего завести для себя маленький парк. Липовая аллейка с ароматом пчелиного мёда, чистый прудок с золотыми рыбками, ивушка неплакучая над прохладной водой, голубые стрекозы – что ещё нужно человеку для счастья?
  Любовь и удовольствие – сказал бы красивый русоголовый Янко, непристойно обнимая свою черноволосую волоокую Верочку за аппетитную жопку. Я и сам иногда заглядываюсь на неё, стыдливо пряча своё внимание от друзей и от любимой жены. Но что тут поделаешь, если мы живём рядом - образно говоря, на одном квадратном километре земной поверхности? И ареал нашего обитания ужасно совпадает с ареалом уличных собак, которые чутко принюхиваются к чужим запахам, и потом заглядывают под хвосты друг дружке – искренне надеясь, будто бы узреют там вдруг что-то новое.
  Именно поэтому наши влюблённые умчались подальше от нас, своих лучших, но страшно завидущих друзей. Теперь они обнимаются и наслаждаются в райских кущах, на берегу парадизного озера, где нет никого, кроме искусителя змея.
  Посмотрев на такие дела – что все вокруг довольствуются нежностью и комфортом – в город отправился и бригадир мой Зиновий. Они с черноглазой Марийкой никак до сих пор не могут устаканиться в своём положительном решении – где им жить?
  Жена очень привязана к большому городу – там у неё всякие разные знакомые, и особенно болтливые подружки; а муж, за годы тяжёлой работы прикипев сердцем и телом, уже не в силах отодраться от нашей монтажной бригады, как будто железный монолит сварного шва. К тому же ещё и дедушка Пимен крепко держит дорогова Зяму когтями за кадык: - не уезжай, милок – мне выпить и поговорить будет не с кем! –
  Вот потому и мечутся жена с мужем из города в посёлок, а потом обратно.
 
  Таким образом остался я один-единёшенек на белом свете – если, конечно, не считать моей верной семьи. Но какое из них мне подспорье, коли Олёнка занимается вышивкой платьев для местных красавиц, а мальчишка кружится на своём велосипеде до самых окраин, и далее.
  - Займись лучше учебниками на каникулах, - сказал я ему ещё две недели назад, при последнем звонке. – В твои годы Гоголь, Лермонтов и Достоевский, уже сочиняли свои первые мистические стишки да рассказы.
  - да знаю я, - отмахнулся пацан обеими руками, словно отгоняя меня как назойливого комарика. – Мы с ребятами вечером под костёр сочиняем совсем не хуже: про красные шторы, про чёрные перчатки, и ещё про гроб на колёсиках. Знаешь, как страшно в темноте выйти одному за границы костра? – так и кажется, что кто-нибудь зубастый откусит писюн. –
  Ему повезло: у него замечательная фантазия. Мой товарищ Муслим преподал ему азы рисования в домкультурном кружке, и теперь вообразительный мальчишка живописует такие космодромы на ватмане, что у меня дух заходится от великолепия будущих строек и человеческих отношений.
  Именно под это райское время, под путепроводы, мосты и летающие тарелки, я выкорчёвываю старые ненужные деревья в нашем посёлке.
  Поначалу, пока ещё в непонимании основ вырубки, я склонялся к покупке бензопилы. Но потом, слазив пару раз на верхушки здоровых дерев, моя голова уразумела, что при такой опасной и шаткой высоте рукам будет очень неудобно дёргать за зажигательный шнур. Там, в густых ёлочных ветвях, любому телу просто негде развернуться. И я с успехом заменил бензинку электропилой той же мощности.
  В чём состоит занимательный сюжет моей новой работы?
  Первым делом на всякой раскидистой ёлке опиливаются её развесистые сучья. Не до конца, конечно, не до ствола: а так, чтобы оставить от сука кусочек в полметра, для последующего размещения задницы. Я это действо произвожу обыкновенной ручной ножовкой: ползу по стволу, по спирали, словно бы ввинчиваясь в облака – и срезаю ветки правой рукой себе в левую руку. А потом отвожу их в сторону, и сбрасываю на землю – обязательно стараясь не попасть на провода, или крыши домов да сараев.
  Трудно, конечно – ветви тяжёлые; но с другой стороны, меня уже пару раз сфотографировали для потомства, и на этих фото я выгляжу таким непревзойдённым орлом, что всякая рабочая тягость затмевается бравурным хвастовством. Вот бы, думаю, меня здесь вся бригада увидела – а особенно Олёна с сынишкой! Пусть погордятся, какой у них отважный товарищ и батька.
  А ещё, братцы, есть такой приятный момент удачно выполненного труда – чувство соития. То ли с природой – а может быть даже со всем вселенским совершенством. Ведь когда пройдёт время нашей старины, то на этом месте вознесутся чудесные стройки: я пока ещё своим человеческим разумом и мелкой фантазией не представляю их громадьё – но уверен, что это будут удивительно красивые люди в бесподобном мире. Вот такие, каким я кажусь на зелёной макушке добрым жителям земли.

  - Юрик, спускайся с небес! Съешь-ка моей окрошечки. Видно умаялся, милый. –
  Это тётка Татьяна зовёт, хозяйка моей нынешней опиливаемой берёзы.
  Ох, не люблю я эти берёзки. Кожа у них нежная, тело хрупкое, и хоть они зовутся русскими красавицами, красотками лесостепей – но по чести сказать, наши бабы гораздо крепче, выносливей. Истинная правда в том, что те и коня на скаку обратают, и в горящую избу вбегут.
  А вот берёзки – тьфу. Слабые, нежные: хотя конечно, от их беззащитного вида ужасно хочется сначала всплакнуть, а потом броситься в кровавую драку за честь да любовь.
  - Умаяла она тебя, Юрик. – Татьяна поставила на стол кружку топлёного молока, и шутливо погладила меня по стриженой голове.
  Она старше всего на пятнадцать лет, и шаловливая игривость меж нами тревожит моё естество; я стыдливо озываюсь на ласки. У неё моложавое тело, а работает она секретаршей у начальника поссовета. Тот дурачок совсем недавно пытался подменить её какой-то худосочной смазливой девицей – может быть, и безо всяких фривольных намерений; но Танюшка устроила такой скандал без зазрения сплетен да слухов, что отголоски его долетели до самых окраин. Жители посёлка долго потом смеялись и анекдотили над незадачливым ловеласом.
  - Даааа, миленькая – вымахала меня твоя берёзонька, - с улыбкой натужного работника подначил я хлебосольную хозяйку. – Фигура у неё не чета твоей: какая-то она вся кривая, растёт в разные стороны, и сучков на ней мало – не за что зацепиться.
  Татьяна всплеснула руками, вздёрнула плечами, и в смущении радости засмеялась над моими комплиметарными словами. Если бы её муж, тракторист, услыхал сейчас голоса и узрел наши взгляды, то огрел бы меня по башке гаечным ключом от Кировца.
  Я немного сжался за миской, и ненароком оглянулся, не подслушивает ли чужой за моей спиной. Потому что у нас в посёлке как стены, так и заборы, ужасно любят впитывать всякую любопытную тайну.
  - Ох, Юрик, доведёшь ты меня до греха своими любезностями. Не зря девчата и бабы болтают, что у тебя для каждой сельской красавицы есть свой стишок. Сочиняешь ведь, признавайся?
  Она почти прилегла на стол напротив меня, на загорелые руки; и из жиденького сарафана прямо в загар вывалились белые пухлые груди. Во всяком случае, мне так показалось перед тем как я прихлопнул глаза от стыда.
  А когда снова открыл, то всё уже было благопристойно: хозяйка мыла в ведёрке посуду, кошка гуляла меж кустиков. Напекло – здраво подумалось мне.

  После в меру сытного обеда я снова залез на берёзку. Татьяна почему-то положила мне мало мясца: но думаю, что не от жадности, нет – ей наверно блажилось, чтобы гость оставался чуточку голоден, и зол до работы.
  Я устроился поудобнее; пристегнул своё пузо монтажным ремнём. И чуток призадумался, а может приснул: показалась мне окружающая флора какими-то райскими кущами, весь мир вокруг представился целомудренной пасторалью, и фауна запахла небесной амброзией, а не домашним хлевком.
  Внизу подо мной открылась дверь самодельного душа, у которого не было крыши. Вовнутрь вошла златокудрая загорелая Ева: она, медлительно и даже как-то сонно поворачиваясь, стянула с себя лёгкий халатик, оставшись только в ажурных панталонах персикового цвета. Провела ладонями по груди, словно бы зачёрпывая её в единую горсть; потом по ляжкам – волшебным образом, как фокусник, невесомо освобождаясь от уже ненужного ажура.
  Я едва не сорвался вниз, немой, ошалелый, и яростный – когда она наклонилась, чтобы убрать из-под ног персиковую тряпку. И мельком, с усмешкой, взглянула вверх на берёзку. Меня затрясло от созерцания обнажённой зовущей Татьяны.
  Что за мечты лелеют нам, мужиков, в разглядывании соблазнительных бабьих красот?
  Во-первых – и вторых, и третьих – плотское вожделение. Хочу, хочу, хочу – это всегда будет набатным колоколом звучать в каждой мужской голове, долбить по костяным стенкам черепа, вызванивая для чужих тайное, но самому себе донага открытое, откровенное желание обладать сей красой. И может быть, ту грубую плотскую похоть даже пересиливает более нежная мечта возгордиться этой прелестью – перед собой, людьми и богом – что вот, мол, какой я значительной силой владею, если такие красавицы предо мною ниц падают.
  Я уже сползал по стволу белой берёзки, опасно но быстро; а сам думал о том, как я к этой голой Татьяне подойду – о чём попрошу и скажу.
  Ах, мучительно хотелось бы знать, какие грёзы обретаются в женских головках! Ведь они тоже мечтают о нас, обязательно; но то что пишут о дамских фантазиях в дамских журналах, это всё общая малокровная муть, которая сладкой карамелью питает весь планетарный женский организм. А нам, мужикам, хочется чувствовать сиюминутно каждую малую клеточку, хромосомку, инфузорию в туфельках, чтобы в нужный благостный миг подойти и сказать – будь моей! – и не обмануться с надеждой.

  Я на ватных ногах, будто захромевший жеребец неловко качаясь из стороны в сторону, подскакал к душу, и почти жалостливо заскрёбся вовнутрь – открой, желанная; а снаружи вдруг мне ответил насмешливый Татьянин голосок:
  - Что, Юрочка – напекло? душ принять хочешь?
  Она вышла из-за деревянной стенки с тяпкой, в персиковой косынке и своём лёгком халате; только волосы чуть подмокрели – и не понять, то ли от жаркого пота, а может и вправду купалась.
  - Хочу, но только вместе с тобой. Пойдём? – игриво сказал я каким-то петушиным баритоном. В котором сквозь мужество явно проскальзывал трусливый пацанский фальцет: вдруг согласится? – и что мне потом делать? куда её подальше вести или здесь на мясо валить?
  Но она, благочестиво покраснев, рассмеялась: - Нееет, миленький. Я уже лучше подожду своего тракториста.
  Одновременно и горькое разочарование, и достойное облегчение, тронули моё сердце. Я хотел её как бабу, плоть моя жаждала подобную красоту; но меня мучила секретная тайна всякого мужика – как оно всё там будет? не с женой ведь, а вдруг опозорюсь? и что если ввалится муж, или обратают друг на дружке соседи?
  Поэтому я нарочито равнодушно постарался скрыть от неё свои растерянные чувства:
  - Любишь его? – вразмах, сразу о великой любви.
  - Да как тебе сказать? – она чуточку неуверенно пожала плечьми, телячьими, нежными: - Привыкла уже. Он приходит – я радуюсь, обнимаю, целую, и он ко мне ластится. А когда на работу уходит, то опять хорошо, потому что наконец-то побуду одна.
  - Но ведь этого мало?
  - В самый раз, у нас все так живут.
  - Ну а вообще у тебя было сильное что-то на сердце?
  Она склонила голову и очи к земле, думая, признаваться иль скрыть: - Первого своего до сих пор вспоминаю. Он, как и ты, работал монтажёром на элеваторе.
  - Не может быть! – Я совсем ничего не знал о ней: не ведал, кто из элеваторных мужиков мог бы беззаветно понравиться этакой кралечке.
  - Ты так это выкрикнул, миленький мой, что как будто я тебе ненормальная. А я обычная баба, и у меня был любимый, которому вы все в подмётки не годны. Уж извини за сравнение.
  - Чем же он так хорош? – спросил я очень ревниво и чуточку насмешливо.
  - Да всё просто. – Она улыбнулась, глядя поверх меня, вспоминая. – У него были такие ласковые руки, такое крепкое тело, и такой выносливый… организм – что сердце заходилось от божественной музыки, от его лучистой улыбки, когда он меня обнимал. Он научил душу петь и летать.
  - Ты думаешь, что становится мало подобных мастеров?
  - Мир меняется, Юра. Сейчас у мужчин в жизни два выбора: или иметь свою силу с характером, или золото с блатными связями. Один выбирает мощь духа, а другой богатые денежки. И денег всё больше, а силы всё меньше.
  - Кто же он такой – твой любимый?
  Мне ужасно хотелось познать этого мужика: кто он по нашей жизненной стезе? в самом ли деле так мастеровит в любви и на работе? высок ли ростом и крепок в плечах? – А потом сравнить с собой, и своими товарищами по монтажной бригаде – но обязательно сделать превозносящие выводы в свою пользу.
  - Не скажу, Юра. Можешь гадать сколь угодно, а я вернее язык себе отгрызу, чем вымолвлю его имя… Одним могу порадовать – ты похож на него, потому что такой же неземной человек. Неизвестно, откуда вы такие приходите, и куда потом пропадаете.
  Она подняла на меня мятущиеся очи; а потом сама грубо обняла и густо поцеловала.
  Напекло нам обоим – подумалось мне, когда я горько оторвался от сладких Татьяниных губ.

  А Танюшкину берёзку я всё-таки заломал, укокошил. Но не всю, а только тот окаянный отросток, который грехом нависал над нами.
  Его нельзя было валить весь, прямо в междуножье сращения со стволом, потому что тогда бы он точно рухнул всем своим телом на слабенький шифер хозяйки. И я залез по нему до самой кроны, там же обвязался верёвкой в единый с ним кокон; а потом стал отпиливать по маленькому кусочку, как нож нарезает дорогую сырокопчёную колбасу.
  Долго, конечно – но к возвращению тракториста с работы мы с Татьяной благополучно управились.
  - Юрка, какое же большое спасибо тебе! – он обнимал меня своими мазутными клешнями, словно рак брата лангуста; а я из-за его невысокого плеча поглядывал на смеющуюся довольную хозяйку. – Ты представляешь что было бы, если б этот хрен моржовый в штормовой ураган завалился на крышу, на нашу уютную койку? Ты жизнь нам спас, Юрка! –
  Мы выпили с ним по рюмочке, по второй, отболтали о мужском и о женском; и домой с этой высотной смены я возвращался в особо приятственном настроении. Жаль только что Олёна с дочуркой, как и всякий год подряд, отправились на днях в сердечный пансионат, подлечиться – а малолетний мальчишка, безмятежный школяр, грозится совсем отбиться от рук.
  Представьте себе, добрые люди, какую песню он мне вчера вечером спел!
  Я хотел ему почитать на ночь книжку про маленького Принца, для воспитания романтических чувств, чтобы он не вырос в будущее с подчерствевшей душой. А в ответ услышал бунтарское – нет – с хамоватым оттенком:
  - ну что ты, Юрочкин – это же полный отстой! Сейчас такое не в моде. – И он просвистел мне прямо под нос, явно ещё не понимая, и не соображая в чём там дело, но уже понемножку догадываясь: - Прихожу я на каток – а хоккея нет! Жду я час, жду я два – а хоккея нет! Захожу в туалет – что я вижу там? – хоккеист фигуристку… тару-риру-рам! –
  У меня на последней строке, на особенно смачном свистке, едва глаза не полезли ко лбу – это какой же растёт талант всего при трёх классах образования! А что дальше с ним будет? – никак не менее профессора матюковедения и академика порнографических наук.
  Но я не стал читать мальчугану нотации, и выводить из них формулы запретительных моралей – они, наши сыны, этого совсем не любят. Уважение у молодого поколения пустой нудой никогда не завоевать: им нужно что-нибудь яростное, бунтарское.
  - Боже мой! и этот мелкий срач ты называешь революционным гимном? Тарурирурам? – так слушай же меня, плюшевый игрунок:
  - Ко мне он кинулся как тать, но в глотку я успел вогнать ему кулак свой – он завыл, рванулся как мафусаил, и мы, сплетясь змея к змее, продолжили тот бой во мгле. Он был ужасен в этот миг, я тоже злобен был и дик – мы пламенели как зверьё, что к вечной воле рождено, в кровавом логове клыков, под мрачным пологом лесов… -
  Я едва ли не задохнулся под наплывом чувств, раздиравших мне душу и тело; а мальчишка с огромными глазами маленького принца только выдохнул восхищённо: - вот это да! Кто это, Юрочкин?!
  - Стихи Михаила Лермонтова, гения; а их облицовка от нашей талантливой бригады.
  Я принёс ему с полки любимый томик – потоньше, чтобы сразу не испугать. А то вдруг уронит, и отобьёт себе сначала ногу, а потом и желание что-нибудь прочитать. У нас ведь большинство русских классиков многотомные-многотонные; и чуточку монотонные.
  - а про что там? – Как я и думал, восхищение в его глазёнках быстро сменилось литературной усталостью. Всё учат, мол, поучают – а я такой маленький, как пескарь, угодивший в школьную сеть.
  - Там про то, как один мальчишка – чуть постарше тебя – заступился за свою крохотную сестрёнку, когда на них прямо в селении напал дикий ягуар.
  - ягуар это маленький тигр, я знаю!
  - Ну вроде того: они оба из семейства кошачьих.
  Он немножко задумался, укрытый до подбородка; поскрёб под одеялкой какую-то железяку – наверное, острый кинжал; и выдохнул, чуть сомневаясь, но более веря себе: - я бы тоже не побоялся вступиться за вас.
  - Я знаю, - убеждённо сказал кто-то под потолком моим твёрдым голосом; и тогда малыш спокойно заснул.
  А я пошёл подтачивать зубья цепной пилы, готовясь к завтрашнему рабочему дню.

  Моя полнокровная душа надеялась, что телу предоставят любимую ёлку, ухватистую и усёдистую. Один мужик тащится от золота с бриллиантами, другому импонируют автомобили с коттеджами; а мне нравится опиливать высокие ели, особенно если вокруг них безопасно, пустынно.
  Но хозяева – зрелая женщина с дочкой – попросили просто очистить им огород от застарелого древесного хлама.
  - Юрий, - старшая хозяйка поднесла руку к сердцу, - вы посмотрите как загажен этот участок. Мы купили его у наследников умершего инвалида, и видно, что они никогда тут не убирались. Какое наплевательское отношение у них было к немощному отцу, такое же и к старому дому.
  Я сам, когда обращаюсь до людей с большой искренностью, то прикладываю правую руку к своему сердцу – и делаю это не лицемерно, с подвохом, а по наитию любящей души, для которой все жители братья и сёстры.
  Поэтому мне понравилась сия женщина, и её улыбчивая дочурка.
  - Вы их сильно не осуждайте. Нынче многие люди желают жить в небоскрёбах, подальше ввысь от затрапезных стариков с их убогими домишками. Будь у меня больше денег, я бы тоже не отказался от стеклянной квартиры на двадцатом этаже: там широкий простор – и воля.
  - Да нет там никакой воли: когда отключат свет, отопление и газ, то взвоешь хуже голодного волка в лесу. Самая настоящая тюрьма – только в надзирателях чиновники да бандиты. -
  Я не стал спорить с ней: она, как видно, испытала на себе все превратности городской жизни. Соседи рассказали мне мимоходом, что мать с дочкой представились беженцами из одного крупного города. Там шла серьёзная борьба, с насилием, грабежом и убийствами – и хорошо, как они успели оттуда сбежать.
  Хотя мало ли не наплетут о людях болтливые языки?
  Вот например бывший хозяин этого дома, неходячий инвалид, для всех соседей жил колдуном. Они видели только его руку с ночным горшком: она была бледная и матовая как бивень мамонта – который десять тысяч лет пролежал в вечной мерзлоте, а теперь вот оттаял, чтобы вылить горшок из окна. Сначала звенела щеколда, потом открывалась медлительно форточка: и тому кто это видел, казалось, будто бы застоявшийся в хате воздух загустел студнем – а мамонт-колдун его отхлёбывал хоботом, чтоб впустить свежий кислород сквозь узкую щёлку.
  Для соседей он был колдуном: они видели только длинную белую бороду, которая пару раз выползала к почтальонке за письмами. Глупая баба могла и соврать – но по её словам, его когти и впрямь были поострее собачьих. А иначе почему пропадали коты да кошки, которые устраивали свои свадьбы в его диком саду? – ведь они, бедолаги, как под землю валились, даже не поняв, в каком страшном месте им мяукать приспичило.

  - Юрий, разожгите нам, пожалуйста, костерок. – Не знаю почему, но у хозяйки тряслись руки, когда она чиркала спичкой о коробок; наверное, какие-то смрадные воспоминания о пожарах, поджогах, бросали её сердце в дрожь. – А если будете собираться домой после работы, то потушите его вместе с нами. Хорошо?
  У зрелой женщины с маленькой дочкой в этот миг были такие уморительные рожицы, словно у двух набедокуривших, но очень стыдливых шалунов; и я конечно пообещал:
  - Обязательно, милые девчата. Я вас одних не брошу.
  Щемительное чувство жалости к этим неприкаянным душам кольнуло меня слева под рёбра; но не мог же я взять весь мир под опёку – и оно там быстренько успокоилось.
  - Юрий, мы будем мелкие ветки подтаскивать в огонь, а вы пилите весь крупный сухостой. Хорошо?
  Что-то им понравилось во мне: наверное, с тяжёлой пилой на правом плече я смотрелся плакатным героем, стахановцем. Так смотрится зайцам спаситель медведь, раскидавший по кустам волчью свору.
  - Хорошо, милая – только вы уж много не наваливайте. Пламя это стихия, и при порывистом ветре его не сдержать. Точно так человек иногда загорается от одного жгучего слова, превращаясь в безумца.
  - Поверьте мне, Юрий, я и не такое видела в людях. Ст-раш-но. –
  Сегодня, слава богу, по окружающей природе вальсировал лёгкий дуновей. Казалось, что он танцевальными приставными шажками передвигается по дворовым участкам, застенчиво заглядывая через заборы.
  Наш бурьянистый, неухоженный сад, был похож на африканские джунгли со змеями, скорпионами – или на таёжные дебри с гнусом да мошкарой. И когда сверху с дерева, непонятно породы какой, вдруг падало недозрелое что-то, то из зарослей внизу вырывался целый рой насекомых – словно этой дырой был чудом пробит освободительный лаз для навеки заточённых.
  Там на земле, казалось, под пыльным сероватым покровом, прятались те самые неведомые твари: которых колдун варил ночью в кипящих чанах, долго на печке обсушивал – и потом наговаривал им чёрные души, чёрные-пречёрные приказы, чтобы уже во зле выпустить на волю. Боязливый сосед колдуна-инвалида, к тому времени взрослеющий мужик, огородился от него частой сеткой на бетонных столбах с фонарями; он даже выкорчевал голую межу в огороде и между двумя душами, перепахав её как делают пограничники.
  - Юрий – а мы, наверное, и не успеем сегодня всё сжечь? – в глазах хозяйки осветилась то ли мольба, то ль надежда: не бросай нас, добрый рыцарь весёлого образа. Я заметил, что всем людям в состоянии тревоги ужасно нравится уверенность и улыбчивость собеседника. Только не пустое бахвальство безудержного позёра-трепача, а именно хладнокровие вольного сердца.
  И я успокоил хозяек:
  - Не волнуйтесь, милые девчата: мы с вами расстанемся, когда всё закончим. –
  Так до лёгкого заката мы и отработали: спиливали ненужные деревья, резали сухостой, да палили в костре хрупкий валежник с подгнившим бурьяном. И только когда хозяйка соседнего дома заглянула к нам за забор, да чуточку поругалась за вонь, мы и зассыкали свой надоевший огонь.
 
  - юрочкин – а чем ты там занимаешься дотемна? Ты вообще думаешь меня кормить? – а то спички мне трогать нельзя, плиту разжигать тоже, но кушать всё равно хочется.
  Именно эти жалостливые слова я услышал от своего малыша, едва переступил за калитку родного дома. Он ждал меня на крыльце: весь такой измученный, страдающий, с голодной слюной на губах и во влажных глазёнках.
  - Я же тебе оставил целую кастрюльку борща, миску плова, и четыре огромных котлеты. Неужель не хватило?
  Он потрепал за уши любимого пса Санька, прижался к его мокрому носу: - котлетки были совсем маленькие, на пару укусов, и к тому же я их ел не один. А борщ твой прокис.
  - Нужно было всякий раз, как покушал, ставить его обратно в погреб. Ну да ладно – айда со мной ужинать. –
  Не прошло и получаса, как на столе дымилась большая сковорода жареной картошечки, в самом конце приготовления залитая шестью сырыми яйцами. И хоть мальчишка не очень-то уважал сопливую яишницу, но теперь вот, впроголодь, он уминал её в желудок с необычайным удовольствием, словно яблочную пастилу. Тем более, что подхрустывающая на зубах картошка казалась ему десертной приправой.
  - урошкин, а ф фамом деле – где ты был? – спросил он, обжигаясь, давясь, и не выговаривая половину буков.
  - Ходил на Кудыкину гору – лягушек бить да тебя кормить.
  Он засмеялся, наверное представив в сковородке целую горку лягушачьих лапок. Но потом пригрозился: - а если не хочешь говорить, я тогда мамке напишу, прямо на адрес больницы.
  Вот же малолетний ханурик, взял-таки шантажом да угрозами.
  - А я тебя прокляну, паршивец ты этакий – потому что у матушки больное сердце, и ей нельзя волноваться.
  - а ты тогда не бросай меня, и возьми завтра с собой.
  Мы могли так ещё долго пикироваться, словно два голых короля на шахматной доске; но потом я здраво рассудил, что он мне на работе станется не в убыток – а даже наоборот, во благо. Одному мне с девчатами скушновато; а так-то хоть перекрикиваться будем из края в край садового участка. Да и вообще: пусть сам приглядит за мной, чтобы поменьше сплетничать на ухо нашей матушки.
  - Знаешь, малыш – я согласен, - с улыбчивой хитрецой сказал я. – Завтра идём вместе.
  - и в чём подвох? – Он исподлобья покосился сначала на наш общий семейный портрет, вдохновенно стоявший на этажерке; потом на меня, лукавого. – Мне что – снова мыть голову и гладить костюмчик?
  - Нет. Подойдут встрёпаные вихры, старые брючки и рубашонка. На ноги кеды, на голову кепка. Костры палить любишь?
  - ого! Это я обожаю. – Он радостно потёр ладошки, на которых пока ещё редко выскакивали мозоли. – А там много народу?
  - Взрослая женщина – и её малолетняя дочка. Между прочим, красавица из младшего класса.
  - это такая чёрненькая с косичками? или белая в короткой причёске?
  - Рыжая, с усами и с бородой. – Я громко рассмеялся над его враз покрасневшей рожицей.
  - ну Юрочкин, - заканючил он, - я же спрашиваю тебя не для пожениться, а чтобы о чём с ней разговаривать.
  - Да там не до болтовни нам будет. Ты лучше руки да ноги на работу возьми. -
  Вроде бы я его и убедил; но целый вечер он возился в своём детском шкафчике, перебирая вещи то нарядные, то надёжные – и крутился у зеркала словно мотылёк под лампочкой.

  А наутро всё оказалось проще пареной репы: оказывается, они с этой девчонкой участвовали в одном самодеятельном спектакле. Там был незамысловатый сюжет: школьный разгильдяй и двоешник попадает в королевство симпатичной принцессы, и чтобы спасти всех жителей от стихийного бедствия, вынужден решать задачки на знание математики, физики, и русского языка.
  Из-под веток то и дело слышалось: - помнишь, как ты меня треснула веником по башке? – помню, это было на первой репетиции. – я тогда плохо играл свою роль. – потом ты стал играть много лучше. –
  С виду ленивый пацан раздухарился перед девчонкой. Он хватал сучья побольше, и старался прыжками, как обезьян, переломать их на мелкие щепы.
  - Воображала, - украдкой шепнул я ему.
  - а пусть знает, - как-то взволнованно, по донкихотски, ответил он мне, с восторгом юности оглядываясь на малолетнюю дульсинею.
  - Какие они у нас красивые и работящие, - словно бы невзначай произнесла погромче хозяйка дома, яво объединяя две наших семьи в единое целое.
  И хоть мне было жалковато, но всё-таки пришлось лёгкой тухлинкой подпортить ей настроение безоблачного дня: - На днях моя милая возвращается с дочкой из санатория, так он ей все ужи прожужжит, о том как работал у вас.
  Хозяйка поникла; раньше держала плечи и стан свой ровно, кверху вознеся подбородочек – а теперь вдруг единым мигом ссутулилась, будто опять попала на поджоги, грабёж и убийство. А вот голос, хоть и заметно подрагивал, но гордым остался:
  - Уверена, что ваша семья будет крепкой – вы хорошие люди, - и больше ничего она мне не сказала до самого вечера.
  Мы дотемна ещё продолжали таскать подгнившую древесину, жечь её вместе со старой травой, подчищать за собой. Вокруг нас всё стало выглядеть так чинно и благородно, что даже соседка через забор с потаённой завистью восхитилась:
  - Вот это да! Мы-то думали, будто тут адские дебри, а здесь оказалось царствие небесное! Повезло вам с этим поганым колдуном: он вовремя помер, чтобы вам такой замечательный участок задёшево достался.
  - К этому участку ещё надо будет руки приложить – перекопать, взборонить, и заново высадить.
  - Ну да, ну да, - как-то шустренько поддакнула соседка, и тут же пропала втихаря за забором, словно испугавшись, что её призовут на подмогу.

  Завершив все рабочие дела, мы затеялись печь картошку. Хозяйка, конечно, угостила нас и кроме того; но я старался не налегать на мясные кушанья, понимая, что это наверное куплено из последних небогатых денёг.
  А вот мой мальчишка с удовольствием объедался малиновым вареньем, сам похожий на Карлсона – только без пропеллера в заднице. Зато очень быстро вертелся его бордовый язык, облизывая ложку, губы, и даже дотягиваясь до кончика носа.
  - Зря она про него так, - тихо промолвила хозяйка, как видно отвечая своим мыслям, и меня тоже пытаясь вовлечь в разговор.
  - О чём это вы?
  Я был в костре, в огне жёлто-красного цвета – и мне не хотелось серьёзно беседовать; но пусть уж она поболтает, коль хочет.
  - Да про колдуна. Мало во всём этом правды, а по большей части лишь досужие сплетни боязливых людей.
  Похолодало; и хозяйка запахнула свой ворот то ли от лёгкого ветра, то ль от длинных любопытных языков, пытавшихся прорваться ей в душу.
  - Думаете?
  - Уверена, - хлёстко ответила она, даже сверканув на меня пламенными очами, как будто я тоже стал на сторону тёмных сплетен и лживой молвы. – У чёрного человека, как и у любого из нас, душа непонятная. То он насылает порчу в семью, недород на поля, и люди как мышки пищат от страданий и голода. А то будто наперекор сатане его сердце взрывается благостью, и своими липкими красными лохмотьями затыкает чужие раны, врачует терпящих боль.
  - С вами так было? – Я не особенно слушал, а просто поддерживал разговор как костёр, бросая в него со словами полешки.
  - Со мной нет. Но когда-то давно моя бабка, тогда ещё молодая, свихнула на ферме плечо – и уже не работница. А в больничке помочь не смогли: там одни лишь бинты да микстуры. Тогда прибежала она к чёрному колдуну – помоги, величавый! – А если я бесов к себе призову на подмогу? – вопрошает колдун. – Призывай!! – верещит одичавшая бабка, - мне детишек кормить, одевать, не хочу жить калекой! – и уже как богу она ему молится… -
  Я смотрел на огонь, чуть слушая проникновенный голос; и думал о том, какое то было старое время, о котором нам гадать суждено. Все лики, лица, и личины на истёртом полотне, от древности ссохлись давно. Сквозь блёклую ошкуренную краску исторических хроник просвечивают только глаза, тёплые иль холодные очи – потому что именно в них бог разместил доброту и злобу человечьих сердец.

  Как я понял из рассказа хозяйки, сам впитывая в пол-уха и мечтая в полмозга, тот чёрный колдун отрубил своей дворовой курице голову, ощипал ей все перья, и разрезав надвое душку, обмотал ею вывихнутое бабкино плечо – тогда ещё сильное плечико молодой женщины. А потом отправил болезную восвояси на целые две недели, настрого приказав не снимать с тела бинты и мясцо, не мыть, не чесаться.
  Я представляю, что это была за мука, страдание, горечь души. Уже на третий день, наверное, безголовая курица стала вонять потрохами; дней через пять зачесалась зудящими гнойными волдырями; а на десятый день из неё полезли жирные неповоротливые черви – белые опарыши. Больная выдержала всё это только потому, что голодными слезливыми глазками на неё с надеждой глядели детишки. А такую милостивую веру никак нельзя обмануть, объегорить: если и есть на бренной земле что-то божественное, то это глаза верующей детворы.
  - В общем, не пришлось даже вновь идти к колдуну: плечо от гниения курицы так разгорелось, расслабилось, что лёгкий рывок через спинку стула тут же поставил все кости на место. Вы понимаете, Юрий?!
  - Ну конечно. – Мне всё было понятно, кроме её необыкновенной горячности. – Только вы попусту переживаете. Если прежний хозяин оказался для бога человеком хорошим, то сейчас он в раю, в сладких кущах малины, клубники, и персиков.
  - Зря вы ёрничаете: от каждого человека должна оставаться настоящая память, а не ложь, наветы и сплетни.
  - Не знаю, как правильно. Но я на том свете буду печалиться только мнением любимых людей о себе. А к остальной цивилизации я равнодушен, потому что нет во мне благолепной слезы, сердечных соплей, пустой жалости.
  - Но ведь вы же нам помогли? и другим помогаете? – Я не видел её затуманенных очей; а голос звучал как сквозь мокрую тряпку.
  - За зарплату с большим удовольствием. – Чо-то неприятное, шероховатое как наждачка, подступало к моему горлу; хотелось откашляться.
  Со светлой берёзовой Татьяной мне было хоть и стыдно, но много легче общаться – чем с этой душевнобольной хозяйкой в её непроходимых бурьянистых дебрях.
  - юрочкин, а у нас ещё остались ведьмы и колдуны? –
  Мальчишка вместе со своей подружкой давно уже придвинулись к нам поближе, трясясь, но ужасно желая страха колдовских историй. В их испуганных, пламенных от огня и очень любопытных глазёнках, я ясно зрел оранжевые шторы, чёрные перчатки, и впридачу маленький гроб на колёсиках.
  - Да, есть немножко. Но не бойтесь – она очень добрая и справедливая.
  - Кто это?! – во весь общий голос воскликнули они втроём – двое малышей и хозяйка.
  - Неужели не знаете? И никогда не слышали про бабушку Стракошу, которая живёт на отшибе посёлка, в тени средь двенадцати вековых дубов – плюс ещё один крохотный семилетний дубёночек? – Я был нарочито взволнован, и даже восхищён тем, что могу рассказать им нашу тайную поселковую сказку. О которой многие жители ведали, и мотали на ус – но единственно верную правду знала только монтажная бригада во главе с дедом Пименом; да ещё моё второе я, желтоглазый ящер, силой неубиенной жизни нагло поселившийся в моей душе.
  - Юрий, расскажи-иииите! – взмолилась хозяйка. Взяв её за руки, тут же заплакали, зарыдали, завыли детишки, очарованные виденьями, кои как бабочки-стрекозы раскружились в их чудных головках: - расскажи-ииии!
  И тогда я поведал им обо всём: про то, как бабушка Стракоша спеленала, схомутала крылатого Серафима, вручив его светлую душу истинной любви, целомудренной Христине. Как добросердечная старушка спасла бедных маленьких гномов, обиженных вахмурков, которых рассерженный леший по прозвищу Бесник вознамерился прогнать из нашего леса. Я обмолвился и про аленький цветок-луноцвет, исполняющий любые желания благородного сердца.
  - Ах, миленькие мои – если б вы только знали, какие волшебные приключения происходили в посёлке всего пару-тройку лет назад! Да и сейчас ещё случаются – читайте, они опубликованы в нашей хронике.
  - А где её можно прочесть?
  - В библиотеке лежит – большая толстая книжка страниц на тысячу. Уверен, что вы разберёте тот лёгкий почерк; а картинки в ней рисовал наш монтажный художник.
  - ты про дядю Муслима говоришь? – тут же выпхнулся горделиво мальчишка, явно хвастаясь перед девчатами своими взрослыми знакомствами. – Я у него занимаюсь в живописном кружке, и скоро буду рисовать красками настоящие полотна.
  - Ну вы прямо мастера на все руки! – улыбнулась хозяйка. – Сын – маленький живописец; а его папа – добрый монтажник и романтичный сказитель. Как же я завидую вашей жене.
  И хоть она произнесла это тихим голоском, безо всякого намёка на фривольные восторги – но ревнивый пацан не простил ей почти влюблённого взгляда.
  Он тут же встал с брёвнышка; оправил на себе курточку, накинутую по холодку; и грубовато произнёс, напирая на хрипотцу в детском голосе:
  - нам пора идти домой. Там куры не кормлены, и Санёк голодный сидит, а мы тут рассиживаемся.
  Кто-то со вздохами сожаления, а кто с радостью, мы начали расходиться. На акациях уже трещали сверчки, иногда взгуркивали в ветвях полусонные горлицы, изредка прорывался брехливый собачий лай. Лёгкая дрожь с мурашами тряханула меня: но не от озноба, а от ночной красоты.
  - Мы с тобой выходим на дорогу: у церковки жёлтый глаз горит, ночь тиха, посёлок внемлет богу – и душа с душою говорит.
  - ого, Юрочкин – а кто это? – Малыш тоже затрясся от переполнявших чувств. – Опять Лермонт?
  - ЛермОнт – ударение на букву О. У него шотландские корни, из верескового можжевельника, но по своему сердцу он истинно русский мужик.
  Пока мы шли по асфальтно-песочной тропе, я рассказывал ему о трудной судьбе этого неспокойного мужика – благородного гусара, ехидного ёрника, романтичного поэта. Как это всё в нём одном уживалось? – да очень просто, всему виной обыкновенная тройственность натуры. Тот, кто из сегодняшнего я с утра побеждает в душе человека, сразу на целый день завладевает его телом и языком. Добротой, великодушием, щедростью, милосердием – но и трусостью, лицемерием, ложью.
  Во мне вот самом теперь живут двое, и я совсем не понимаю, кто из них лучше. Кого истинно уважают мои бригадные товарищи и любит милая Олёнка – а с кем вообще не стоит якшаться, во избежание боли, мучений и слёз.
  - юрочкин, ты больше к ней не ходи, - сказал мне малыш возле нашего дома, как будто всю дорогу об этом и думал. – И я к своей не пойду.
  - К кому это?
  - да к тётьке с девчонкой. Не нужны они нам, - он рубанул ладошкой по воздуху, отсекая всё лишнее от нашей семьи.
  - А вдруг им понадобится мужицкая помощь? они ведь совсем одинёшеньки в этом доме, на белом свете.
  Он пожевал губы, вздохнул: - ты тогда и меня бери, а ещё лучше мамку. Если что, она той сразу патлы повыдёргивает.
  Малыш говорил мне с особенной болью, как взрослый. И я её почувствовал, понял маленькое сердечко.

  Ну наконец-то я обрёл свою долгожданную ёлку!
  Развесистую – ветвей наверное около сотни, и все тяжеленные, гроздьями.
  Высокую – ростом под двадцать метров от грязного комля до зелёной макушки.
  В меру полноватую – пятьдесят сантиметров в деревянном диаметре, на котором густо отпечатались годы её половозрелой жизни.
  Такие ёлки обычно ставят под Новый год на площадях больших городов, областных центров. И её можно было бы пожалеть, приголубить: если бы отжившие ветви, вместе с иголками да шишками, не падали на крышу двух немощных стариков.
  В доме командовала чуть помладше сестрица, всё ещё бойкая на язык и на жесты: она то и дело взмахивала крылами халата, как курица, и кудахтала сначала о себе, а потом о соседях. Братец же её был совсем дряхленьким: почти слепым на один глаз, плохо ходячим без палки, двоюродным.
  Этих божьих одуванчиков сосватал мне Жорка Красников, поселковый трепач и балагур.
  - Юрик, - с выпученными глазами шепнул он при встрече на улице. – Только ты им сможешь помочь, потому что у вас бригада высотников. И поверь мне, что за магарычом дело не станет – там у них целая золотая кубышка где-то запрятана. –
  Насчёт денежек он, наверное, не соврал: все соседи болтали, будто старики получают огромные барыши за какие-то драгоценные акции – живут впроголодь словно плюшкины, и ходят по посёлку в лохмотьях. Но те же самые соседушки, не таясь, припугнули меня:
  - Ох, намаешься ты в этом сумасшедшем доме. У бабули уже маразм, слабоумие – и ей каждый миг чудится, что её обворовывают грабители и душегубы. Они с братом больше десятка раз вызывали капитана Круглова с милицейской собакой. И не дай тебе бог попасться в лапы этой безумной семейке. –
  Я мог бы слегка испугаться, и отказаться от предложенной стариками работы; но я уже давно знал, что люди часто недопонимают друг друга, потом отторгают сердцами, и напоследок наушничают, о настоящей правде не ведая.
  Поэтому со своими сомнениями пошёл к участковому капитану Маю, который всегда душой доверялся, но никогда головой не верил людям на слово. В его толстенной поселковой папке на каждого из нас – и честных работяг, и плутоватых хануриков – хранились жареные факты, улики и алиби. Единственное, чего не терпел Май в своей милицейской работе – это сводить у народа его отпечатки; он считал сиё действо особенным унижением человека, сродни собиранью какашек в медицинскую баночку.
  Прихожу к нему, словно сопливый юнец. Стоит за воротами у красной калитки, будто глыба чистейшего мрамора. А у ног кое-кто карусельно виляет хвостом, да повизгивает в предвкушеньи прогулки. И видно, что два товарища на речку собрались.
  - О, Юра. Здорово.
  - Привет и тебе, и Космосу.
  - Ты по делу? Надолго?
  - Я на минуту, накоротке. Мне тут предложили работёнку, и надо хоть чуток узнать о стариках, о хозяевах.
  - Ах ты, мой милый: даже не знаю что тебе рассказать. Люди-то они замечательные, радушные и хлебосольные – приголубят, накормят, а после и денег дадут на дорожку. Но раз в неделю у них случается приступ забвенья. Тогда они обвиняют весь посёлок в грехах, и пишут мне заявы на розыск.
  - Про эти шалости я уже слышал от доброхотов. Ты дай мне совет: какое-нибудь противоядие есть?
  - Только одно – ради бога не заходи в дом. Если пригласят выпить или покушать – то во дворе, под липой, там прекрасное место в теньке. Внутри сарая тоже не шуруди – пусть старуха сама инструменты выносит. И про пенсию не расспрашивай: вот тогда будет счастье, а не дорога в казённый дом.
  - Спасибо тебе.
  - Да не надо, деньгами отдашь.
  Май Круглов хохотнул во все лёгкие, и вторя ему, визгнул пёсик по прозвищу Космос.

  Я не обманулся в своих ожиданиях.
  Меня приняли очень желанно – возле той самой стариковской липы, которую, наверное, высадил добрый пасечник с медовым сердцем.
  Мы необъяснимым душевным чутьём сразу побратались с сестрицей и братцем, занравились. Может быть, я показался им шаловливым мальчишкой – сам такой улыбчивый да голопузый; и они тоже осветились мне словно майские солнышки, незамутнённо.
  По двору бегали три пёстрых курицы; и с ними замухрышка петух, качая туда-сюда красноватым поваленным гребнем. Скушно было хозяевам: для них тут свежайшая новость, если только курочка сдохнет. Вот тогда они вспомнят за накрытым столом, как высиживали её вместе с наседкой, потом откормили до жира, а теперь вот сидят-поминают в своих разговорах. И покажется им, будто то не съедобная кура была, убойка на мясо – а живой человек, проживший бок о бок свой век, и истерпевший со всеми печали да радости.
  А ещё они огородик тут держат. Им не для выгоды нужна овощная обуза, потому что они бы с большим удовольствием легли на диван, и поспали; но от подобной тоскливой ленцы недолго и крякнуть как утица. Когда вырастут овощи взрослыми, то пойдут по садовой тропинке прямо в дом строевым шагом, неся на плечах в корзиночном паланкине красавицу-ягоду.
  - Юрочка, миленький, да угостись ты ещё: вон огурцы ж, помидоры… - Я с утра уже дома позавтракал, плотно; но из вежливости перед сестрицей всё-таки схрумкал одного зеленца.
  - Хватит, товарищи. У нас впереди трудный день, и незачем набивать брюхо. Вы ведь хотите спилить эту ёлку?
  - Ох, Юрочка, уж так хотим, что нет мочи. Она ж нам, зараза, своими шишками всю крышу побила, а спадшие иголки наверху давно плесневеть начали. Сгниём ведь, миленький, спаси-сохрани.
  Сестрица почему-то помолилась на меня, а не в небеса; и братец незряче притронулся к кресту на груди.
  - Ну тогда, милые, уходите-ка подобру-поздорову. Я люблю работать один: чтобы в глаза не смотрели, и не попали под тяжёлую руку.
  - А что, Юрочка – неужель может на голову пасть? – испуганно спросила сестрица, задирая зоркие очи к самой ёлочной макушке, так что едва не теряя косынку с волос. Следом и братец покосился, пригибаясь к земле; словно бы мог разглядеть высокую крону в белой, для него непроглядной выси.
  - Вы не бойтесь, я не дам ей всей сразу упасть. Буду по кусочку отпиливать.
  - Отпиливай, Юрочка, по самому махонькому. А мы уж тебя вечером угостим от души.
  Ох, не нравятся мне все эти угощения – подумалось тревожно и стыдно; после них как-то и свою зарплату требовать грешно. Но делать нечего: не нам, приймакам, менять местный гостеприимный обычай.
  Махнув на стариков острой ножовкой, я тихо пошептался с ёлкой в птичьем гомоне сада-огорода, и полез наверх, всеми телесными крючьями цепляясь за ветви.

  Как вы думаете, братцы – какие слова я напел на уши упрямой ёлочке? – Да те же самые, что и вздорной бабе, не подпускающей мужика к своему обожаемому телу.
  Про то, какое удовольствие она испытает в этот почти смертный миг. Как я сначала острейшим инструментом снесу ей башку, а потом и всю остальную мотню, что находится ниже. Но это будет не смерть, не конечье – а лишь возрождение той же души в новом теле, на солнечной поляне средь зелёного луга, орошаемого прозрачными росами, грибными дождями, и ливнями.
  И она мне поверила: как верят все бабы в миг любовного ожиданья и ласкающей неги. Я, медленно подымаясь по веткам, стал срывать с неё облекающую игольчатую одежду, осторожно но ловко работая заточенной ножовкой. Чтобы толстые развесистые сучья не попали на крышу, я ловил их с-под острых зубьев левой рукой – и отводя в сторону, сбрасывал на оголённый комель перепутанных ёлочных корневищ. Может быть, мне это казалось: но думаю, что я немножко походил на засушенного Геракла, укрощающего располневшую гидру.
  - Ну как там, Юрочка? – заглянула за воротину сестрица; и тут же ополоуменно схватилась ладонями за покрасневшие щёчки:
  - Батюшки! Да что же ты с нею делаешь?!
  Среди большой кучи наваленных веток она была похожа на крохотного гномика, тем более с высоты; по-моему, у неё даже слёзы блеснули в подпухших глазёнках.
  Ещё бы: почти полвека прожить рядом с хвойной подругой, сродниться сердцами – а теперь вдруг расстаться навечно.
  Но мне её не было жаль:
  - Уйди, милая, с глаз долой! Плакать поздно – в раю обязательно встретитесь. –
  Я нарошно так ёрничал, чтобы возжечь в своей душе неугасимую отвагу: хоть ли спичками, или возвышенными словами – а быть может, самим пламенем Прометея. У меня даже печёнка справа заколола: настолько яво я вживался в роль спасительного героя, всемогущего подвигиста.
  Ну а по правде сказать – много ли мужиков на свете способны в одиночку схватиться намертво с двадцатиметровой елью? – в наш нынешний измельчавший век офисных клерков и кабинетных охранников, моднявых стилистов и губатых визажистов, стриптизёров, манекенщиков, метросексов?
  Да ни единого столичного хлыща, накачавшего протеиновые мускулы на пластмассовых тренажёрах! К такому героическому деянию, как и на защиту родного отечества, готовы добровольно сподвигнуться только истинные мужики – вроде моего доброго товарища Янки, вместе со всей нашей монтажной бригадой.
  И я, осторожно но залихватски передвигаясь вверх до самой макушки, хвастливо напевал под нос песню про высотников – которые из-под небес всем шлют привет.
  - Батюшки, Юрочка! Да что же ты с собой делаешь?! – едва не выпугала меня своим криком бабуля-сестрица, снова исподтишка заглянувшая за воротину. Хорошо ещё, что я крепко обхватил ствол ногами, а то бы мог и сверзиться вниз от её шепелявого визга.
  Я уже висел под самой макушкой, и две последние ветки в разные стороны торчали пугающим крестом над моей головой. Не мудрено, что свято верующая сестрица так устрашилась предстоящей Голгофы.
  - Сгинь, милая – и больше не возникай! Ты мне мешаешь.
  - ухожу-ухожу-пропадаю.., - только и расслышал я в ответ тающий шорох.
  Мне было удивительно приятно сидеть на самой макушке, и обозревать поселковые окрестности. Так, наверное, оборзевает какой-нибудь деляческий босс, патрон: глядя сквозь стеклянные окна и стены своего величественного небоскрёбного кабинета, он думает почти равнодушно – а не пристрелить ли ему из личного кольта вон ту мелкую букашку, что ползает у его ног по автомобильной парковке сияющих лимузинов.
  Теперь я понимаю, почему люди, сидящие выше всех, так загарживаются своей гордостью и захвастываются своим хвастовством. Просто рядом с ними нет никого на такой сногсшибательной высоте: тут они одиноки, бесприютны – и посему жестоки к насекомым букашкам.
  - Батюшки, Юрочка! Да что же ты с нами делаешь?! Сердце болит за тебя – слезай уже вниз.
  - Всё, сестрица. И ветки, и макушку я снёс. А остальное пусть завтра.
  Мне самому хотелось передохнуть. Сердце от восторга выполненной работы стучало как у спортсмена за золотую медаль – я чемпион, мне нет равных!; а то что завтрашний труд будет ещё тяжелее, опаснее – так распалённым мозгам не желалось о сём заморачиваться.

  Я перетаскал спиленные ветки на другой конец огорода, где одиноко торчал деревянный полуразвалившийся сральник. Причём, братец с сестрицей в меру своих сил помогали мне, от усердия всеобщего труда смешно надувая губы да щёки, и неловко егозя ветвями между картошкой и помидорами.
  - Юрочка, ты только не убегай сразу домой, - молила сестрица, поглядывая то на меня, то на окошки своего дома. – Мы ещё накормим тебя, обязательно.
  - Хорошо, милая, - милостиво по отношению к стариковскому гостеприимству соглашался я. – Но кушать будем все вместе, под липой.
  - Юрик, а чарочку? – с надеждой вылупил на меня слепые глазёнки восторженный братец. Он был уверен, что нальют и ему, и потом можно будет весь вечер рассказывать местные новости, слушать чужие байки, и вспоминать свою жизнь.
  - Не откажусь – но только без скандалов и драк.
  - Ну конешно, мы добрые люди. – Он был даже польщён моим мужественным намёком. – Хотя по молодости меня никто не мог удержать.
  - Ойёйёй, - насмешливо подхитнула сестрица, прислушиваясь к нашему взрослому разговору. – Тоже мне – страх господень.
  - А што это за подозрения? – от обиды ещё боле шепелявя прошипел братец. – Ты меня знаешь только сейчас, в штилевое время, когда мы сошлись вместе для старости. Но в юности нас с друзьями было не разволочь, вот как Юрку с монтажниками. От нас и девчата с бабами выли, и зрелые мужики прятались по углам.
  Хотелось рассмеяться над тем, как они пикировались былыми укорами да упрёками:
  - А жену-то у тебя сам молодой отбил!
  - А ты замутила с обыкновенным пьяницей! –
  Вроде бы серчают старики, и дуются друг на дружку: но вот если силой судьбы разъединить их навечно, то расплачутся, быстро зачахнут в тоске, и смерть к ним придёт раньше срока.
  Мы ушли от жаркого солнца в слегка прохладную липовую тень. Братец с сестрицей присели на невысокую широкую скамейку, которая как раз была впору их костлявеньким ссушенным жопкам; а я завалился прямо на траву, не чураясь всякой насекомой мошкары. Узрев через заборчик угощение на дворовом столе, в запертую калитку тут же подвизался и чуть пьяненький сосед, интимно пошептавшись со щеколдой словно со знакомой любовью.
  Но старички его не прогнали: им было даже приятно похвастать перед соседом новым занимательным гостем.
  - А я смотрю – вы всё пилите-пилите, никак ляжку себе не отшпилите, - грубовато пошутил соседушка, с гонорком подходя к нам, и ловко управляясь деревянной палкой да правой костяной ногой. Как видно, после тяжёлой травмы эта шутка стала для него самой ходовой. Люди ведь часто ёрничают над своими бытовыми и телесными неурядицами, чтобы не пасть в тоскливое уныние.
  - Вот балабол, - смешливо махнула на него ручками сестрица. – Когда б ни пришёл, а всё об одном и том же. Все свои байки по сто раз нам болтает.
  - Так ведь заметь: не для себя же, а заради развлеченья людей и животных. Я даже своей кошке, когда в доме кушать нечего, долго и вкусно рассказываю о колбасе. И поверьте мне на слово, что она очень этому радуется.
  - Болтун. Ты всю домашнюю животинку приморил с голоду – одна кошка-то и осталась. Как там хоть дочка в городе проживает?
  - А чего ей сделается? – муж кормит, и раздевает. Представляете совпадение: на восьмом месяце беременна – и живёт на восьмом этаже.
  - Удивительно, - с улыбкой хитреца встрял и я в разговор. – Через месяц её, конечно, переселят на девятый этаж. А рожать она будет на чердаке иль на крыше. -
  Соседушка с удовольствием рассмеялся, тем самым словно бы побратавшись со мной, чужедальним; и теперь уже без стеснения стал травить свои байки, даже скабрёзные. А мои старички, которые слышали об этом многажды, всё пытались насмерть его перебить, вставив свою личную историю, от коей у меня волосы дыбом поднимутся. Братец уже раз десять пробовал её разболтать заплетающимся от чарочки языком, а сестрица громко шикала, и махала на соседа руками, как на совсем для них чуждого проходимца.
  Ничего: когда я закончу работу и съеду, то они его снова приветят, нежно извинившись за равнодушье. Старики ведь плохо помнят обиды, зато трепетно пестуют в сердце случайную ласку.
  Метнулся озорной ветерок с одного на другой край нашего посёлка; и зацепив длинным хвостом низкую липовую ветвь, осыпал на меня кучку соцветий вместе с жующими букашками. Старички захихикали: их скамейка стояла у самого древа, у комля, и к ним в пазуху ничего не попало. А я, улыбаясь, вычёрпывал горстью из ворота всяческих насекомых, которые норовили удрать в глубину, потыкаясь до самого пуза.

  Домой я шагал, напевая под нос стишки почти собственного сочинения:
  - Кто понял жизнь, отныне не спешит, он за вселенной тихо наблюдает – как спит малыш, и как старушка бздит, зерно растёт и злоба в людях тает.
  - можешь назвать меня земляным червяком, но это совсем не твоё, а омара хайама, - тихо расползся по бетонной дорожке негромкий голосок от нашего крыльца. Маленький принц снова сидел на ступеньке с собакой, смиренно ожидая с работы своего прехитренного лиса.
  - Ты так просто произнёс имя великого Хайяма, словно бы это обыкновенный морской омар. – Я в самом деле очень удивился. – Откуда ты его знаешь?
  - а у нас учителка в классе постоянно стихи читает, - наивно признался мой малыш, хотя мог бы и повеличаться передо мной волшебными знаниями. – У неё в сумке целая тетрадка любимых поэтов.
  - Что – лазили и проверяли? – укоризненно покачал я глупой башкой, тем самым грубо обидев мальчишку.
  - я по чужим сумкам не лазю, сама показала. А ужин стоит на столе, разогретый, но уже холодный. – И уползая в какие-то огородные кусты вместе с Саньком, он ещё буркнул напоследок: - приходить нужно вовремя. –
  Рядом со мной в двух мисках сытно блестели подзаплывшим жирком вчерашний борщ и сегодняшняя каша с мясом; но мне особо не елось. Я чувствовал свою сердечную вину перед малышом, и скорбящая рана его неутолённой обиды жгла и меня. Как жалящая муха, которая села на живую кровь, и с наслаждением сосала нашу братскую непримиримость.
  Поэтому наскоро похлебав да пережевав свои миски, и даже не ощутив смака аппетитной еды для голодного брюха, я отправился к своему пацану за прощением. Собрал боевой рюкзачок с тёплыми вещами, кинул туда ещё и еды на три днёвки; а потом, помолившись родному дому, шагнул за порог. Где меня уже ожидали прохладные ветра обид, ненастные потоки оскорблений, и суровые обморожения штормовых разлук.
  Они вместе лежали на деревянной койке в недозревшем малиннике – мальчишка и пёс. Один вытянулся стрункой на тонком матрасике, сложив у пояса ручки; а другой лёгким брёвнышком валялся в его ногах, тихонько и виновато поскуливая.
  Гордый пацанёнок сразу же отвернулся к забору от шороха моих шагов; зато Санёк бросился за лаской, лизя мою протянутую ладонь. Он удивительно мудрый пёс – и свободно мог бы преподавать чувствительность в собачьем институте. Если б, конечно, не дворовое воспитание при наличии блох.
  - Ну что, блохастик – охраняешь своего синьёра-помидора? – пошутил я как вроде для пса. – Спроси своего хозяина, за что он надулся на меня – аж щёки покраснели.
  Но в ответ мне с лежанки только тяжёлое молчание, в три пуда весом. Для многих поссорившихся людей оно кажется неподъёмным, словно упитанный поросёнок – потому что его, брыкливого, почти не за что ухватить.
  - Видишь – твой рыцарь печального образа даже разговаривать со мной не желает. Поинтересуйся, пожалуйста – через сколько молчаливых дней мне к нему подойти?
  Вот же горделивая натура, вся в мамочку: пёс наш целуется, лизется с радостью – а мальчишке упрямому хоть бы хны, он и не улыбнулся моим пошлым шуточкам.
  И вот тогда я огорошил его по вихрастой голове самой тяжеленной жалостью, с которой может обратиться взрослый сильный мужик к малолетнему пацану:
  - Малыш – мне нужна твоя подмога. Один я там пропаду.
  Он тут же, резво, обернулся ко мне, пытливо вглядываясь повлажневшими мамкиными синёнками в мои обманчивые очи – не вру ли, не играю ль я с ним?
  - врёшь ведь, наверное. Зачем тебе, такому здоровому, моя помощь?
  Я пока ещё и сам не знал, что дальше придумать. Но почувствовав его великодушный, уже прощающий интерес, сразу постарался выкрутиться будто вьюн из садка: - Понимаешь, там в хозяевах совсем немощные старики, и за ними обязательно нужно приглядывать. Ведь если сверху полено в башку упадёт, то совсем мёртвый будешь – верно?
  - ну да. – Наконец-то он улыбнулся, как видно, вспомнив незадачливых джентельменов удачи. – А что мне их – привязывать верёвкой к себе?
  - Ну зачем же? – не надо. Ты их лучше подвяжи своим языком – болтовнёй, разговорами. Расскажи им про школу, и про личную жизнь с какой-нибудь симпатичной девчонкой: так чтобы у них больше времени не осталось ни на что другое, а только слушать тебя, раскрыв от удивления свои жёлтые клювики.
  - а я им буду туда червячков то и дело подбрасывать? – громко рассмеялся малыш, уже забыв и думать про нашу семейную обиду.
  - Ага, - облизнулся я хитрой улыбой прощёного хорька, понимая, что вслед за смехом все наши неурядицы канут в небытиё. – Так я договариваюсь со стариками насчёт твоей подмоги? не передумаешь?
  - не передумаю – всегда готов! – радостно ответил мальчишка, тут же зарываясь ладошками в калтышную шерсть нашего пса и в мои крепкие руки.

  На следующий день я сидел на верхних сучьях оскоплённой ёлки; и маялся – потому что случилась непредвиденная закавыка.
  Мощную электропилу, и все остальные инструменты, я сумел поднять на верёвошном канате – добрая сестрица подвязала мне их за большое спасибо. Также не составило труда завалить на ура! и первые пару метров еловой верхушки – там ствол толщиной всего-то с деревянную ногу приходящего соседа.
  Но дале начались трудности: ёлка-то к самому низу стала всё больше утолщаться, и уже к концу каждого реза, на выходе, остающийся без своей материнской опоры пенёк изо всех своих сиротских сил давил мне на шину пилы – как будто бы в отместку за то, что я лишаю его родного отечества, мамкиной сиськи. Так всегда бывает с ещё недозревшими детишками: они визжат и плюются, орут да кусаются – чтобы только не покидать навсегда тёплый уютный кров.
  Два раза мне ужасно серьёзно, до смертельной опасности, зажало пилу – так что я едва не сорвался на землю от мощных рывков обозлённой зубатки. И на этом пришлось завершать неудачный, обидный до слёз трудовой день.
  - Всё. Харэ. Простите, милые хозяева, но мне нужен помощник.
  - Юрочка, а мы не можем тебе подмогнуть? – с наивностью ребёнка заглянула в мои глаза сестрица, стыдясь того, что они с братцем такие немощные, почти никуда негожие. И братец тоже застенчиво соклонил головку набок, в надежде ярко прожить свои последние дни, и хоть на что-то сгодиться. Такими безответными тушками, наверное, фашисты в войну выстилали гать себе под ногами, проходя сквозь болота в поисках партизан.
  Но я не фашист; мне стало их жалко – пусть ещё поживут.
  - А что вы скажете, милые, если я завтра привлеку для работы своего озорного сынишку? – он обязательно справится.
  - Как? – удивилась сестрица. – Настоящего маленького ребёнка?
  В её чудном голосе прозвенело хрустальное изумление высшего, богемского накала: словно у акушерки, вытягивающей из роженицы одного за другим нескончаемых младенцев.
  - Да он уже здоровенный, с вас ростом. – Я нарошно преувеличил размеры своего задрипаного богатырька, чтобы успокоить волнение стариков.
  Но они почему-то тут же кинулись в дом, и сразу же выскочили обратно, громко хрустя своими коленными и тазобедренными чашечками. У них в охапочках стучали друг о дружку всякие кружки, блюдца, и прочие склянки – наполненные вкусными кондитерскими сладостями.
  - Юрочка, а как же его зовут? А что он больше всего любит? и хорошо ли учится в школе? –
  Они засыпали меня и очень важными, и совсем неуместными вопросами – словно бы намеряясь встречать иноземного гостя с тюрбаном на башке. Всё им теперь было интересно: возраст, цвет волос, вероисповедание, жизненный статус – а главное, мечтает ли он стать большим космонавтом?
  Мальчишкин авторитет даже подрос у меня на глазах, приподнявшись на целую ладонь над вихрастой макушкой.

  Ясным ещё вечерком, когда солнце жарить угомонилось, уже приготовив себе вкусный ужин с жёлтой яишницей – вновь пришедший сосед повёл нас рыбачить в небольшой ставок, в узенький затон нашей речки.
  - Юрочка, ты уж не дай им утопнуть, - взмолилась за воротами сестрица, как и все старики боясь остаться на свете одна-одинёшенька; а потом перекрестила всех нас напоследок.
  Трезвый соседушка шагал впереди по высокой траве, по еле заметной тропе, будто циркулем выворачивая на круг свою деревянную ногу: и его матерщинные спотыки да советы разносились по кудрявому бережку словно проклятья пирата.
  Сзади, сутулясь и вперивая лупатый свой взгляд прямо под ноги, брёл братец, очень похожий на престарелого грабителя с большой дороги. Неудивительно, что именно он вляпался в дерьмецо на травянистой обочине.
  - Фууу, - через минуту принюхался чуствительный сосед, шмыгая носом. – Кто это там набздел?
  - Да это я наступил на какашку, - застенчиво прошептал братишка, обтирая ботинок.
  - Вот же гады – где живут, там и серут! – Над тихой гладью реки разнёсся такой ядрёный перемат, что из его словесных дровишек можно было построить мосток.
  - Потише, пожалуйста – рыбку испугаешь, - попросил я соседа.
  Он оглянулся на меня кровожадным взором орла; но заветное место уже к нам приблизилось на длину плевка, и оскорблённый сосед только плюнул в сторонку.
  - Здесь! – Мы раскинули по бережку удочки.
  Я хоть и не сильно азартный мужик – не рыбак, не игрок – но сразу забылся обо всём остальном, когда вытянул на старую палку с крючком двух плотвичек. Мелочь, конечно: только если их хорошенько зажарить на подсолнечном масле, то они захрумкают во рту слаще царского яства.
  Обернулся похвастать – а шустрый соседушка уже подсёк некрупного язя на пойманного тут же кузнечика. В его очах горело пламя неутолённого восторга, какое бывает у заядлых игроманов, ловеласов, и прочих поэтов азарта; я подумал, что может быть это пустяшное развлечение только и держит его на белом свете.
  А вот сонному задрипанному братцу теперь стало всё равно, чем увлекаться: между ног у него, рядом с мокрым постыдным пятном на штанах, лежала початая, но ещё сильно недопитая бутылочка сельповской водки. Наверное, он выпросил её у продавщицы, когда мы заходили в магазин за белым хлебом для привады.
  Соседушка оглянулся на нас, удивляясь лёгкому похрапыванию; потом страстно помянул божью мать; и не подбежав даже, а на локтях подползя к бутылочке, тут же оприходовал её в три глотка.
  Вот так и закончилась наша рыбалка: удочки я забросил повыше на дерево, чтоб их не спёрли – а сам, положив на плечи обоих уставших товарищей, потащился в темнеющую даль. Было тяжко: они пьяно висли, иногда просыпались и дрались друг с дружкой, а доставалось всё мне. Но было и славно, потому что они тут же мирились, и все поцелуи с объятиями оставались на моих щеках и на шее.

  Дома, как всегда на крылечке, меня ждал серьёзный малыш с верным псом. Санёк как обычно бросился ко мне, лизя языком – а пацан просто по пацански протянул батьке свою ладонь:
  - привет.
  Его недетское пожатие показалось каким-то напряжённым, опасливым что ли. Словно бы я был чуточку наподдаче, и неизвестно, чего от меня пьяного ждать.
  - Добрый вечер, братцы, - улыбчиво подмигнул я домочадцам, миролюбиво сигналя всему свету, что трезв аки стёклышко. – Вы так и будете каждый вечер меня караулить?
  - мы закатом любуемся, - мечтательно посмотрел вдаль мальчишка, и пёсик весело поддержал его своим задним пропеллером.
  - Харэ любоваться – айда ужинать.
  Я фамильярно потрепал обоих за холку; и босиком прошлёпал в дом сначала к умывальнику, а потом и к кастрюлям со сковородками.
  За ужином Санёк был всё так же шустёр да радостен: он обгладывал каждую косточку словно дар небес, а его влажные глазёнки с высунутым языком явно благодарили меня за сегодняшний допуск к столу, у самого вельможного трона.
  Напротив: мальчишка вяло ковырялся в любимой жареной картошечке, и даже не выискивал особенно хрустящие шкварки. У меня так тоже случается, если назавтра предстоит какой-либо выдающийся день, отмеченный тяжёлой печаткой смекалки и трудности.
  - Что, малыш – не кушается?
  Он поглядел пытливо, но открыто: - вот ты назвал меня малышом. И я теперь ещё больше о себе думаю – получится ли помочь тебе? а вдруг не справлюсь? -
  Другой бы на моём месте расхохотался пустым детским сомнениям – да чего там! делов на три копейки!
  Но я сразу прикусил язык, вспомнив свои поначалу нелепые, и даже комические вливания в трудовые коллективы, где властвовали новаторы грандиозных свершений и герои заработной платы. Они тоже, гордо задрав подбородок да свысока поплёвывая по сторонам, презренно смеялись над нами, малолетками, едва вступающими во взрослую жизнь. До той поры, конечно, пока мы как новые герои не отправляли их в замшелое небытиё.
  Оставив в покое недоеденную котлету, я с азартом поспешил к школьной этажерке: в моей голове появилась гениальная мысль озарённого математика. Не зря же в детстве моя учителка с горделивым огорчением говорила – ах, Юрочка, как жаль что умная башка дурачку досталась.
  - Малыш – а давай-ка мы с тобой разложим по цифиркам нашу завтрашнюю работу, и применим к ней все законы высокой науки!
  - как это? – У него загорелись глазёнки: он ещё не понимал куда и зачем, но ясно узрел в моей душе пламень джорданобруновской веры. И сам стал готов к жертвоприношению. – Юрочкин, а это больно?
  - Напротив: это очень занимательно. Когда начинаешь применять к жизни законы высшего разума, то ни о чём другом уже не думаешь. Нет никакого страха перед судьбой, любовью, работой – а есть только удовольствие от познания мира, и своей личной души… Ну ты же меня понимаешь, мой Санчопанса?
  Изо всех моих пафосных слов пацанёнок отчётливо разобрал только упоминание донкихотовского дружка, потому что мы его вместе читали; и восторженно, чуточку смущённо поддакнул: - ага. Но ты не бросишь меня завтра одного?
  - Никогда – даже в вечности. – Я вдруг яво уверовал, что любящие люди вместе остаются даже на небесах, когда черти и ангелы рвут их души в разные стороны, а бог с дьяволом плачут от умиления чужого сердечного соития. – Айда на улицу, я тебе всё покажу. –
  Закат уже был темноват, а может, и вообще даже чёрен: я с азартом поджёг фонарь над крыльцом. Тот сразу заполыхал, разнося искры по траве, по кустам - так что показалось, будто бы мы стоим на тлеющем пожаре. И всякие разные ночные мотыльки, то и дело задевающие своими острыми крыльями пламя, придавали нашему предкрылечью облик языческого капища – в центре которого истуканом высилось абрикосовое деревцо, мой алтарь математики.
  - Смотри, малыш: представь, что наша абрикоска это высоченная ёлка! идол окружающей жизни. И мы с тобой должны свалить её по кусочкам, не разгневав яростных небесных богов – Велеса, Перуна, Сварога. Но особенно мощно и жестоко нашей ёлкой управляет Ярило-солнце, которое может и сжечь за непослушание канонам.
  - а какие у нас канонды, Юрочкин? – тут же спросил мальчишка, восхищённо путая буквы.
  - Самые главные законы математики в том, что пифагоровы штаны на все стороны равны – что биссектриса это крыса, которая бегает по углам и делит угол пополам – и ещё про гипотенузу, в сумме кубика-рубика дающую слияние двух катетов!
  Я то ползал, то бегал, пуская слюну от волнения крови, и как бешеная собачонка прыгал на карачках вокруг бедной абрикоски – которой, наверное, с испугу и хотелось бы удереть, удрать от меня, но она не могла из-за предержащих корней. Точно так же волхвы, великой верой вызвавшие буйство толпы, трусливо пугаются своих бесноватых фанатиков, уже более не имея власти над ними, безудержными.
  - Ты меня понял, малыш?!
  - ни капельки, Юрочкин, ни единого словечка! Но ты так красиво говоришь, что я тебе верю.
  - Пойдёшь со мной без тревоги?
  - пойду, и даже не пукну.

  Не обманул, пострел.
  Верный своему честному пионерскому слову, он уже с семи утра стоял насбруенный в нашей кухоньке, топал копытами, и торопил меня своим весёленьким рыготаньем:
  - юрочкин, ну ты прямо как маленький! Чего ты всё носом тычешься то в зубную пасту, то в миску с борщом? Уже давно пора было умыться да поесть – нас же люди ждут.
  - Да эти старенькие люди сами ещё не проснулись, - огорчённо огрызался я, уже жалея, что пригласил пацана на работу. – Нам вообще можно приходить после обеда, потому что там всё зависит от нас, от меня.
  - вот ещё нашёлся герой, а штаны с дырой, - лихо унизил он славу отца маменькиной насмешкой. – Ты бы ещё назвал себя звёздным командором посёлка. -
  Мы совсем недавно всей семьёй посмотрели сагу про звёздных вояк, и сыну ужасно не понравился главный из них, болтун и воображала.
  Честно скажу: я хоть и держался нарочито спокойно, как пушкинский каменный гость – но внутри у меня наполовину кипело, так что можно было и обкакаться от повышения желудочной температуры. Не за свою жизнёнку я трясся – за сына. Если бы с ним что случилось, то мне б оставалось только следом, вниз головой. И не пред собою я мучился, тайный предатель – а перед Олёной. Так наверное, отец-бригадир, втайне от матери взявший своего ребёнка на высотный монтаж, то и дело хватает его за ручки широкими ладонями, прижимает к своему животу русую головёнку, и стыдливо шепчет, оглядываясь на брезентовых крепких товарищей: - будь рядом, один никуда не ходи, осторожничай. – А в очах всё равно полыхает гордость от восторженных криков – ура! бригадир нам нового монтажёра родил!

  - Юрочка, да неужели это он – твой сынишка?!., - всплеснула бабуля руками, едва мы переступили за калитку её дома, и бросилась целовать пацана то в лоб, то в темечко, а потом и туда где родимчик-пупок. Она будто увидела чудесного негритёнка – впервые за сто лет на своём подворье. – Да как же он такой большой у тебя получился?!
  - котлет много ем, - грубовато буркнул малыш, уворачиваясь от беззубого маленького рта. Он с крупным неудовольствием солидного мужичка посмотрел на меня: предупреждать, мол, надо – я б слюнявчик надел.
  - Конфет? – радостно переспросила бабуля. – Да я для тебя, мой миленький, целое гузно приготовила – и с шоколадками, и с карамельками, и вафельные батончики. Всё, чего пожелаешь!
  Дверь дома отворилась, словно сезам сказочной пещерки: и из неё не спеша выполз подслеповатый братец, неся на трясущихся руках большое стеклянное блюдо. А в нём высокой горкой были навалены самые разнообразные кондитерские сладости – от мармелада до пастилы, от щербета до шоколада. Ну и конфеты, конечно – куда же без них.
  Я сразу узрел, как округлились глазёнки у пацана; и сняв с головы лёгкую кепку, накрыл ею волшебное блюдце. Чудесный огонь золотых фантиков тут же подтух, скукожился в сахарный пепел. – Никаких угощений до окончанья работ. Мы ведь с тобой монтажники, малыш – а не ленивые обжоры.
  - да я и не собирался. – Он нарочито стянул свою курточку, закатал рукава на рубашке. – Показывай, где твоё дерево.
  Вид у него сей миг был такой, словно бы он один готовился валить нашу ёлку, а я у него в подмастерьях, в ненужниках.
  - Мальчоночка, ну ты хоть парочку печенюшек проглоти, - сладким елейным голоском прошамкал-пропел уважительный братец.
  - потом, дедушка, всё потом, - отрывисто, как и полагается бригадиру, сказал мальчишка, и отвёл рукой блюдо. Он широкенькими отцовскими шажками двинулся за угол дома, за высокую воротину огорода.
  И вот тут у него слегка подкосились коленки. Он чуть испуганно встал, с трепетом озирая то призрачное абрикосовое деревцо, над которым мы вчера так смешно колдовали, и потешались у себя дома.
  Ёлка ведь поначалу была плохо видна из-за крыши: ну торчит – ну суковатая – и светло встречают нас дедуня с бабуней. А теперь вдруг она показалась нам во всей своей поднебесной вышине и слоновьей толстоте, так что сразу у сынишки возник трудный вопрос:
  - юрочкин, а ты точно сумеешь её отпилить от Земли?
  Он произнёс это так космически, словно бы деревянные корни были приварены сваркой к земному ядру.
  И я твёрдым голосом командора ответил:
  - Смогу. Глаза наши чуточку побоятся – а руки всё сделают.
  - да нет, Юрочкин, ты не думай; ты мне только подсказывай, чтобы я не ошибся. – Маленькие коленки уже гордо выпрямились, подбородочек вознёсся от толстенного комля к узенькой вершинке. – Мы ведь оттуда начнём, с тонкоты?
  - Точно, с тонкоты. – Я нагло, как на почётном фото, положил мощную пилу на крепкое плечо – и сынишка сразу разулыбался такой неудержимой силе.
  - Смотри, малыш – объясняю и показываю, чтобы ты всё понял и не пугался за нас. Высота этой ёлки девятнадцать метров, а я привяжу тебя к яблоньке в тридцати – и ни ёлка, ни с неё, никаким образом до тебя не достанут. Я тоже не смогу упасть, потому что буду привязан вверху монтажным поясом. Мне только нужно, чтобы ты с земли натягивал макушку тонким канатом – а то мне на выходе зажимает пилу. Понимаешь? Не боишься? Поможешь?
  - помогу, - тихонько сказал мальчишка; и сразу за его спиной громко заголосила сначала бабуня, а потом и её чуть нетрезвый дедуня:
  - Юрочка, да что же ты творишь над мальцом!? да как же можно доверять махонькому такую работу?! да куда ж смотрит наша милиция во главе с капитаном!!
  Но вдруг рядом со мной прозвучал пацанский голосок, от которого я ранее не слышал подобных режущих слов:
  - а ну-ка цыц, вашу мать! Выйдите немедленно за ворота, и до конца работ не отсвечивайте! Мы сами вас позовём.
  Когда дверца за плачущими стариками закрылась, мы её привалили ещё и бревном; а потом сын застенчиво извинился: - прости, Юрочкин, но так было надо.
  - Понимаю, - ответил я, не переча герою.

  Самым важным теперь было начало. Если бы нам с малышом удалось без неприятностей и потерь, без нервов и слёз, смести с макушки первый самый трудный кусок, то дальше вся наша работа покатилась бы как по маслу, да ещё и сама смазанная майонезом.
  И поэтому я стал особенно неспешен, воодушевлён и спокоен – гляди, сынок, как умеет твой батька.
  Я залез с верёвочным канатом на вершину, спустил вниз узелок – привязывай инструменты, малыш – и подняв электропилу с ручной ножовкой, развесил их для удобства на остатках сучьев. Потом, подвязав один конец каната за макушку, я снова сполз на землю, и отдал другой кончик верёвки своему пацану, наглухо обвязав сынка в один кокон с крепкой далекостоящей яблонькой.
  - юрочкин, а ты меня любишь? – В его глазах, словно у агнеца закланного, загорелось желание жертвовать ради меня, и ради нашей любви.
  - Обожаю, малыш – беру за хвост и провожаю. – Мне было сейчас не до сентиментов, я внушал волю к победе. – Но отвязываться от яблоньки строго запрещаю. По-нят-но?
  - по-нят-но! – трепетно прохихикал цыплячий фальцет, и напрягся, сводя голос с руками в напряженьи верёвки.
  Я снова залез на макушку; обвязался за сучья монтажным ремнём; нажал на гашетку электропилы – и попёр режущей цепью вовнутрь, выгрызая из годовых колец всяческих жучков, червячков, короедов, угнёздившихся в этой ёлке за её столетнюю жизнь. Краем глаза я, конечно, приглядывал за мальцом, у которого вся симпатичная мордочка полезла на лоб от гнусных визгов железа, от скрипа с кряхтеньем. Но как бы ему не было тяжко душой, он с усилием проникновенного детства всё равно продолжал тянуть за верёвку – спасая своего отца, родину, и всю Землю.
  Тут, пока я всё это рассказывал, древесина подпиливаемого пенька треснула, и он стал заваливаться от натяженья верёвки.
  - юрочкин! Падает!! – испуганный крик малыша разнёсся по нашему огороду, зацепившись за прутья соседской ограды.
  - Тише, тише – всё нормально. – Я отвязал канат, закрепив его за следующий ниже сук. Потом допилил ножовкой повисший на коре пенёк; и приподняв над головой эту уже неопасную деревяшку, с возгласом – ура! – сбросил вниз.
  - уррр-рааааа!!! – отважно поддержал меня воодушевлённый сын.
  А смотревшие в окна, и трясущиеся от страха дедуня с бабуней, благополучно перекрестились – окончательно уверовав, что бог на нашей стороне.
  Дальше, в общем-то, и рассказывать не о чем. Мы с сыном, поднакачав в себе мышцы и навык, пилили все остальные куски спокойненько. И без зазрения совести – чутко сознавая, что освобождённая душа старой ели теперь уютно вырастет на новом, более удобном для неё месте.
  Единственная заморока случилась, когда нам пришлось валить воедино последний нижний пятиметровый комель. На нём уже не оставалось сучьев, а моя задница не могла висеть в воздухе – поэтому мы вынуждены были глушить его сразу весь, намертво.
  - юрочкин, я боюсь! – вдруг почему-то заканючил расстроенный пацан, который уже не ждал трудностей.
  - Надо, малыш – надо. Заработанные деньги нужны на мамкино платье, и на сарафан для сестрёнки. Они ведь у нас выросли, а до сих пор ходят по дому в каких-то подгузниках. –
  Комель падал на пацана будто небоскрёб в землетрясениях. Сынишка сжал губы, закрыл глаза, а по его щекам текли слёзы. Он не мог рассчитать высоту падения этого всемирного бедствия, и был уверен, что оно падает на него.
  - Почему ты не бросил верёвку, малыш? – он бы убил тебя, Юрочкин. – А если б тебя? – я надеялся, что ты меня спасёшь.
  - Вытрись – негоже такому герою ходить в соплях.
  И он, улыбнувшись сквозь слёзки, радостно подтёр нос ладошкой.

  Поздним вечером, когда село солнце, а в желудке после общего ужина было по горлышко сытно, я отнёс приснувшего малыша в дедулькину да бабулькину хатёнку, и уложил спать. Потом мы с сестрицей да братцем, и с пришедшим соседом-хромоножкой, развели на подворье костерок – небольшой, в десять звёздочек искр – и сели вокруг, чтоб беседовать.
  Говорили помалу: всё больше мечтая о чём-то, да прилипнув глазами к огню – а луна над нами походила на единственную фару небесного мотоциклиста, которому она подсвещала млечный путь среди темени космоса. И мы думали, что не бог ли там сам за рулём двухколёсной своей колесницы.
  Ближе к полуночи совершенно секретным образом, словно диверсионный отряд в мягких тапочках, на небе собралась целая рота вооружённых дождём облаков. А потом, нацепив на себя парашюты, пролилась кропотливо и нудно, как видно, нарочно затянув свой шпионский прыжок в фиолетовом мраке. Стрекотавшие прежде сверчки присмирели, напуганные свинцовыми каплями оркестрового марша; и после уж вовсе – когда грянул победный гром со сполохами огненных молний – то трусливо попрятались за мокрыми штыками колючих акаций.
  Мне не спалось. Не из-за погоды, или там новой сутулой кровати; а потому что больные физической немощью, старички полусонно – в тревожном забытье – кряхтели, сопели, и тихонько постанывали, видя то ли сны, или днём надуманные себе ужасы. Я даже, встав, подошёл к сильно храпевшей сестрице, и снял чёрного паука с её одеялки. Она успокоенно повернулась на бочок; стянулся платок с её головы; а паук на моей ладони подумал, что более не станет пугать эту бедную старушонку.

  Утром они провожали нас с малышом.
  Не плакали, нет – чего ради, живём-то рядышком; а только мы все крепко обнялись перед дорожкой. Даже деревянный сосед, казалось чужой, уткнулся мне в грудь и слегка посопел туда носом. А старички так вообще глядели глазами больной собачонки, прежде убогой, на минутку счастливой, и вдруг теряющей снова хозяина.
  Но не плакали, нет. Может, все слёзы из них уже истекли за долгие проводы душевных находок-потерь. Или просто они понимали, что разжалобить нас с малышом, молодых да верстающих жизнь, тихой песней тоскливой уже невозможно. И я со стороны себя вижу, как легко ухожу я от них по высокой траве – а ещё дальше впереди, раскинув ручонки к небу и к солнцу, бежит мой сынок, паруся под ветер голубоватой рубашкой.
  ОН у меня внутри живёт, и мне покоя не даёт; он удивительный герой – романтик, плут и доброхот. Мечтой искрит его башка, и я боюсь исподтишка, что пуповину разорвёт –
  И нас в бессмертье унесёт.